Джессика Соренсен Год, когда я стала Изабеллой Андерс Серия: Саннивейл - 1

Внимание!

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления!

Просим Вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды.

Переводчик: Юлия Корнилова

Редактор: Анастасия Роскостова

Вычитка и оформление: Юлия Цветкова

Обложка: Анастасия Роскостова

Переведено специально для группы:

https://vk.com/bb_vmp

Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Глава 1

Я довольно преуспела в том, чтобы все считали, будто я не от мира сего, и в основном меня это устраивало. Но жизнь была бы чуточку легче, если бы мои родители и сестра тоже следовали моим принципам. К сожалению, их стиль больше напоминает шоу «Оставьте это Биверу [1] ». Моя мама — воплощение Стэнфордской домохозяйки [2] на допинге. Она может испечь торт, прибраться в доме, организовать сбор средств для нашей школы и убедиться, что мы с сестрой делаем домашнее задание, при этом выглядя идеально.

Для большинства людей мой папа — идеальный муж и отец. Он работает в городе и занимает должность вице-президента в одной компании. Он получает приличную зарплату и, как и большинство людей, работающих в городе, имеет высокий статус в обществе и дает моей матери все, что она пожелает.

Еще у меня есть старшая сестра Ханна. Подрастая, Ханна была звездным вундеркиндом. С дошкольного возраста и до первого класса она участвовала в конкурсах красоты и выиграла так много корон и трофеев, что родители выделили для них специальную комнату, и это значит, что у нее две спальни. Став старше, она занялась модельным бизнесом и даже снялась в рекламе какого-то роботизированного устройства, которое должно было сделать волосы «послушными и шелковистыми». Мои родители всегда хвастались ею на рабочих мероприятиях и общественных сборищах.

Старшая школа — это то место, где Ханна, по мнению многих, действительно расцвела. Она увлеклась макияжем и модой, а уверенность в себе и красота помогли ей подняться на высшую ступень социального статуса. Она стала президентом студенческого совета, главной чирлидершей и королевой Саннивейла: титул вручался одному счастливчику-старшекласснику, который получал роскошную корону, бесплатный ужин в клубе в течение года, привилегию прокатиться на лодке во время парада «Солнечных дней Саннивейла» и стипендию.

А теперь обо мне: мешковатая одежда, любительница манги, начинающий художник комиксов и, в дополнение к нашей семье, зомби-энтузиаст. Быть другой было бы прекрасно — в каждой семье должен быть чудак — но моя не очень-то принимает тех, кого они не могут понять, включая их собственную дочь. Когда я училась в средней школе, моим самым большим достижением стал свой собственный блог, для меня это был способ выбросить из головы все, что в ней не укладывалось.

Однажды я обыграла всю округу, включая ребят из школы, в соревновании по свободному броску мяча в баскетбольное кольцо. Но когда происходило подобное дерьмо, это всегда вызывало одну и ту же реакцию у моей матери:

— Ты такая оторва. Когда ты будешь вести себя как девочка?

Много времени у меня уходит на чтение, еще я крашу волосы в разные цвета (сегодня у меня зеленые пряди!) и рисую комиксы с участием крутых женских персонажей, которые не боятся быть самими собой, именно так я и стараюсь жить. Однако трудно найти людей, которые могут понять истинную меня. Я живу в своей маленькой скорлупе, как изгой. Иногда мне кажется, что я едва могу дышать, как будто стены давят на меня. Больше всего я боюсь, что умру в этой проклятой скорлупе, причём, вполне возможно, от удушья.

— Почему ты не дышишь? — спрашивает меня мама через длинный обеденный стол.

Я задерживаю дыхание еще на несколько секунд, прежде чем сделать оглушительный выдох.

— Мне просто интересно, сколько времени потребуется, чтобы умереть от недостатка воздуха. — И заметит ли кто-нибудь, если я упаду замертво за кухонным столом.

Она смотрит на меня равнодушно, потом качает головой и переводит взгляд на моего отца.

— Иногда я действительно не понимаю ее. — Она разрезает курицу, впиваясь в мясо с такой силой, что нож царапает тарелку. — Нет, беру свои слова обратно. Я ее совсем не понимаю.

Ханна фыркает от смеха, когда ее наманикюренные ногти нажимают кнопки на телефоне.

— Никто не понимает. Спроси любого в школе.

— Эй, некоторые люди меня понимают, — возражаю я, вонзая вилку в салат. — Клянусь, это правда.

Она смотрит на меня, приподняв брови.

— Назови хоть одного человека. Уборщица не в счет.

— Я и не считала уборщицу, — говорю я, жуя салат. Никогда не понимала, почему моя сестра так ненавидит меня, но с тех пор, как мы начали учиться в начальной школе, она взяла на себя миссию мучить меня так сильно, как только сможет. — Хотя Дел довольно крутая.

— О Боже, ты ненормальная, — усмехается она. — И я знаю, что у тебя нет друзей, так что не притворяйся, будто они существуют.

— То, что люди, с которыми я общаюсь, недостаточно круты для тебя, не значит, что их не существует. — Я спокойна. Совершенно умиротворена. Ленивая река в жаркий летний день. Потому что если я не буду таковой — если потеряю контроль с Ханной — мою задницу отправят в комнату без десерта. А десерт я люблю почти так же сильно, как и мангу.

Ханна театрально закатывает глаза.

— Ты такая жалкая. По крайней мере, признайся, что ты одиночка, и избавь себя от неловкости притворяться, что ты не неудачница.

Я прикусываю язык, чтобы не сболтнуть что-нибудь, что может навлечь на меня неприятности, и напеваю в голове прекрасную песню про сладкие угощения.

Торт «Орео». Мороженое с печеньем. Клубничный чизкейк.

— А знаешь что? — Ханна кладет телефон на стол, и, когда она злорадно улыбается мне, я понимаю, что она собирается сказать что-то, что приведет к неприятностям, от которых меня не спасет даже моя сладкая песенка. — Беру свои слова обратно. Может быть, уборщицу можно и посчитать. Ты же ешь все свои обеды в кладовке уборщицы, верно?

— Нет, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — И ты знаешь, что я этого не делаю, ведь ты игнорируешь меня каждый день во время обеда.

Ее улыбка становится шире при звуке моего резкого тона, потому что она знает, что выиграла, что я вот-вот потеряю хладнокровие. Она шевелит губами, беззвучно произнося «неудачница».

Я медленно выдыхаю, а потом набиваю рот курицей.

Сникерс. Шоколадное печенье. Муравейник.

— Ой, подожди! — Восклицает Ханна со смехом. — Я помню, как ты пару раз тусовалась с этой ненормальной, которая всегда носит разные туфли. Я думаю, что ей нравятся девушки… — она постукивает пальцем по губе. — Подожди-ка, она твоя девушка?

Я больше не могу это контролировать. Проглатываю курицу и роняю вилку.

— Оставь Лану в покое. Она хороший человек, в отличие от тебя, — я понижаю голос и произношу прозвище, которое, как я знаю, она ненавидит. — Суперсучка.

— Мам! — Восклицает Ханна, хлопая ладонью по столу и опрокидывая солонку и перечницу вместе с маминым бокалом вина. — Иза назвала меня сукой.

Мои отец и мать смотрят на устроенный беспорядок на хрустящей льняной скатерти, а затем мама сердито глядит на меня.

— Изабелла, иди в свою комнату, — говорит она, выбираясь из-за стола.

— Но я ничего не сделала. — Я стараюсь не хныкать, потому что это только разозлит ее еще больше. — Ну, ничего такого, чего бы не делала она.

— И ты не получишь никакого десерта, — говорит она, игнорируя мои протесты и шагая к кухонной двери.

— Мне очень жаль, — говорю я как можно спокойнее, — но она назвала меня неудачницей.

— Ты такая лгунья. — Ханна откидывает свои светлые волосы с плеча и улыбается мне, когда никто не видит.

Мама смотрит на отца таким взглядом, словно говорит, что это его забота, потом хлопает ладонью по двери и выскакивает из комнаты.

— Изабелла, мама велела идти в свою комнату, так что иди, — говорит он словно робот, будто отрепетировал эти слова. Он избегает смотреть мне в глаза, уставившись в свою тарелку. — И никакого десерта.

Он редко смотрит на меня, и я никогда не понимала почему. Однажды я спросила его об этом, но он сделал вид, что ничего не слышал, и поспешно вышел из комнаты, оставив меня делать собственные выводы. Мое сверхактивное воображение породило довольно много граничащих с безумием идей, начиная от того, что он думает, что я выгляжу как отвратительный зверь, до того, что он боится, что я тайно обладаю сверхспособностью превращать любого, кто встречается со мной взглядом, в труп.

Зная, что отец ни за что не уступит моему наказанию, ведь мы уже сто раз оказывались в подобной ситуации, я встаю.

— Ладно.

— И извинись перед сестрой, — добавляет он, все еще глядя на свою курицу, как будто это самая очаровательная вещь в мире.

Только когда я поворачиваюсь спиной к Ханне, я бормочу:

— Извини. — Иначе ее ухмылка сведет меня с ума.

Когда иду к выходу, мама возвращается с полотенцем, чтобы убрать беспорядок вместе с блюдом кексов «Красный бархат».

— Почему ты все еще здесь? — спрашивает она, ставя поднос на край стола.

С тяжелым вздохом я прощаюсь с кексами и покидаю столовую, пытаясь убедить себя, что они, вероятно, на вкус как жженый картон, хотя мама выиграла кулинарную награду за свои чертовы вкуснющие кексы.

Час спустя я растягиваюсь на кровати в окружении домашних заданий, блокнота и нескольких моих любимых романов. My Chemical Romance играет из стереосистемы, я открываю балконные двери, впуская внутрь теплый майский ветерок. Я все еще пытаюсь убедить себя, что мои родители не ненавидят меня. Что весь их гнев и горечь по отношению ко мне просто из-за того, что они меня не понимают.

Что их гиперлюбовь к моей сестре не имеет ко мне никакого отношения. Но это так тяжело, когда папа даже не смотрит на меня, и каждый раз, когда мама заговаривает со мной, она либо заставляет меня замолчать, либо говорит, какое я разочарование.

Я лежу в постели, погруженная в свои мысли, пока в животе не начинает урчать. Боже, как бы я хотела хотя бы попробовать эти кексы. Но если меня поймают, когда я пробираюсь на кухню, мне надерут задницу. Возможно, это того стоит, потому что, серьезно, у моего тела вот-вот начнется приступ нехватки сахара.

Уф!

Я скатываюсь с кровати и словно зомби медленно ползу по полу к своему комоду.

— Надо... взять... сахар...

Добравшись до комода, я поднимаюсь на ноги и роюсь в верхнем ящике в поисках старых конфет на Хэллоуин, которые припрятала там несколько месяцев назад. Я нахожу наполовину съеденный пакетик желейных драже и наполовину съеденный шоколадный батончик без обертки и съедаю все вместе.

Оказывается, шоколадный батончик в составе имеет добавку миндаля. Я на мгновение застываю, поняв, почему он был съеден только наполовину.

— Мерзость! — Ищу глазами мусорную корзину, чтобы выплюнуть его, но понятия не имею, где она, поэтому выхожу на балкон и выплевываю полный рот конфет через край.

Мне требуется около двух секунд, чтобы понять, насколько глупой была эта идея по трем разным причинам:

1. Моя сестра болтается на подъездной дорожке, которая находится прямо под моим окном.

2. Шоколад, который я выплевываю приземляется ей на голову.

3. Она разговаривает с нашим соседом, Кайлером Мейерсом.

Кайлер Мейерс. Что я могу сказать о нем, кроме того, что он великолепный, популярный, звездный квотербек и к тому же умный парень? Он ходит на курсы по подготовке к поступлению в университет и его средний бал равен четырём. Я влюблена в него с восьми лет, и однажды он остановил приспешников Ханны, когда они приставали ко мне во время перемены.

— Эй, просто оставьте ее в покое, — сказал он, наткнувшись на нас на спортивной площадке.

Они поймали меня в ловушку на вершине горки и угрожали столкнуть вниз. Ничего особенного, если бы не огромная грязная лужа в конце. Каким-то образом Ханне удалось отпугнуть всех остальных детей, так что вокруг не было никого, кто мог бы засвидетельствовать то, что должно было произойти.

Ханна скрестила руки на груди и подняла брови, глядя на Кайлера.

— Почему ты заступаешься за нее, Кайлер? Она неудачница. — Она шагнула к нему и захлопала ресницами. — Как насчет того, чтобы вернуться к игре в футбол со своими друзьями и оставить нас в покое?

Кайлер посмотрел на меня, затем обвел взглядом пустую площадку. На мгновение мне показалось, что он собирается сбежать, но потом он обошел Ханну и ее друзей и протянул мне руку.

— Иза.

Я взяла его за руку, и он помог мне подняться. Когда за мной гнались, я упала и ободрала колени, но почти не чувствовала боли, когда он взял меня за руку и повел прочь с площадки.

Он отпустил мою руку только тогда, когда мы оказались на безопасном расстоянии от них.

— Ты в порядке?

Не в силах промолвить и слова, я кивнула.

— Ты должна постараться держаться от нее подальше, — сказал он, оглядываясь через плечо на Ханну и ее команду, которые нацелились на новую жертву.

— Ладно. — Мне удалось выдавить из себя одно слово, и я очень этим гордилась.

Он улыбнулся мне, прежде чем вернуться на поле, чтобы играть в футбол, не обращая внимания на то, как много значил для меня его добрый поступок. Это был первый раз, когда кто-то заступился за меня. Когда-либо. И с тех пор я влюблена в него.

Я знаю, что мое увлечение никуда не денется, но, наверное, я жажду наказания. В глубине души я понимаю, что на самом деле не люблю Кайлера, тем более что иногда он делает вещи, которые заставляют меня ненавидеть его.

Но детская площадка — не единственный случай, когда он сделал что-то хорошее для меня. Было кое-что еще, что не давало мне покоя.

Когда я училась в восьмом классе, он подарил мне розу на День Святого Валентина.

— Эй, Иза, у меня есть кое-что для тебя, — сказал он, направляясь ко мне через парковку средней школы.

Я замолчала, когда он произнес мое прозвище, и судорожно уставилась на него с половинкой пирожного во рту. Он был на год старше меня, и я не могла понять, почему он разговаривает со мной. Я была не только младшей сестрой Ханны — неудачницей — но и училась в средней школе, а он — в старшей.

— С Днем Святого Валентина, — он протянул руку, его пальцы обхватывали стебель красной розы.

Я осторожно перевела взгляд с розы на него и проглотила пирожное.

— Это что, розыгрыш?

Усмехнувшись, он откинул с глаз каштановые волосы.

— С какой стати мне тебя разыгрывать, Изабелла? У меня нет для этого причин.

Мои внутренности задрожали от звука моего имени, слетевшего с его губ. В последний раз он общался со мной, когда я училась в третьем классе, и он запретил некоторым своим друзьям приставать ко мне, включая Ханну.

Мой взгляд метался по почти пустой стоянке, пока я искала светловолосую девушку, прячущуюся где-то и смеющуюся до упаду.

— Это моя сестра тебя подговорила?

Он быстро покачал головой.

— Клянусь Богом, это не розыгрыш. Я просто хотел сделать тебе приятное.

Я все еще не брала розу, боясь, что в тот момент, когда приму его подарок, моя сестра покажется и будет долго смеяться надо мной. Зная ее, она, вероятно, взяла бы с собой своих суперстервозных подруг из группы поддержки, которые были бы готовы сфотографировать мое унижение.

— Иза, — он наклонил голову, чтобы посмотреть мне в глаза, но не потому, что я очень маленькая, на самом деле я выше среднего роста. — Клянусь тебе, воспринимай это как будто один сосед дарит другому соседу подарок без всяких фокусов.

Соседский подарок? Я хмурюсь. Но это была абсолютно эгоистичная, Ханна-подобная реакция, поэтому я смирилась, взяла розу и даже сумела улыбнуться.

— Спасибо.

Он улыбнулся в ответ, и мое сердце исполнило ирландскую чечетку.

— Не за что. — Он не ушел сразу, и казалось, что он хочет что-то сказать. — Эм, я должен попросить тебя об одолжении. — Он помолчал в нерешительности. — И ты вправе отказаться, но... мне действительно нужно поработать над своим броском для пробы в следующем сезоне, и так как ты выиграла тот конкурс и была довольно крута, я подумал, что мы могли бы попрактиковаться вместе. Может быть, ты дашь мне несколько советов.

Неужели Кайлер всерьез просит меня помочь ему улучшить свои баскетбольные навыки? Я не была уверена, что чувствовать по этому поводу. С одной стороны, я была в восторге от того, что у меня появилась возможность провести с ним время. С другой стороны, мне казалось, что он видит во мне одного из парней.

— Конечно, — ответила я с легкой улыбкой.

— Спасибо. — Он вздохнул с облегчением. — Встретимся завтра утром у меня дома?

Я кивнула, и он одарил меня еще одной улыбкой, прежде чем развернуться и направиться к футбольному полю, расположенному между средней и старшей школами.

Я уставилась на розу, задаваясь вопросом, что означал этот жест — если он вообще что-то значил — и провела следующие пару выходных, следя за каждым жестом, который он делал во время наших тренировок. Например, когда он принес мне пончик, или мы провели пару часов после тренировки за просмотром фильма. Часть меня задавалась вопросом, был ли он просто дружелюбным, в то время как другая маленькая часть меня надеялась, что это значило больше.

Пару раз он даже открывался мне.

— Иногда мне кажется, что я должен все время быть хорошим, потому что все ждут от меня именно этого, — пробормотал он, когда его отец вернулся домой и провел больше получаса, критикуя Кайлера, пока тот делал броски в корзину.

— Я уверена, что никто не ожидает, что ты будешь таким, — сказала я, когда мы сидели на ступеньках его крыльца и пили лимонад, наша одежда промокла от пота. — Никто не может быть хорошим все время.

— Да, я знаю. — Он почесал руку, глядя на подъездную дорожку. — Но иногда мне кажется, что вся школа смотрит на это иначе. Как будто я должен быть тем парнем, который ведет команду к победе на чемпионате, который получает хорошие оценки, который счастлив все время, черт возьми, даже когда дела идут дерьмово. Мои родители тоже этого ждут. — Его рука упала на колени, и он поймал мой взгляд. — Особенно мой отец. Иногда мне кажется, что он пытается воплотить свои мечты через меня. Иногда мне хочется просто остановиться.

— Перестать быть таким парнем?

— Перестать быть парнем, который все время счастлив, и просто быть нормальным.

— Нормальность переоценивают, — пробормотала я. — Поверь мне.

— Да, возможно. Но я никогда этого не узнаю, потому что никогда не чувствовал, что в моей жизни есть что-то нормальное. — Он устало вздохнул и покачал головой. — Ты, наверное, думаешь, что я придурок, сидящий здесь и жалующийся на свою идеальную жизнь.

— Все в порядке. Жаловаться на жизнь — это нормально. В какой-то момент каждый устает быть тем, кто он есть. — Я ковыряю ногти. — И это нормально — хотеть измениться. Ну, если ты действительно этого хочешь.

Он только кивнул, нахмурив брови, словно эта мысль сильно смутила его. Затем он вздохнул и откинулся на локти.

— Спасибо за то, что ты такой замечательный слушатель. — Затем он наклонился и сделал нечто удивительное. Он поцеловал меня в уголок губ. — Ты так сильно отличаешься от всех, кого я знаю. Я чувствую, что могу быть собой, когда мы вместе.

Его слова много значили для меня, но поцелуй чуть не заставил меня перестать дышать. Это было больше, чем просто волшебство. Это было удивительно и вне-этого-мира. Проблема была в том, что, как только он стал лучше делать броски, мы перестали практиковаться, и наше время фильмов/пончиков/сердечных разговоров тоже закончилось. Кайлер снова стал идеальным популярным парнем, каким его и хотели все видеть. Да, он все еще улыбался и махал мне всякий раз, когда видел меня, и иногда разговаривал со мной во время учебы, но на этом все заканчивалось. Он все еще иногда заступался за меня, когда кто-то преследовал меня в школе.

— Что это было, черт возьми? — Ханна проводит пальцами по волосам, затем ее лицо морщится от отвращения, когда она смотрит на шоколад в своей руке. — О Боже! Это что, птичье дерьмо?!

— Хм, — Кайлер нерешительно смотрит на меня, а затем его взгляд падает на ее руку. — Может быть, — говорит он, хотя видел, как я выплюнула шоколад.

Он снова смотрит на меня, и мы обмениваемся взглядами. Я знаю, что он не выдаст меня. Он не такой. Он все еще тот славный парень, который выигрывает чемпионаты и получает хорошие оценки — парень, которого все любят и который, я знаю, втайне хочет не быть таким. Хотя иногда я задумываюсь, а хочет ли он быть другим. С годами он, похоже, стал популярным парнем, которого все любят.

— Иза! — Кричит Ханна с подъездной дорожки, отрывая меня от одного из моих любимых воспоминаний. — Ты меня слышишь?

— Нет, но теперь да, — говорю я, моргая.

Она хмыкает и снова топает ногой.

— Ты что, плюнула мне в волосы?

Назовите это расплатой за тот трюк, который она выкинула за столом, но, честно говоря, я не чувствую себя такой уж плохой.

— Извини, но в конфете был миндаль, и я запаниковала. — Пожимаю плечами. — Я действительно ненавижу миндаль.

— О Боже! Ты сумасшедшая! — Она топает ногами еще несколько раз, закатывая одну из своих печально известных истерик королевы красоты.

Я чувствую болезненное удовлетворение, когда Кайлер прикрывает рот рукой, чтобы скрыть смех.

— Я это так не оставлю, — угрожает она, скрестив руки на груди и бросая на меня свой смертельный взгляд. — Просто подожди. Когда я закончу, даже кладовка уборщицы не будет безопасным местом.

— Эй, успокойся. — Кайлер дотрагивается до ее руки. — Это просто конфета. Я уверен, что она отмоется. И Иза не хотела этого. Я все видел. Это получилось случайно.

Как бы мне хотелось на самом деле быть зомби, чтобы у меня был законный предлог спуститься по перилам и отгрызть ей руку, к которой он прикасается.

Ханна делает несколько глубоких вдохов, прищурившись на меня, а затем поворачивается к Кайлеру, нацепляя искусственную улыбку.

— Подожди меня, пока я вымою голову. Тогда мы сможем отправиться на вечеринку.

— Конечно. Я пока пойду покидаю мяч. — Он пятится по подъездной дорожке к концу забора.

Только когда он поворачивается к нам спиной, Ханна снова смотрит на меня.

— Ты труп, — произносит она одними губами.

В конце концов она выполнит свою угрозу, возможно, в школе, когда я меньше всего этого ожидаю. Боже, как бы мне хотелось, чтобы она была дальше, чем в десяти минутах езды, и ей пришлось бы жить в колледже. Но нет, она останется здесь, по крайней мере, на некоторое время.

Унылый вздох. История моей жизни.

Наверное, мне следовало бы серьезно беспокоиться о том, что она собирается со мной сделать, но, честно говоря, моя репутация в школе не может стать хуже. Поэтому я сосредотачиваюсь на чем-то лучшем, на чем-то, что точно поднимет мне настроение.

Взгляд блуждает по фигуре Кайлера, когда он подходит к забору, но моя улыбка исчезает, когда я замечаю, что он смотрит на Ханну. Это его единственный недостаток, и я этого не понимаю. Да, я знаю, что она красивая, фигуристая, с длинными светлыми волосами и одевается как девочка, но в начальной школе он, казалось, испытывал к ней отвращение. Иногда в нем проскакивает это чувство, как в тот раз, когда она споткнулась о Джейн Триблотон на митинге перед всей школой. Кайлер пошел и помог Джейн подняться, а потом я застала его в коридоре, когда он ругал Ханну. Эти мгновения напоминают мне о Кайлере, в которого я влюбилась раньше. Но есть и другая сторона, та, что руководствуется мужскими гормонами.

Я хмурюсь, пока Кайлер продолжает разглядывать Ханну. Боже, она бы упала в обморок, если бы знала, что он пускает слюни на ее задницу, как сейчас. Она пыталась заставить его пригласить ее на свидание в течение последнего месяца, с тех пор как рассталась с Брэдом. Хотя Кайлер и Ханна официально не пара, они проводят много времени вместе. Если они начнут встречаться, мне придется выколоть себе глаза, чтобы не видеть, как они целуются. Хотя, если он действительно начнет встречаться с моей сестрой, я, возможно, смогу, наконец, преодолеть эту глупую маленькую влюбленность в него.

— Иза, ты в порядке? — Кричит Кайлер, бросая баскетбольный мяч в кольцо и глядя в сторону моего балкона.

Я пожимаю плечами.

— Ага. В полном.

— Она всегда так строга к тебе, — говорит он, подпрыгивая, чтобы бросить. Когда он двигается, его серая футболка задирается ровно настолько, чтобы я могла украдкой взглянуть на его супергеройский пресс, который, как я знаю, он там прячет.

— Кто, моя сестра? — Рассеянно спрашиваю я, осторожно разглядывая его.

Перестань пялиться на него, ради Бога.

Мяч со свистом пролетает через сетку, и он поворачивается ко мне, очаровательно улыбаясь.

— Ага. Она мне нравится и все такое, она даже добра ко мне. Но с тобой она всегда кажется такой... — он, кажется, подыскивает нужное слово.

— Стервозной. Подлой. Или как насчет замышляющей-мою-ужасную-смерть сумасшедшей, — предлагаю я, опершись руками на перила.

— Ну, я хотел сказать «суровой», но так тоже можно. — Он изо всех сил старается не улыбаться.

— Могу я задать тебе вопрос? — Осмеливаюсь спросить я, несмотря на внутренний голос, кричащий мне, чтобы я держала свой рот на замке.

— Конечно. — Он одаривает меня беззаботной улыбкой.

— Почему она тебе нравится? Ведь она такая злая... а ты такой... — я сдерживаюсь, чтобы не сказать «милый», потому что не знаю, как он отреагирует.

— Я не знаю. Я просто… — он бросает взгляд на дверь моего дома, затем потирает затылок, выглядя очень неловко. — Иза, мне действительно неудобно говорить с тобой об этом.

Дайте мне корону, люди, потому что я только что взяла титул самой супер неуклюжей девушки на свете.

К счастью, боковая дверь соседнего двухэтажного дома распахивается, и выходит Кай, младший брат Кайлера, который учится в средней школе, как и я.

На нем нет футболки, впрочем, как обычно, боксеры торчат из-под черных шорт, а светлые волосы сбились набок, как будто он только что проснулся. Весь этот сонный, мятежный вид — это недавние перемены, и еще ребята, с которыми он начал тусоваться, торчки, помеченные как таковые за то, что они носят темную одежду, едят много нездоровой пищи и безразлично относятся ко всему дерьму. По крайней мере, так их все называют, хотя я еще ни разу не видела, чтобы кто-нибудь из них курил травку. Если бы это было так, то я была бы тоже наркоманкой, так как описание подходит и ко мне.

— Эй, что случилось? — Кай кивает Кайлеру подбородком и закрывает за собой дверь.

— Ничего особенного, — говорит Кайлер брату, поднимая баскетбольный мяч. — Я подумываю о том, чтобы отправиться на вечеринку.

— Какую именно? — Спрашивает Кай, запихивая в рот полную ложку хлопьев.

Кайлер пожимает плечами и бросает мяч на бетонную дорожку.

— Я думаю, что к одной из подруг Ханны.

Кай давится смехом и выплевывает полный рот хлопьев.

— Звучит чертовски весело. — Сарказм так и сочится из его рта.

— Все будет не так уж плохо, — Кайлер поднимает руки, чтобы бросить в корзину мяч.

— Это будет кучка тупых болельщиц и спортсменов, — говорит Кай, ставя свою миску на перила крыльца.

— Я не знаю, в чем твоя проблема, — Кайлер пятится к траве, чтобы забрать мяч. — Ты тоже был одним из этих, — он делает воздушные кавычки, — тупых качков, пока не решил, что слишком хорош.

— Я ушел из команды не из-за этого, — резко отвечает Кай. — Так что перестань говорить о том дерьме, о котором ты ничего не знаешь.

— Тогда в чем же дело? — Бросает вызов Кайлер, подхватывая мяч и засовывая его под мышку.

Кай пожимает плечами, поднимая свою миску и выглядя раздраженным.

— Кого это волнует?

— Как скажешь, приятель. — Взгляд Кайлера впивается в Кая, словно он ждет, что тот сдастся. — Ты же знаешь, все думают, что ты теперь наркоман.

Кай поднимает плечи и снова пожимает плечами.

— Это их проблема. Не моя.

— Я начинаю сомневаться.

Кайлер звучит более раздраженно, чем я когда-либо слышала. И поверьте мне, я много подслушивала его разговоров, так что я знаю.

Они спорят еще несколько минут, ведя себя совершенно как день и ночь. Кайлер и Кай могут быть братьями, но они точно не ведут себя так. Да, Кай такой же великолепный, опасный, плохой парень, позволь-мне-ослепить-тебя-своими-горящими-глазами. Еще полгода назад он был почти таким же хорошим футболистом, как Кайлер, и почти таким же популярным. Он даже флиртовал и иногда зависал с Ханной. Но однажды он сделал поворот на сто восемьдесят градусов, ушел из команды и начал проводить много времени, прогуливая школу. Мне всегда казалось странным, что именно Кай пошел тем путем, о котором когда-то мечтал Кайлер — ну, в смысле изменения. Я не совсем уверена, что Кайлер когда-либо хотел стать мятежным плохим мальчиком.

Единственное, что осталось от Кая, это то, что он действительно напряжен до такой степени, что смотреть ему в глаза может быть действительно страшно. А для некоторых девушек — волнующе. Для меня не особо, потому что, в отличие от многих, я знаю, что у Кая есть другая сторона, когда он смешной и читает комиксы.

— Верь во что хочешь. — Кай пятится к крыльцу, отмахиваясь от Кайлера. — Повеселись на своей вечеринке для лузеров.

Кайлер набивает мяч.

— Как скажешь. Избегай проблем, как ты всегда это делаешь.

Кай, кажется, странно доволен тем, что его брат раздражен им, и улыбка касается его лица, когда он поворачивается к двери. Но, прежде чем войти внутрь, он оглядывается на меня через плечо.

Наверное, мне следует спрятаться, поскольку меня поймали на подслушивании с поличным. Если бы это был Кайлер, я была бы так смущена, что, вероятно, убежала бы обратно в свою комнату. Но с Каем... ну, у нас с ним что-то вроде этого происходит еще с седьмого класса. Особый тип отношений. Это больше похоже на «он дразнит меня и раздражает до чертиков». Я не знаю, почему он так настойчиво делает это, кроме того, что, возможно, я единственный человек, который не прячет взгляд каждый раз, когда он смотрит на меня.

Выдерживаю его взгляд еще пару секунд, и улыбка на его лице становится шире. Я прищуриваюсь и показываю ему средний палец, просто потому что могу. Он смеется, потом подмигивает мне и исчезает в своем доме.

В последний раз бросаю взгляд на Кайлера, прежде чем вернуться в постель и закончить рисунок девушки-художника-зомби, которая отлично смотрится в плаще и может обезглавить зомби, как крутой Мофо.

Но в ту секунду, как я опускаю свою задницу на матрас, дверь моей спальни открывается. Я готовлюсь к спору с Ханной, полагая, что это она пришла, чтобы всыпать мне по первое число за инцидент с шоколадом, но вместо этого входят мама с папой.

Я озадаченно смотрю на них обоих, потому что они почти никогда не заходят в мою комнату, не говоря уже о том, чтобы сделать это вместе.

Мама просматривает все постеры фильмов, комиксов и групп, висящие на черно-фиолетовых стенах, а затем закатывает глаза на один из моих эскизов или на то, что она называет «рисунками для книжки-раскраски».

— Какая пустая трата времени, — бормочет она, качая головой.

Я выдыхаю, стараясь не обращать внимания на ее неодобрение. Но ощущение нехватки воздуха появляется, когда мои легкие сжимаются, а оболочка, в которой я живу, становится все меньше.

— Вам что-то нужно? — закрываю альбом, чтобы больше не слышать ее оскорблений.

Ее холодные глаза останавливаются на мне.

— Убавь музыку. Нам нужно поговорить.

Я смотрю на отца, который пялится в окно, его глаза широко раскрыты, как у потерянного испуганного щенка.

Что-то случилось.

— Ладно. — Я отрываю свое внимание от отца и протягиваю руку, чтобы выключить стерео. — Что стряслось?

Она бросает взгляд на мужа, но его глаза прикованы к окну.

— Ты ей скажешь? Или я должна? — Когда отец не шевелится, она фыркает и щелкает пальцами. — Генри, мы же договорились, так что либо ты ей скажешь, либо я.

Папа проводит рукой по голове и смотрит на меня. Или на пространство вокруг меня.

— Изабелла, твоя мама думает... — мама откашливается, и отец добавляет: — Мы с мамой думаем, что ты должна пожить летом у бабушки.

— Все лето? — Шокировано переспрашиваю я.

— Ты поедешь через пару дней, когда закончатся занятия в школе, — говорит мама, разглаживая невидимые морщинки на юбке-карандаше. — А потом можешь вернуться сюда, чтобы закончить свой выпускной год.

То, как она это говорит, сбивает с толку, как будто они выгоняют меня, но позволяют вернуться, чтобы закончить школу.

Я не знаю, что чувствовать по этому поводу.

— К какой бабушке?

Папа откашливается.

— К бабушке Стефи.

Я немного расслабляюсь. Если бы это была бабушка Джейн, мама моей мамы, тогда это была бы совсем другая история. Эта женщина критикует меня даже больше, чем мама, так сильно, что я иногда называю ее «бабушкой Джейн, истребительницей эго Изабеллы».

— Ладно, я поеду, — было бы неплохо сделать перерыв хотя бы для того, чтобы избавиться от Ханны и ее тактики «смерть Изабелле», которую она запланировала на лето.

— Конечно, ты поедешь, потому что мы не спрашиваем, — огрызается мама. — Мы пришли сюда, чтобы сказать тебе, что ты уезжаешь. Что нам нужно немного отдохнуть от твоего сарказма, твоей грубости и твоего вида, — она машет пальцами на мои поношенные кроссовки, дырявые джинсы на размер больше, чем нужно, и огромную толстовку с капюшоном — мой типичный.

— Милая, полегче, — папа бросает на меня взгляд, сбивая с толку коротким зрительным контактом. — Она всего лишь ребенок.

Она тычет в него пальцем.

— Не надо меня успокаивать. Хватит с меня этого, — теперь она указывает на меня, — хватит ее. И, откровенно говоря, довольно вас. Мне нужно отдохнуть от одного из вас, так что либо ты, либо она, и я действительно предпочла бы ее. — Она поворачивается на каблуках к двери. — Это никогда не было частью сделки, и я хочу, чтобы это было исправлено. — Она выбегает из комнаты.

— Какой сделки? — Спрашиваю я отца.

Взгляд отца мечется между мной и дверью.

— Прости, Иза. Я действительно боюсь… — бормочет он, прежде чем броситься прочь, ссутулив плечи и съежившись, как собака, поджавшая хвост. Он останавливается в дверном проеме на секунду, чтобы сказать: — Позвони своей бабушке. Она хочет поговорить с тобой о поездке за границу, если ты готова. Но не говори маме, иначе она может не позволить тебе поехать и сделать что-нибудь такое... веселое. — Затем он выбегает из комнаты, как будто она горит.

Я делаю несколько размеренных вдохов, затем плюхаюсь на кровать и обнимаю мистера Скриббла, плюшевого мишку, которого мой отец выиграл для меня на карнавале, когда мне было около пяти. Это было в тот единственный День Рождения, который мы с ним провели вместе. День был совершенно волшебный, полный сахарной ваты, ярких огней и звуков аттракционов. Я чувствовала себя так, словно плыла по облакам, пока мы не вернулись домой, и моя мама не накричала на него, потому что он пропустил один из конкурсов красоты Ханны. Она замолчала только тогда, когда он пообещал «никогда больше не делать таких эгоистичных вещей». Это было примерно в то же время, когда он перестал смотреть мне в глаза.

Отпускаю медведя и переворачиваюсь на живот, борясь со слезами, пока работаю над рисунком из комикса. Один из моих личных фаворитов, в основном потому, что это рассказ о моем альтер-эго, которое гораздо более напористое, чем я. У меня еще есть любимый персонаж: женщина, которую я иногда люблю выдавать за свою маму. Она относится ко мне фантастически и всегда говорит: «Отличная работа!» каждый раз, когда я надираю задницу злодеям. Вообще-то я часто рисую эту женщину, она застряла у меня в голове с тех пор, как я себя помню. Иногда она даже появляется в моих снах, где водит меня в кино, за покупками, а иногда мы просто проводим весь день, катаясь на чертовом колесе. Она никогда не сердится на меня и не заставляет чувствовать себя маленькой и ничтожной. Она даже говорит, что любит меня.

Вытираю со щек слезы и закрываю альбом. Я приучила себя не поддаваться эмоциям из-за того, что родители говорят мне, особенно моя мама, но я не супер-робот, невосприимчивый к человеческим эмоциям. Я семнадцатилетняя девушка, которая знает, что она не лучшая дочь, которая, да, иногда испытывает терпение своих родителей и, вероятно, проводит слишком много времени, рисуя комиксы и смотря мультфильмы. Но я все равно хочу хоть раз услышать, как они говорят, что любят меня.

Мой отец говорил это пару раз, когда я была младше, но это было давно. И я почти уверена, что моя мама тоже, но это было так давно, что я не могу вспомнить. Я начала бояться, что со мной что-то не так, что делает меня такой непривлекательной.

— Это не ты. Это они, — убеждаю я себя, сворачиваясь в клубок с плюшевым мишкой.

Но, когда я лежу одна в своей комнате, что происходит почти каждый день, я задаюсь вопросом, не ошибаюсь ли я. Может быть, со мной действительно что-то не так.

Глава 2

Мой отец был прав. Бабушка Стефи хочет, чтобы я поехала с ней к океану.

— Ты уверена, что не возражаешь, если я поеду с тобой? — Спрашиваю я ее на следующее утро, прежде чем отправиться в школу.

— А с какой стати? — спрашивает она, как всегда прямолинейная и безразличная. — Кроме того, если ты поедешь, то рядом будет кто-то молодой и веселый, с кем можно пообщаться, кроме этих старых сплетников.

— Подожди. Старых сплетников? С кем мы едем? — Я роюсь в комоде в поисках чистой футболки, но не могу ее найти, поэтому, в конце концов, достаю одну из корзины.

— Остальная часть общины Саннивейл-Бей.

— Значит, кучка стариков? — Мое настроение падает. Но потом я напоминаю себе, что на самом деле не имеет значения, с кем я поеду. Все лучше, чем быть дома.

— Эй, я не старая! — Возражает она. — Даже близко нет.

— Прости, — достаю из шкафа кроссовки. — Я не имела в виду тебя. Я знаю, что ты не старая.

— Хорошая девочка, — говорит она. — Не забудь взять с собой легкие вещи. Я не хочу таскать с собой кучу одежды, обуви и прочего дерьма, которое нам не нужно. От этого чемоданы становятся слишком тяжелыми и болит спина.

— Хорошо, я так и сделаю. И еще раз спасибо, что берешь меня с собой.

— Я рада, что ты приезжаешь, Иза. Мы определенно повеселимся.

Попрощавшись, я вешаю трубку, меняю футболку и надеваю кроссовки. Затем провожу щеткой по спутанным волосам, беру сумку и направляюсь к двери, чтобы пойти в школу, гадая, во что я ввязалась. Я могу справиться с поездкой с бабушкой Стефи. Но ехать с целой группой пожилых людей... интересно, буду ли я там единственным подростком?

Ну ладно. На самом деле это не имеет значения. У меня нет выбора. Так что я вполне могу воспользоваться ситуацией. И, может быть, каникулы станут хорошей возможностью заняться самопознанием, не беспокоясь о том, что меня будут тщательно изучать.

В течение следующих нескольких дней я сдаю выпускные экзамены днем, а вечером пакую чемоданы. Я провожу целых пять минут, прощаясь с теми немногими друзьями, которые у меня есть, но я ни с кем не близка, и это очередное напоминание о том, насколько я одинока.

Мои родители снова почти не разговаривают со мной, хотя сестра слишком болтлива. Она даже убедила свою группу поддержки поболеть за меня, пока я шла через спортзал, а потом они смеялись надо мной. Я до сих пор не понимаю, почему они смеялись. Они выглядели как идиотки, прыгающие вокруг с помпонами и скандирующие приветствие, рифмуя мое имя с неприличным словом.

К тому времени, когда я заканчиваю с вещами, я радуюсь, что уеду, даже если это будет трехмесячная поездка с людьми в пять раз старше меня.

— У тебя есть все, что нужно? — спрашивает папа, загружая последние мои чемоданы в багажник нашего внедорожника.

Я киваю, глядя в окно дома, где мама наблюдает за мной, скрестив руки на груди.

— Наверное, мне стоит пойти попрощаться с ней?

Он закрывает багажник, делает шаг назад и прослеживает мой взгляд к окну.

— Может, тебе просто помахать на прощание? Может быть, так будет проще, раз она так расстроена.

— Но почему она вообще на меня сердится? На самом деле я только и делала, что спорила с Ханной.

— Дело не в этом. — Он подбирает слова и смотрит на меня, и в конце концов ему удается сделать и то, и другое. — Просто иногда ей тяжело, но я думаю, что эта поездка может помочь... немного снять напряжение. — Он похлопывает меня по руке, от чего я подпрыгиваю. — Прости. — Он массирует затылок, извиняясь. — Я просто пойду скажу ей, что мы уезжаем, а потом мы отправимся в путь. Мы даже можем купить мороженого по дороге, если хочешь.

В обычное время я бы с радостью согласилась остановиться за сладким, но даже мороженое с печеньем не может растопить тот леденящий факт, что моя собственная мама не хочет со мной прощаться.

Я плюхаюсь на заднее сиденье внедорожника.

— Ладно. Договорились.

Он колеблется, его губы приоткрываются, как будто он собирается что-то сказать. Но потом он решает не делать этого, мчится по подъездной дорожке и спешит зайти в дом.

Через несколько секунд моя сестра подъезжает на своем сверкающем серебристом Мерседесе. Она сигналит, пугая меня до смерти, прежде чем заглушить двигатель и вылезти.

— Немного нервничаешь, да? — усмехается она, закрывая дверь бедром. — Думаю, я бы тоже испугалась, если бы меня выгнали из дома.

— Меня не выгоняют из дома, — говорю я. — Я еду навестить бабушку.

— Продолжай твердить себе это, но я не удивлюсь, если никогда больше не увижу твоего бледного лица. — Она перекидывает ручку сумочки через плечо и начинает подниматься по дорожке к дому, но останавливается и бросает на меня ухмылку. — О! Я совсем забыла сообщить тебе потрясающую новость.

Она может думать, что она идеальна, но это не так, пытаюсь я убедить себя. Видишь помаду на ее зубах? Похоже, она питалась чьей-то кровью. К тому же, ее волосы сегодня выглядят немного вьющимися, как будто она засунула палец в розетку.

Я отрицательно качаю головой. Кого я обманываю? Она идеальна. Хотя и злая, но все же, кажется, это не имеет большого значения для людей, с которыми я хожу в школу.

— Кайлер и я официально пара. — Она откидывает волосы с плеча, ее ухмылка растет.

— А? — Я моргаю, глядя на нее. Что, черт возьми, она только что сказала?

— Мы с Кайлером — пара. — Она выговаривает каждое слово. — Помнишь нашего соседа, в которого ты влюблена с незапамятных времен?

Моя челюсть чуть не ударяется о бетон.

— Я... я не влюблена в К-Кайлера.

— О, пожалуйста. Все знают, что ты втюрилась в него с тех пор, как он подарил тебе эту дурацкую розу, которая, к твоему сведению, была жалким подарком.

Я хочу сказать ей, что она ошибается. Что я была влюблена в Кайлера еще до этого, но это только подтвердило бы ее обвинение.

О, Боже мой!

Реальность сильно бьет меня по лицу, и мой желудок сжимается. Не то чтобы Кайлер раньше ни с кем не встречался. У него было несколько постоянных подружек за последние пару лет, и я всегда справлялась с этим довольно хорошо. Но встречаться с Ханной? Боже, я знала, что это может произойти, но в глубине души я думаю, что отрицала это, наивно полагая, что Кайлер никогда не будет встречаться с человеком, который настолько уродлив внутри.

— На следующий день он сказал всем, что подарил тебе розу, потому что ему было жаль тебя, — она прикрывает рот, когда мое лицо меняется. — О Боже, неужели ты этого не знала? Это так печально. — Она опускает руку. — И трагично. Я не могу поверить, что ты думала, что он полюбит такую, как ты. — Ее лицо искажается от отвращения. — Эти ужасные волосы. Серьезно, кто красит волосы в зеленый? И эта одежда, — она вздрагивает, — такая отвратительная.

— Я не влюблена в Кайлера, — возражаю я, вдыхая и выдыхая, пытаясь бороться с паникой. — Так что все, что ты говоришь, не имеет значения.

Пусть ее слова не трогают тебя. Она не очень хороший человек.

— Ты такая плохая лгунья. Так было всегда. — Она поворачивается ко мне спиной и идет к двери, ее четырехдюймовые каблуки цокают по тротуару. — И кстати, Кайлер потрясающе целуется. — Она хихикает про себя, прежде чем войти внутрь и закрыть дверь.

Я сжимаю руки в кулаки.

— В один прекрасный день, клянусь Богом, я ... — я замолкаю, чувствуя, что кто-то наблюдает за мной.

Я бросаю взгляд на дом Мейеров и внутренне съеживаюсь. Кай сидит на заднем крыльце и смотрит на меня. Он одет в черные шорты, его волосы выглядят влажными, а его напряженный взгляд практически сверлит дыру в моей голове.

Вот дерьмо. Неужели он только что слышал весь наш с Ханной разговор? Пофиг. Разве это имеет значение? Я уверена, Ханна уже сказала Кайлеру, что я одержима им.

— И что ты собираешься с этим делать? — Спрашивает Кай, склонив голову набок.

— А? — Мой желудок переворачивается от нервов. Если он знает, что мне нравится Кайлер, он никогда не позволит мне забыть об этом. Потому что именно этим Кай занимался последние полгода: дразнил меня всякий раз, когда видел малейшую возможность.

Его губы кривятся, как будто он борется со смехом.

— Мне просто интересно, что ты собираешься сделать со своей сестрой. — Он кивает головой в сторону двери. — Ты так и не закончила свою мысль, и мне действительно любопытно, что твой извращенный ум придумает на этот раз.

Мои губы сжимаются, потому что я не уверена, дразнит он меня или говорит серьезно. Я никогда с ним так не поступаю.

— Я не закончила свою мысль, потому что пыталась сделать ее действительно хорошей. Придумать болезненно ужасный и полный мучений план. Но спасибо, что разрушил ход моих мыслей.

Он хихикает.

— Я буду скучать по этому.

Мои брови взлетают вверх.

— Скучать по чему?

Он поднимает голову, ухмыляется, и почему-то это меня еще больше бесит.

— По нашим милым маленьким разговорам.

Я смотрю на него без всякого выражения.

— Это так ты называешь издевки занудного соседа?

Он прижимает руку к груди.

— Я никогда не издевался. Это дело твоей сестры. Не мое. Я всегда был добр к тебе.

Презрительный смешок срывается с моих губ.

— Как в тот раз, когда ты сказал, что цветные пряди в волосах делают меня похожей на радугу?

— Эй, радуга — это круто. — Он, кажется, совершенно удивлен, и его обжигающий взгляд «позволь-мне-связать-тебя-на-месте» продолжается.

Это сводит меня с ума, и я отчаянно пытаюсь выиграть наш маленький спор.

— Ладно, а как насчет того раза, когда ты съел мой проект для научной ярмарки?

— Эй, а кто полил шоколадом свой проект? — Он изумленно смотрит на меня. — Серьезно, это была твоя собственная чертова вина.

Ладно, он прав. Проект «шоколадный вулкан» был изначально обречен.

— Откуда ты знаешь, что я уезжаю? — Я меняю тему разговора и направляюсь к забору.

— Ты имеешь в виду, кроме чемоданов, которые ты только что загрузила в багажник внедорожника? — Но в глубине души он вдруг начинает беспокоиться, теребя кожаные ремешки на запястьях.

— Ты слышал это от кого-то. — Я смотрю на него с подозрением. — Я могу это утверждать, потому что ты явно выкручиваешься.

Он закатывает глаза, как будто я веду себя нелепо, но потом сдается.

— Ладно, твоя сестра всем рассказала.

— Что я уезжаю? — Мои брови нахмурились. — Зачем ей это делать?

Он чешет затылок, глядя куда угодно, только не на меня.

— Гм... ну... она всем сказала, что тебя поместили в психиатрическую лечебницу, но я знаю, что это неправда.

Невидимые булавки впиваются в мою кожу. Я не хочу ненавидеть свою сестру... я действительно не хочу... но я вроде как ненавижу ее прямо сейчас.

— Почему она сказала, что я уезжаю? — Мой голос звучит так глухо.

— Это не имеет значения. — Он встает, спускается с крыльца и подходит к забору. — И все-таки, куда ты собралась?

— За границу с моей бабушкой, что, наверное, звучит неубедительно, но на самом деле я с нетерпением жду этого.

— Это звучит вполне убедительно.

— Даже то, что я еду с бабушкой?

Он качает головой, отмахиваясь от меня.

— Бабушки иногда бывают крутыми. А твоя?

— Она королева среди крутых бабушек. Серьезно. Это она научила меня водить. Она еще учила меня плавать в закрытом на ремонт бассейне. Нам пришлось пробираться через дыру в заборе, чтобы туда попасть. Она даже позволила мне впервые попробовать пиво. — Я замолкаю, кое-что понимая. — Знаешь, без нее я бы не узнала о многих необходимых жизненных навыках. Ну, кроме того, что я пью пиво. Я не думаю, что это жизненный навык.

— О, это довольно необходимый навык, — уверяет он меня с хитрой усмешкой, и я подавляю свою собственную, не желая поощрять его. — Похоже она действительно классная.

Я качаю головой вверх-вниз в знак согласия, полностью осознавая, как мне повезло, что я отправляюсь в эту поездку с самой крутой бабушкой на свете.

— Тебе придется выложить несколько фотографий, чтобы я мог увидеть все удивительные вещи, которые ты делаешь в этой поездке, — говорит Кай, щурясь от солнечного света.

Я фыркаю от смеха.

— Ох, Кай, эти твои глупые шуточки. Мы оба знаем, что я недостаточно активна в социальных сетях.

— Это не должно было быть шуткой. — Он засовывает руку в карман и достает телефон. — Но если ты действительно такой антисоциальный человек, то я дам тебе свой номер, и ты сможешь прислать мне все свои потрясающие фотографии. Я буду чувствовать себя особенным.

Я закатываю глаза, но даю ему свой номер, чтобы он мог написать мне свой. На самом деле я не думаю, что он это сделает, но через две секунды мой телефон вибрирует из кармана джинсов.

— Желаю тебе хорошо провести время. И я имею в виду именно это, Иза. Повеселиться. Ты заслуживаешь этого больше, чем кто-либо. — Он бросает на меня странный взгляд, убирая телефон, как будто пытается что-то понять, затем быстро откашливается. — Да, но весь смысл моего разговора состоял в том, чтобы дать тебе небольшой совет.

Я делаю настороженное лицо.

— Я не уверена, что хочу слушать твои советы.

Он наигранно надувает свои премилейшие сексуальные губы.

— А почему бы и нет?

— Потому что... — я тяжело вздыхаю, когда его губы превращаются в линию, выражая искреннее недовольство. — Прекрасно. Ты можешь дать мне совет, но только если он не о том, что «после школы станет лучше». Я не хочу ничего этого слышать. Слишком много подобных речей было в моей жизни.

— Это не один из них. Я обещаю. Клянусь всем сердцем и, надеюсь, не умру. Можешь воткнуть иглу в глаз Ханны. — Он рисует крестик на груди, улыбаясь мне.

Я не могу не улыбнуться ему в ответ.

— Я удивлена, что ты помнишь.

— Конечно, я это помню. Мы часто говорили об этом.

— Да, но это было очень давно, когда мы были друзьями.

Неловкая тишина повисает в воздухе между нами, когда прошлое нависает над нашими головами.

Видите ли, когда-то мы с Каем часто тусовались. И не так, как с Кайлером несколько уик-эндов, пока я помогала ему совершенствовать навыки бросков. В отличие от Кайлера, мы с Каем были настоящими друзьями. Ну, вроде того. Большую часть седьмого класса он провожал меня домой после школы. Он всегда казался грустным, когда мы шли по тротуару к его дому. Хотя я никогда не могла понять, что заставляло его грустить, я знала о нем кое-что, чего никто не знал. Что он втайне увлекается комиксами. Любит фильмы про зомби. И слушает панк-рок восьмидесятых.

За то время, что мы провели вместе, я всегда старалась подбодрить его — это было самое меньшее, что я могла сделать для него, чтобы он не стеснялся идти со мной домой. Иногда мои шутки заставляли его улыбаться. В других случаях он казался слишком погруженным в свои мысли. Но даже если прогулка проходила в тишине, было приятно иметь друга.

После нескольких месяцев совместных прогулок домой он начал проводить со мной выходные. В основном мы оставались в моей комнате, а иногда ходили в парк. Я действительно начала верить, что у нас есть шанс стать настоящими друзьями. Но потом настал ужасный день, когда один из его друзей застукал нас в парке, и он начал высмеивать Кая за то, что тот «влюблен в неудачницу». Кай запаниковал и сказал своему другу, что я преследую его, и это был последний раз, когда мы шли домой вместе.

— На самом деле мой совет касается твоей сестры, — говорит Кай, нарушая молчание между нами. — Я хотел сказать, что тебе нужно что-то сделать, чтобы она оставила тебя в покое. Ты слишком долго терпишь ее дерьмо.

Я засовываю руки в карманы толстовки.

— Когда ты говоришь «сделай что-нибудь, чтобы она оставила тебя в покое», ты говоришь как мафиози? Или как Пенни Милерфорд, когда заставила Нору Беннинтинг оставить ее в покое, ударив по лицу? Потому что я не гангстер и не сумасшедшая ученица, которая, возможно, принимает наркотики.

— Пенни не принимает наркотики. Это просто глупый слух. — Выражение его лица становится жестче, когда он отступает от забора. — Люди должны прекратить распространять дерьмо о других людях только потому, что они видят, что что-то не так. — Он начинает подниматься по ступенькам крыльца, и я думаю, что наш разговор окончен, пока он не останавливается перед дверью и не оборачивается. Агрессия, льющаяся из его глаз, пугает меня до чертиков, потому что он никогда не смотрел на меня таким взглядом. Со мной он всегда больше шутил. Посмотрите на меня. Я такой смешной и милый. Бла-бла-бла. — И еще, Иза. Я просто хочу, чтобы ты сделала все, что считаешь нужным, чтобы она перестала обращаться с тобой так дерьмово. Постоять за себя, ладно? Она не лучше тебя, что бы она ни думала. — Его безумный взгляд смягчается.

— С каких это пор ты так настроен против Ханны? Ты заигрывал с ней все время.

Так было и с Кайлером, и с Каем. В то время, как Кайлер, в основном, добр ко мне, а Кай проводит много времени, дразня меня, ни один из парней не проявил ко мне того внимания, которое они проявили к Ханне. За эти годы, особенно когда мы все учились в средней школе, они оба потратили кучу времени, флиртуя с ней и ее подругами, пытаясь заинтересовать и привлечь ее внимание.

— Я флиртую с ней только тогда, когда мне скучно, — говорит Кай. — Но я понимаю, что она стерва. И она мне не нравится с тех пор, как я... — Он замолкает, но я знаю, что он собирается сказать. С тех пор, как я сошел с ума и стал совсем плохим мальчиком. — Но в любом случае, желаю тебе хорошо провести время. — Он подмигивает мне, переходя от серьезного к шутливому за две секунды. — И привези что-нибудь суперкрутое для своего самого потрясающего и чертовски сексуального соседа.

— А? Для кого я должна привезти подарок? — Я оглядываюсь, притворяясь, что не понимаю.

Его глаза сужаются до щелочек, но он улыбается.

— Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю. Парень, который заполняет все твои мечты.

— Ты имеешь в виду Джонни Палерсона? — Я притворяюсь невинной.

Он хихикает.

— Я забыл о твоей маленькой влюбленности в седьмом классе в этого придурка. — Он делает паузу. — Но ты же не влюблена в него, не так ли?

— Он мне нравится больше, чем мой нахальный сосед, — язвительно ухмыляюсь я.

Его глаза темнеют, когда он отступает от меня.

— Знаешь, если ты привезешь мне подарок, значит, это неправда. И я тебе действительно нравлюсь, — он снова подмигивает мне и уходит в дом, прежде чем я успеваю вымолвить еще хоть слово.

Его совет эхом отдается у меня в голове.

Он может много шутить, но, когда он становится серьезным, он на самом деле дает довольно хорошие советы.

Я тут же даю себе клятву, что, когда вернусь из этой поездки, все изменится. Я не знаю, как это произойдет, но, если я смогла пережить семнадцать лет, когда меня дразнили, я, черт возьми, найду способ, чтобы это наконец прекратилось.

Глава 3

Я все еще пытаюсь придумать гениальный план, как заставить Ханну уважать меня, когда папа возвращается к машине.

— Готова? — спрашивает он меня, выуживая ключи из кармана брюк.

Кивнув, я запрыгиваю на пассажирское сиденье.

Мои мысли крутятся вокруг легендарного плана по захвату Земли, причём, большую часть тридцатиминутной поездки через весь город. Тишина нарушается только тогда, когда мы останавливаемся у вагончика, чтобы купить мороженое, как обещал папа, и он спрашивает, какой вкус я хочу.

К тому времени, как мы подъезжаем к Саннивейл-Бей, я все еще не знаю, как заставить Ханну относиться ко мне по-другому. Это кажется невозможным, учитывая, что я пытаюсь найти способ заставить Ханну, злую стерву из дома Андерсов, быть добрее ко мне.

Нет, я могу это сделать, убеждаю я себя. Мне нужно быть более оптимистичной. У меня есть целых три месяца, чтобы во всем разобраться.

Община Саннивейл-Бей выглядит как обычный жилой комплекс, за исключением того, что всем жильцам пятьдесят пять и больше. Бабушка Стефи переехала сюда около года назад после того, как дедушка умер от рака. Хотя мой дедушка был немногословным человеком, он, вероятно, был моим любимым членом семьи, кроме бабушки Стефи. Всякий раз, когда я приезжала, он брал меня с собой на заправку, чтобы купить газировку и конфеты. Мы катались по проселочным дорогам в его старом грузовике, слушая старых кантри-певцов, в основном Хэнка Уильямса и Джонни Кэша, с опущенными окнами, даже если была зима. Он никогда не брал Ханну с собой. Говорил, что она слишком часто устраивает истерики. Наши поездки позволяли мне чувствовать себя особенной, как будто кто-то действительно хотел провести со мной время, как будто я была больше, чем просто глупая младшая сестра Ханны, с которой никто никогда не хотел находиться рядом.

Боже, как я скучаю по тем дням и нашим поездкам.

— Я заберу твои сумки, если хочешь подняться наверх, — говорит папа, прерывая мои мысли, когда паркует машину.

— Конечно. Звучит неплохо. Спасибо. — Я вылезаю из машины и иду по дорожке к бабушкиной квартире.

Стучу, прежде чем открыть дверь и войти внутрь. Когда я переступаю порог, мой ботинок натыкается на Бисти, толстого старого трехцветного кота моей бабушки, и я падаю на живот.

Кот шипит на меня, как старый ворчливый пердун.

— Черт побери, Бисти, — ругаюсь я, переворачиваясь на спину и потирая колено, которым ударилась об пол.

Он шипит, шерсть встает дыбом на его спине, и он бросается на меня с когтями. Я с трудом поднимаюсь на ноги, но как раз в тот момент, когда его лапы готовы дотянуться до моей ноги, пара рук обхватывает его живот.

Моя кузина Индиго, которая на два года старше меня, подхватывает кота и поднимает его так, чтобы он оказался на одном уровне с ней. Глядя ему прямо в глаза, она читает лекцию:

— Невежливо подставлять людям подножки, а потом пытаться съесть их лица. Ты же не зомби. Ты кот.

Бисти шипит на нее в ответ.

Вздохнув, она ставит его обратно на пол и протягивает мне руку.

— Я говорила бабушке Стефи, что ей нужно научить его хорошим манерам, но она говорит, что это бесполезно, что он слишком стар и уже не поддается уговорам.

— Наверное, она права. — Когда я беру ее за руку, она помогает мне подняться. Я массирую больное колено. — Не пойми меня неправильно, но что ты здесь делаешь? Я думала, ты в Нью-Йорке, учишься в художественной школе.

— Так и было. — Она заправляет прядь своих ярко-красных волос за ухо и теребит один из своих браслетов на руке. — Но кое-что случилось, и мне пришлось уехать.

— Ты вернулась домой?

— Нет, мои родители не захотели, — она делает воздушные кавычки, — поощрять мое поведение при отчислении. Мне кажется, они думали, что если они не позволят мне переехать обратно, то я вернусь в школу. — Она закатывает глаза, ее руки опускаются по обе стороны. — Я пыталась объяснить им, что не бросила учебу, что в школе решили, что, вероятно, будет лучше, если я возьму академический отпуск. Но ты же знаешь родителей. Они слышат то, что хотят услышать. — Она свирепо смотрит на Бисти, который шипит на нее из-под кофейного столика. — К счастью, бабушка Стефи взяла меня к себе, пока я не пойму, что, черт возьми, мне делать со своей жизнью.

Я хочу спросить ее, что она сделала, чтобы ее выгнали из школы, но не так хорошо знаю Индиго. Ее мать — сестра моего отца, и они редко разговаривают друг с другом, за исключением тех случаев, когда мы встречаемся на семейных встречах, и даже тогда разговор строго формален. А моя мама отказывается разговаривать с кем-либо из родственников моего отца, потому что она говорит, что они ведут себя как кучка хиппи.

Все, что я действительно знаю об Индиго, это то, что она увлекается искусством и самовыражением через живопись и тело. Однажды я слышала, как она называла свое тело холстом. У нее куча татуировок и несколько пирсингов, и она делает всякие сумасшедшие вещи со своими волосами, даже один раз побрила голову.

— Так ты присмотришь за домом бабушки Стефи, пока нас не будет? — Спрашиваю я, крадя ириску из конфетницы.

Она качает головой, плюхаясь на цветастый диван.

— Нет, я поеду с вами, ребята. — Она закидывает ботинки на кофейный столик и скрещивает ноги. — Я думаю, что небольшая поездка за границу может привести меня на путь самопознания.

— Не позволяй ей одурачить себя своей вычурной болтовней, — говорит бабушка Стефи, входя в гостиную. Она подстриглась с тех пор, как я видела ее в последний раз, но все еще не красит седину. На самом деле она никогда не одевалась по-бабушкинскому, и сейчас на ней джинсы со стразами и розовая футболка. — Она едет, чтобы повидаться с Питером.

— А кто такой Питер? — Я открываю обертку и кладу лакомство в рот.

— Какой-то парень, которого она встретила в Нью-Йорке и который, я думаю, живет в Лондоне, — объясняет бабушка Стефи, раскрывая мне объятия. — Но довольно об Индиго. Я наслушалась о британских парнях на всю жизнь. Что я действительно хочу услышать, так это о тебе, — она обнимает меня впервые за несколько месяцев. — Как ты держишься, милая?

— Я в порядке. — Обнимаю ее в ответ, вдыхая запах лака для волос и цветочных духов. Улыбаюсь, осознавая, что это она, и пробуду с ней рядом в течение следующих трех месяцев, во время которых, возможно, я не буду чувствовать себя изгоем.

— Все будет хорошо, — говорит она, похлопывая меня по спине.

— Гм, спасибо. — Отстраняюсь, чувствуя неладное. — Что-то не так? Ты кажешься немного, ну не знаю, грустной.

Она оглядывает меня.

— Я как раз собиралась задать тебе тот же вопрос.

Ладно... Что, черт возьми, происходит?

— С Изабеллой все в порядке, — настаивает папа, входя и бросая мои чемоданы на пол. Он встречается взглядом с бабушкой Стефи и кидает на нее настойчивый взгляд. — Нам с тобой нужно поговорить наедине обо всем. Я знаю, как ты любишь трепать языком.

Бабушка качает головой, глядя на отца.

— Боже мой, иногда трудно поверить, что я тебя вырастила.

— Что, черт возьми, это значит?

Она, прищурившись, смотрит на него.

— Это значит, что ты превратился в придурка за те годы, что провел не со мной.

— Не смей втягивать в это мою жену, — предупреждает он, краснея.

— Мне бы не пришлось, если бы она не... — она замолкает, глядя на меня с беспокойством.

В том, что они спорят, нет ничего нового, но то, как они продолжают смотреть на меня, как будто я внезапно начала светиться неоново-зеленым и отрастила глаз посреди лба, определенно выходит за рамки нормы.

— Прекрасно. Ты хочешь поговорить наедине, тогда пойдем, — ее голос холоден, выражение лица жесткое, когда она поворачивается и несется по коридору.

Мой отец идет за ней, кипя от злости. Мгновение спустя дверь захлопывается, но я все еще слышу их приглушенные голоса.

— Как ты думаешь, что это было? — Спрашиваю я, поворачиваясь к Индиго.

Она пожимает плечами, нахмурив брови.

— Понятия не имею. — Ее глаза загораются, когда она опускает ноги на пол. — Но я знаю, как это выяснить. Пошли.

Я неохотно следую за ней, когда она спешит по коридору туда, куда ушли папа и бабушка. Когда мы подходим к двери спальни, их голоса становятся громче и яснее.

— Они что, кричат друг на друга? — Шепчу я Индиго, когда мы останавливаемся перед дверью.

Она кивает и прижимает ухо к двери.

— В последнее время они часто разговаривают по телефону, — шепчет она. — Хотя я не совсем понимаю, в чем дело.

— Ты что-нибудь слышишь? — Шепчу я, придвигаясь ближе.

Она прикладывает палец к губам, заставляя меня замолчать.

— Я думаю... — она не заканчивает свою мысль, сводя меня с ума! Я схожу с ума, отвечаю!

Прижимаю ухо к двери и прислушиваюсь.

— Ты не имеешь права так поступать, — рычит отец, и в его голосе звучит такая ярость, какой я никогда от него не слышала, включая тот раз, когда он накричал на меня за то, что я украдкой глотнула его виски. — Она не твой ребенок.

— Ну, она едва ли твоя, учитывая, как дерьмово ты с ней обращаешься, — рявкает в ответ бабушка Стефи. — Ты совсем не знаешь эту девочку.

— Это чушь собачья. Я знаю ее лучше, чем ты. Она моя дочь. Не твоя.

— Хорошо, мистер Всезнайка. Если ты так хорошо знаешь свою дочь, скажи мне, какая у нее любимая книга манги, или, черт возьми, просто скажи ее любимую книгу. — Между ними повисает тишина, и она добавляет: — Ты ни хрена не знаешь о своей дочери. Но я знаю. Я знаю, что она рисует свои собственные комиксы, и, хотя я не всегда понимаю их, я узнаю талантливого художника, когда вижу их. Ты знаешь, что она ведёт свой собственный блог? Она очень умная. К тому же она отличница... но я уверена, что ты все это уже знаешь, верно? — Сарказм сочится из ее голоса, как густые капли меда. — Ведь она твоя дочь.

Тишина, которая следует за этим, заставляет мой желудок сжиматься, когда реальность обрушивается на меня. Я всегда знала, что мой отец не был заинтересован во мне, но тот факт, что он не имеет ни малейшего понятия обо мне, причиняет боль, словно удар в солнечное сплетение.

— Ты же знаешь, мне тяжело, когда дело касается нее, — говорит отец уже спокойнее. — И есть обстоятельства, которые…

— Мне плевать на обстоятельства, — прерывает она. — Когда ты решил оставить ее с собой, ты решил стать ей отцом. Если ты не мог справиться с тем, что это влекло за собой, то должен был позволить ей жить со мной, как я предлагала. Но нет, ты решил взять ее к себе и обращаться с ней как с дерьмом.

Я отшатываюсь от двери.

— Какого черта? — Говорю громче, чем хотела.

Индиго хватает меня за руку и тащит обратно по коридору, направляясь прямиком к входной двери. Не знаю, услышали ли меня бабушка или папа, но дверь спальни все еще закрыта, когда Индиго вытаскивает меня наружу. Она отпускает меня только тогда, когда мы пересекаем стоянку и подходим к деревьям напротив квартиры.

— Святое дерьмо, — я провожу пальцами по волосам, расхаживая взад-вперед по траве. — Я не понимаю, что только что произошло. Я не... все это не имеет смысла. — Я кладу руки на бедра и наклоняюсь вперед, чувствуя, как горит мой живот. — Оставить меня? Он решил оставить меня... я не понимаю. — Я смотрю на Индиго, у которой во рту сигарета, а в руке зажигалка. — Ты понимаешь, что все это было?

Она подносит руку ко рту и закуривает.

— Я не уверена, но у меня есть несколько теорий, — говорит она, и облако дыма окутывает ее лицо. — Но это всего лишь теории, основанные на том, что говорили мои родители.

Все еще одурманенная, я присаживаюсь на корточки и глубоко вдыхаю.

— И что это за теории?

— Я не уверена, что должна тебе рассказывать, — говорит она, настороженно глядя на меня. — Ты уже выглядишь, как будто тебя сейчас стошнит.

— Именно так я себя и чувствую.

— Держи, — Она присаживается на корточки и протягивает мне сигарету.

Я морщу нос.

— Я не курю.

— Знаю, но затяжка-другая поможет тебе расслабиться.

Дым обжигает мне ноздри, когда я беру сигарету из ее рук. Пальцы дрожат, когда я подношу фильтр к губам и вдыхаю.

— Срань господня, жжет, — говорю я сквозь приступы кашля, когда мои легкие тонут в дыму.

Индиго весело смеется, забирая сигарету у меня из рук.

— Прости. Наверное, мне следовало сначала предупредить тебя, но я подумала, что незнание может сделать это более захватывающим, — она садится на траву и делает несколько затяжек, пока я привожу дыхание в норму.

Как только я больше не чувствую себя ниндзя, использующим свои легкие в качестве боксерской груши, я устраиваюсь на траве рядом с ней.

— Я хочу услышать твои теории. На самом деле мне нужно их услышать, иначе я придумаю свои. И голова моя полна всяких безумств.

Она тяжело вздыхает.

— Я надеялась, что вся эта история с курением отвлечет тебя от этого.

Качая головой, я ковыряю траву.

— Как я могу думать о чем-то другом, когда это звучит так, будто меня... удочерили?

— Ты так думаешь? — спрашивает она, щурясь на шоссе перед нами.

— Хм, да, — я массирую виски, пока моя голова пульсирует. Все это время я знала, что не совсем вписываюсь в свою семью, что я изгой. И да, у меня возникала мысль, что, возможно, меня удочерили, но эта мысль никогда не была серьезной. — А что еще это может быть?

Она проводит большим пальцем по кончику сигареты, рассыпая пепел по траве.

— Это может быть усыновление... или, может быть, твой... — она смотрит на меня, и в ее глазах появляется жалость. — Ты когда-нибудь задумывался, почему твоя мама обращается с тобой как с дерьмом?

— Ты это заметила?

— Иза, все, кто когда-либо пересекался с тобой, знают, что между тобой и твоей матерью существует напряженность.

— Напряжение исходит от нее, — уточняю я. — Я стараюсь быть милой, но она ведет себя так, словно я какая-то мерзкая рептилия или что-то в этом роде.

Она кладет сигарету между губами, и дым кружит воздух, когда она снова ошеломленно смотрит на шоссе.

— У меня есть теория, что, возможно, причина, по которой она всегда обращалась с тобой как с дерьмом, заключается в том, что ты напоминаешь ей о дерьмовом времени в ее жизни... может быть, о чем-то плохом, что твой отец сделал с ней, что привело к твоему рождению.

Требуется секунда или две, чтобы понять, на что она намекает.

— Подожди... ты думаешь... — я качаю головой. — Нет, это невозможно. У моего отца не было романа... он не сделал бы этого с моей мамой. Поверь мне. Он делает все, что она говорит, иногда даже слишком.

Ее брови выгибаются.

— Он бы не стал, да? Ладно, думаю, моя теория ошибочна.

Я качаю головой, но внутри у меня крутятся механизмы. Все то время, когда мама смотрела на меня с таким презрением, а иногда и с ревностью… всё начинает обретать смысл.

— Я знаю, что это не то, что ты хочешь услышать, — говорит она, затем бормочет, — хотя, я не знаю почему. Твоя мама — стерва. — Она откашливается. — Но ты должна признать, что в этом есть смысл.

Я опускаю голову на руки.

— Все это не имеет смысла. Откуда ты вообще взяла эту теорию? Ты только что вытащила ее из своей задницы или она основана на какой-то правдивой информации?

— До меня дошли слухи, — говорит она. — Или, ну, я однажды подслушала, как мама с папой сплетничали о твоей семье, и мама сказала что-то о другой женщине, и как хорошо, что твой папа не оставил тебя с ней.

Широко раскрыв глаза, я поднимаю голову и смотрю на нее.

— Как давно это было?

Она пожимает плечами и тушит сигарету в куче грязи.

— Я не знаю. Несколько лет назад.

— Почему ты никогда ничего мне не говорила?

— Иза, это самый долгий разговор между нами. Обычно на встречах ваша семья останавливается в отеле и проводит много времени, сидя в углу с задранными носами, как кучка снобов.

— Моя мама заставляет меня это делать, — осознаю то, что я говорю это как бык, бросающийся на красную тряпку. — Подожди. Я вообще должна называть ее мамой? — Встаю на ноги и расхаживаю перед Индиго, полностью включив режим безумной паники. — Или мне следует называть ее Линн? О Боже, я только что поняла, что второе имя моей сестры — это имя моей мамы, но меня так никто не назвал. Это должно быть правда. — Я снова приседаю, и мои ноги превращаются в желе. — Я даже не знаю, кто моя мама.

— Эй, успокойся. — Она подбегает ко мне, чтобы перехватить мой взгляд. — Моя теория — всего лишь теория. И, наверное, ты должна знать, что у меня была теория, что дедушка перевоплотился в Бисти. — Она улыбается, когда я удивленно моргаю. Вау. Похоже, она такая же сумасшедшая, как... я. — Что? У них одинаковые глаза, ясно? И признай, что было бы довольно круто, если бы реинкарнация существовала.

— Но это не значит, что старый кот — это дедушка, — возражаю я. — Но я понимаю, о чем ты. Мне нужно получить кое-какие ответы, пока у меня не случился нервный срыв.

— Или ты можешь просто все отпустить и использовать это как возможность, — предлагает она с улыбкой.

— Возможность для чего?

— Чтобы совершить путешествие для самопознания.

— Но я и так знаю, кто я.

Она осматривает мой наряд, приподняв брови.

— Не уверена, что могу согласиться с тобой.

Я оттягиваю нижний край толстовки.

— То, что я одеваюсь немного по-другому, не означает, что я не знаю, кто я.

— Хорошо, тогда скажи мне. Какая самая захватывающая вещь, которую ты когда-либо делала?

— Не знаю. — Я пытаюсь что-то придумать, и мне чертовски грустно, что ничего не выходит. — Однажды я участвовала в конкурсе комиксов. Это было действительно круто.

— Я не говорю о том, чтобы делать что-то классное. Я говорю о вещах захватывающих. Как кричать во всю-мощь своих легких на концерте — вот, что захватывающе. Танцевать в комнате полной людей, будто никто не смотрит — это захватывающе. Или спонтанно отправиться в путешествие в никуда без каких-либо планов, кроме как вести машину. — Она улыбается, и в ее глазах появляется отсутствующий взгляд. — Или, когда тебя целует под дождем совершенно незнакомый человек, которому ты больше не собираешься звонить. — Она смотрит на меня, ухмыляясь. — Это я планирую сделать, пока мы будем в этом маленьком путешествии.

— Откуда ты знаешь, что это захватывающе, если ты еще не сделала этого? — Спрашиваю я, поджимая под себя ноги.

— О, Иза, сам факт, что ты спрашиваешь об этом, означает, что ты не испытала достаточно в своей жизни. Вся жизнь состоит из эмоций, хороших и плохих. — Она встает на ноги, дергая меня за собой. — Держись меня, и я обещаю, что все изменится.

Я почти открываю рот, чтобы сказать ей, что не хочу меняться, но потом вспоминаю ее теорию, и аргумент бабушки и папы громко звучит в моей голове. Что, если Индиго права? Что, если вся моя жизнь была ложью? Что, если причина, по которой моя мать — Линн — всегда любила Ханну больше, заключается в том, что Ханна — ее дочь, а я нет?

— Ладно, я могу попытаться сделать что-то интересное, но как насчет теории? — Спрашиваю я, когда мы пересекаем парковку.

— А что с ней?

— Как мы узнаем, правда ли это?

Она берет меня под руку.

— Мы проведем небольшое расследование. Но если оно не удастся, мы подождем, пока бабушка Стефи хорошенько напьется, а потом заставим ее рассказать правду. — Она хитро улыбается. — Ты же знаешь, что она болтлива, когда слишком пьяна. Кроме того, люди, как правило, немного сходят с ума, когда находятся в отпуске, особенно за границей.

— Бабушка Стефи уже немного сумасшедшая, — говорю я с легким смешком, но улыбаться больно. Больно думать.

Она хихикает.

— Да, так что просто подумай, что с ней будет, пока мы будем прохлаждаться в Лондоне или Париже. После нескольких бокалов вина и небольшого давления с нашей стороны, мы должны быть в состоянии вытянуть из нее правду. — Она похлопывает меня по руке. — Мы докопаемся до сути. Я обещаю. И покажу тебе, как испытать настоящие эмоции.

Я киваю, молча поклявшись следовать плану. Но внутри я в ужасе. Потому что вдруг это правда? Что, если я даже не знаю, кто моя собственная мать?

Глава 4

Неделю спустя я прохлаждаюсь на балконе очень красивого гостиничного номера, глядя на сверкающие огни Эйфелевой башни. При этом вполуха слушаю, как Индиго обдумывает наш план, как вытянуть правду из бабушки Стефи, которая сидит внизу в баре и выпивает.

С тех пор, как я обнаружила, что, возможно, не знаю, кто моя настоящая мама, мой разум застрял между реальностью и Страной Грез, где он создает всевозможные сценарии того, куда все это пойдет, где я окажусь, если узнаю, что жила во лжи. Я постоянно прокручиваю в голове все случаи, когда мои родители вели себя странно рядом со мной, в том числе, когда мой отец даже не обнял меня на прощание, прежде чем уйти от бабушки Стефи.

— Повеселись, ладно? — сказал он, направляясь к входной двери, чтобы уйти. — И береги себя.

Я выдавила из себя натянутую улыбку.

— Ладно.

Он неловко похлопал меня по руке и выскочил из квартиры, даже не попрощавшись ни с бабушкой, ни с Индиго.

— Все будет хорошо, — сказала бабушка с напряженной улыбкой. Потом она хлопнула в ладоши и заставила себя улыбнуться по-настоящему. — Ладно, вы двое. Давайте заканчивать паковать вещи. Мы уезжаем рано утром в понедельник.

И на этом все закончилось. Последние семь дней были заполнены упаковкой вещей, поездкой в аэропорт на автобусе, полном пожилых людей, двенадцатичасовым рейсом в Париж и поездкой в отель. Мы здесь уже больше суток, но потратили уйму времени на то, чтобы выспаться. Зато после того, как я проспала большую часть дня, чувствую себя очень бодрой, хоть за окном и наступила ночь.

— Я подумала, что сегодня, возможно, лучшая ночь, чтобы привести наш план в действие. — Индиго балансирует пепельницей на животе, затем закидывает ноги на перила и затягивается сигаретой. — Я знаю, что мы только что приехали и все такое, но не думаю, что нам стоит терять время. Ты и так уже слишком перенервничала.

— Я не нервничаю... просто задумалась. — Я пытаюсь сосредоточиться на ней и разговоре. — И о каком же плане идет речь? Сделать что-то захватывающее? Или напоить бабушку? — Я обмахиваю ладонью лицо, чтобы остыть.

В Саннивейле июньские температуры обычно колеблются от двадцати пяти до двадцати семи градусов в самый жаркий день, а ночью опускаются до четырёх. Здесь сейчас восемь часов утра, и кажется, что на улице уже около тридцати двух градусов.

— Мы не будем ее спаивать. Мы подождем, пока она сама напьется. И нам, возможно, не придется ждать так долго. — Она стучит сигаретой по пепельнице. — Ты видела все эти мини-бутылки, которые она выпила в самолете?

Я хихикаю.

— Да, я знаю. Не могу поверить, что она играла в алкогольную игру со своими друзьями.

— По-моему, это так круто. Надеюсь, я буду такой же крутой, когда состарюсь. — Она опускает ноги на пол, наклоняется вперед в кресле и кладет руки на перила балкона, глядя через край на тротуар внизу. — Я говорила о твоем путешествии к самопознанию. — Она замолкает, о чем-то размышляя и попыхивая сигаретой. — Думаю, нам стоит начать сегодня вечером, но не слишком сходить с ума. — Кажется, она говорит больше сама с собой, чем со мной. — Мы должны облегчить тебе задачу.

— Знаю, что я не самый смелый человек на свете, — говорю я, — но я смогу сделать что-нибудь захватывающее. Ты не должна быть ко мне снисходительна.

Она бросает на меня косой взгляд.

— Осторожнее, Иза. Давать мне такую свободу действий может оказаться опасным.

Я закатываю глаза.

— Это просто вечеринка. Что тут такого?

— Я говорю не просто о вечеринках, я говорю о полном отрыве. Обо всем. — Она смотрит на меня сверху вниз, словно пытается заставить взять свои слова обратно. Я не ломаюсь. Не поддаюсь. Я потратила слишком много своей жизни, делая это, что я болезненно осознала за последнюю неделю. Медленная улыбка кривит ее губы. — Хорошо, тогда давай сделаем это. — Она вскакивает на ноги, возвращается в комнату и начинает рыться в чемодане.

— Что ты делаешь? — Спрашиваю я, входя за ней в комнату.

— Ищу для тебя наряд, достойный клуба, — говорит она, разбирая свои платья, рубашки и шорты.

Я начинаю нервничать, когда она поднимает обтягивающее красное платье, которое, похоже, едва прикроет мою задницу.

— Ни хрена себе. — Я отрицательно качаю головой. — Я не смогу это надеть.

Она хмурится.

— Почему нет?

— Ну, для начала... — я ломаю голову, ища причину, кроме той, что буду чувствовать себя идиоткой. — Я не побрила ноги.

Она щелкает запястьем, жестом предлагая мне двигаться дальше.

— Тогда поторопись и сделай это.

Я нервно ковыряю ногти.

— Я, гм, не захватила с собой бритву.

Она смотрит на меня в замешательстве и вдруг расслабляется.

— О, я понимаю. Ты никогда не делала ничего подобного раньше, не так ли?

Скрещиваю руки на груди, чувствуя нелепую неловкость.

— Что именно?

— Не брилась. Не красилась, — она протягивает мне красное платье. — Одевайся.

— Я никогда по-настоящему не заботилась о своей внешности и никогда не увлекалась девчачьими штучками. — Я замолкаю, чувствуя себя ненормальной. — И знаешь, довольно трудно просить мою маму Линн показать мне, как наносить макияж и все такое прочее, когда я знаю, что она, вероятно, просто посмеется надо мной и скажет, как нелепо, что я думаю, что это поможет моей внешности.

Как в тот единственный раз, когда я попросила ее купить мне платье. Мне было двенадцать, и у нас намечались танцы в седьмом классе. Я решила принарядиться, так как слышала, что большинство девушек так и делают.

Линн рассмеялась, когда я спросила.

— Не говори глупостей. Ты будешь ужасно выглядеть в платье, — сказала она.

Я с трудом сдерживала слезы.

— Думаю, мне следует попытаться принарядиться. Я имею в виду, все остальные в моем классе так и сделают.

Она повернулась ко мне с мертвенно-серьезным выражением лица.

— Изабелла, я собираюсь сказать тебе кое-что, что тебе не понравится. — Она заколебалась, словно раздумывая отступить. — Ты слишком неуклюжа и невзрачна, чтобы наряжаться. Тебе следует просто придерживаться свободных джинс и толстовок. Они лучше подходят твоему типу телосложения.

Когда я об этом вспоминаю, то невольно задаюсь вопросом, было ли это отправной точкой для моей одержимости широкими джинсами и толстовками. Конечно, я носила их и раньше, но не потому, что чувствовала необходимость. Я просто не знала, как подобрать одежду. Кроме того, их было удобно носить, когда я играла в баскетбол.

После того, как Линн сказала мне это, я почувствовала, что должна одеваться в мешковатую одежду, как будто я была недостаточно хороша, чтобы одеваться красиво.

Что, если это и есть настоящая причина, по которой я много чего делаю? Что, если моя общая странность была создана из-за того, что Линн сказала мне. Например, когда она сказала, что никто не хочет со мной дружить, потому что я слишком странная. Что, если я перестала пытаться завести друзей, потому что поверила, что никто не захочет познакомиться с такой, как я?

Жалость на мгновение вспыхивает в глазах Индиго, но взгляд быстро исчезает, когда решимость заполняет ее лицо. Она пересекает комнату, открывает мини-холодильник и берет бутылку вина. С помощью открывашки она вынимает пробку и делает большой глоток прямо из бутылки.

Боже, если бы Линн была здесь, у нее случился бы припадок из-за отсутствия манер, которое Индиго показывает прямо сейчас.

Когда я колеблюсь, Индиго говорит:

— Нам не нужно быть крутыми.

— Я колеблюсь не поэтому. — Вздохнув, я хватаю бутылку, делаю глоток и возвращаю ей вино.

Она отставляет бутылку в сторону, хватает меня за руку и тянет к двери ванной.

— Что мы делаем? — Спрашиваю я, спеша за ней.

— Я дам тебе небольшой урок. Но делай заметки, потому что я сделаю это только раз.

Два часа спустя я иду по переполненному тротуару с гладкими ногами и выщипанными бровями, одетая в красное платье, в котором едва могу дышать.

— Пойдем, Иза, — говорит Индиго, жестом приказывая мне двигаться быстрее, когда она идет немного впереди меня. — Если ты будешь идти так медленно, клубы закроются к тому времени, как мы туда доберемся.

— Я пытаюсь. — Я шаркаю за ней, стараясь не подвернуть лодыжки. — Но эти каблуки — отстой.

Она притормаживает на углу улицы и со вздохом наклоняется, чтобы развязать ботинок.

— Давай, сними их, и я поменяюсь с тобой туфлями.

Останавливаюсь рядом с ней и хватаюсь за уличный столб, чтобы сохранить равновесие.

— Мне казалось, ты говорила, что каблуки — это не твое.

— Что меня очень смутило, так как она упаковала шесть пар.

— Я сказала, что большую часть времени они мне не понадобятся. — Она вынимает ногу из ботинка и развязывает другой. — Это не значит, что я их никогда не ношу.

Мы обмениваемся туфлями, и я чувствую себя в десять раз лучше в неуклюжих ботинках.

— Я думаю, что они определенно удобнее.

— Согласна. — После того, как Индиго надевает туфли на каблуках, она немного крутится в своем платье. — Как я выгляжу?

— Потрясающе, — говорю я, завязывая шнурки. — Мне нравится, как цветы на туфлях сочетаются с твоими волосами.

— Мне тоже. — Она изучает меня, склонив голову набок. — Боже, ты выглядишь просто великолепно. Удивительно, что может сделать маленькая подводка для глаз и блеск для губ. Ну, это и еще мой потрясающий талант.

Выпрямляюсь, смущенно одергивая подол платья.

— Честно говоря, я чувствую себя немного глупо. Как будто я пытаюсь играть в переодевание или что-то в этом роде. — Мой взгляд скользит по толпе людей, идущих вокруг нас. — Мне кажется, все считают меня самозванкой.

Она качает головой с улыбкой на лице.

— Поверь мне, Иза. Никто не считает тебя самозванкой. — Она хватает меня за руку и тянет за собой, снова сливаясь вместе с толпой.

Мы идем, кажется, несколько часов, осматривая все закрытые магазины, бары, Триумфальную арку и мерцающие огни Эйфелевой башни.

— Пойдем туда, — говорит она, когда мы смотрим на башню, которая тянется к ночному небу.

— Я думала, мы идем в клуб. — Спрашиваю я, спеша за ней.

— Мы можем пойти в клуб в любое время, — кричит она, перекрывая музыку уличного оркестра. — Подняться туда, — она поднимает голову к небу, — такие эмоции суждено испытать только раз в жизни.

Когда мы подходим к смехотворно длинной очереди, я направляюсь к ее концу. Но у Индиго есть другие идеи, и она начинает искать в очереди симпатичных парней, которые позволят нам встать перед ними. Ей требуется три попытки, чтобы найти пару парней, которые хотя бы говорят по-английски. Они позволяют нам встать в очередь перед ними, затем Индиго проводит следующие полчаса, флиртуя с одним из них, в то время как я неловко стою.

— Ты нервничаешь, — шепчет мне на ухо один из парней, заставляя меня подпрыгнуть. — Боишься высоты?

— Гм, да, конечно. — Я притворяюсь, что это и есть причина, по которой у меня мурашки бегут по коже, когда на самом деле это из-за парней, социального взаимодействия, платья — из-за всего, на самом деле.

Он обнимает меня за плечи.

— Не волнуйся. Я буду защищать тебя. — Он улыбается мне с ямочками на щеках. — Кстати, меня зовут Джей, но ты можешь называть меня своим защитником.

Я сопротивляюсь, чтобы не закатывать глаза. Серьезно, чувак, такой подкат может не сработать. Затем я замолкаю, понимая, черт возьми, что этот парень пристает ко мне. Хотя я польщена, я абсолютно не заинтересована в защитнике Джее, от которого, кстати, пахнет сыром. Я не могу не думать о Кайлере и о том, как он все время пахнет хорошо, а не прогорклым сыром. Я хотела бы, чтобы это он обнимал меня, но нет, он, наверное, сейчас дома, целуется с моей сестрой.

Мое настроение резко падает и шлепается на землю, как раздавленный жук. Фу. Почему, черт возьми, я об этом думаю?

Между мысленным образом, который только что вызвал мой разум, и дрянным запахом от Джея, я чувствую, что меня сейчас стошнит. Я хочу выскользнуть из-под руки Джея и вдохнуть свежего воздуха, но не могу придумать оправдания, которое не заставило бы меня выглядеть совершенно невменяемой, поэтому он в конечном итоге держит свою руку на мне, пока мы не проходим через охрану. Пока Джей опустошает карманы, я бегу от него к лестнице.

— Эй, Иза, подожди, — говорит Индиго, догоняя меня.

Я останавливаюсь у подножия лестницы и жду, когда она догонит меня. Когда она подходит ко мне, запыхавшись, я бросаю на нее взгляд «ты шутишь?».

— Что это за взгляд? — невинно спрашивает она, обмахивая лицо ладонью.

— Эти парни были отвратительны и воняли плохим сыром. Серьезно, если это твое понимание чего-то захватывающего, то не рассчитывай на меня.

— Это даже близко не то, что я имела в виду. — Она сбрасывает туфли и поднимает голову, чтобы рассмотреть все ступеньки.

— Мы могли бы подняться на лифте, — говорю я, разглядывая ее босые ноги.

— Ни за что. Это все равно, что обмануть разум. — Она делает шаг назад, держа обувь в руках, затем бежит вперед, смеясь и поднимаясь по первому лестничному пролету. — Наперегонки с тобой на вершину. Смеясь, я несусь за ней вверх по лестнице. Люди отшатываются с нашего пути, когда мы бок о бок поднимаемся по лестнице. С каждым шагом я чувствую себя ближе к взлету, ближе к тому, чтобы улететь от реальности, как будто я обгоняю свои проблемы.

К тому времени, как мы добираемся до второго этажа, мы замедляемся до вялой ходьбы, потому что, черт возьми, там слишком много лестниц.

— У меня болят ноги, — хрипит Индиго, переводя дыхание. — Но это полностью стоит того.

— Черт возьми, это так круто. — Я просовываю руку сквозь перила и смотрю вниз на сверкающий город, раскинувшийся под нами.

— Это захватывающе. — Индиго лезет в сумочку и достает телефон, а я закрываю глаза и вдыхаю прохладный воздух, целующий мои щеки.

Хотя это может показаться неубедительным для большинства, сегодня была одна из лучших ночей в моей жизни. Я никогда не бегала и не веселилась, не беспокоясь о том, что меня осудит сестра или отругает мама.

— Я чувствую себя такой... не знаю, свободной, — говорю я, открывая глаза.

— Именно так ты должна чувствовать себя всю свою жизнь. — Она наклоняется ко мне и фотографирует нас на камеру телефона. — Смотри, как хорошо ты выглядишь, — говорит она, любуясь фото. — Такая счастливая.

Рассматривая фотографию, я думаю обо всех семейных фотографиях на стене дома, на большинстве из которых меня нет. Но на тех немногих, на которых мама позволяла мне бывать, я никогда не улыбалась, в основном потому, что чувствовала себя неловко, как будто мне там не место.

— Я действительно выгляжу счастливой, правда? — Я улыбаюсь девушке на фотографии, девушке, которой всего несколько часов назад не существовало. — Спасибо, Индиго, за все.

— Мы только начали. — Она убирает телефон, и мы снова поворачиваемся к открывающемуся виду — К тому времени, как эта поездка закончится, будет так много твоих улыбающихся фотографий, что ты будешь выкладывать их целыми днями.

Я не утруждаю себя тем, чтобы сказать ей, что у меня нет аккаунта в социальных сетях, что у меня нет друзей, так что нет смысла. Может быть, когда я вернусь домой, я и это изменю. Может быть, я все изменю. И, может быть, эта перемена наконец заставит Ханну увидеть меня в другом свете.

План далек от совершенства, но, стоя на Эйфелевой башне, на высоте нескольких этажей от Земли, я понимаю, что всё возможно. Жаль, что я не могу задержать этот момент навсегда. Но потом настает время уходить, и с каждым шагом вниз по лестнице я чувствую, как совершенство исчезает, и я возвращаюсь в реальность.

Глава 5

К тому времени, как мы возвращаемся в отель, бабушка уже ждет нас, и вид у нее не очень счастливый.

— Где, черт возьми, вы обе были? — спрашивает она, вставая с кровати, покачиваясь, она немного пьяна.

— Гм, — я бросаю взгляд на Индиго, ища поддержки, — мы гуляли.

Индиго снимает сумочку и кладет ее на стол.

— Остынь, бабуля Стефи. Мы просто пошли посмотреть на достопримечательности.

Она хмуро глядит на нас.

— Ты должна была сказать мне, что вы уходите. Я ужасно волновалась.

— Мы думали, что ты даже не заметишь. — Индиго плюхается на кровать и зевает. — Ты была очень занята со своими друзьями.

— Конечно, я заметила. Я стара, но не слепа. — Она медленно приближается ко мне, и я чувствую исходящий от нее запах алкоголя. — Я обещала твоему отцу, что не позволю тебе потеряться.

— Неужели? — Улыбка начинает касаться моих губ. Мой отец заботится обо мне?

Но тут бабушка Стефи колеблется, и я понимаю, что она не договаривает.

— Он не говорил этого, не так ли? — Вздохнув, я опускаюсь в кресло, чтобы развязать ботинки.

— Может, он и не говорил этого, но он убьет меня, если с тобой что-нибудь случится, — говорит она.

Я опускаю голову, сосредоточившись на расшнуровке ботинок.

— О чем вы говорили с моим отцом, пока были в спальне? — Не знаю, почему я спрашиваю. Это просто как-то само собой вырывается.

Индиго глухо покашливает.

— Не сейчас. Она слишком расстроена.

— Что значит «не сейчас» и «она слишком расстроена»? — спрашивает бабушка Стефи, будучи чуть на взводе. Когда никто из нас не отвечает, она предупреждает: — Ладно, одной из вас лучше начать говорить, иначе я запру ваши задницы в комнате до конца поездки.

— Мне девятнадцать, — говорит Индиго, приподнимаясь на локтях. — Ты не можешь меня запереть.

— А мне шестьдесят, и мне плевать, сколько тебе лет, — огрызается бабушка Стефи. — Если захочу, я тебя силой удержу.

Индиго напрягается и держит рот на замке.

Я тоже хочу отступить, но теперь, когда ящик Пандоры уже открыт, пути назад нет. Все эти слова просто сами выходят из меня.

— Моя мама... Мой папа... Кто моя настоящая мама, бабушка Стефи?

Ее глаза округляются, и я буквально чувствую, как совершенство мира и свобода, которые я почувствовала на Эйфелевой башне, испаряются.

— Я слышала кое-что из того, о чем вы говорили с папой, и... Линн не моя настоящая мама, не так ли? — спрашиваю я устрашающе спокойно. — Вот почему она так меня ненавидит.

Губы бабушки Стефи приоткрываются, но она быстро качает головой.

— Нет, я больше не собираюсь тебе лгать. Я сказала твоему отцу, что меня тошнит от всего этого дерьма и что пришло время рассказать тебе. Что они не могут просто продолжать обращаться с тобой как с ничтожеством, что пришло время. — Она садится в кресло рядом со мной и ее плечи поникают. — Иза, я очень люблю тебя. Ты должна это помнить, хорошо? Я так сильно люблю тебя, и ты моя фантастическая, удивительно странная, держащая меня в напряжении внучка. Твой дедушка тоже любил тебя. Однажды он даже сказал мне, что ты его любимица.

— Эй, — восклицает Индиго, но потом поднимает руки. — А знаешь что. Не бери в голову. Сегодня я больше не собираюсь открывать рот.

— Хорошая девочка, — говорит ей бабушка Стефи и снова смотрит на меня. — Мне нужно знать, что ты все это понимаешь. Что тебя любят.

Я с опаской киваю, ковыряя ногти.

— И твой папа тоже тебя любит, — пытается настаивать она.

— Ладно. — На этот раз я говорю не так уверенно.

— Я знаю, что он не самый лучший отец в мире, но знаю, что он любит тебя, — настаивает она, выглядя немного встревоженной. — Просто он не всегда может это показать.

— А как насчет Линн? — Я смотрю ей прямо в глаза и вижу, как на ее лице мелькает страх.

Она с трудом сглатывает.

— Линн… — Она потирает рукой по лицу, явно волнуясь.

— Она не моя мама, — отвечаю я за нее дрогнувшим голосом.

Она выглядит совершенно раскаявшейся.

— Мне очень жаль, Иза. Я не хочу, чтобы тебе было больно, но думаю, что нет иного способа.

Ее слова доходят до меня, но требуется секунда или две, чтобы они по-настоящему поразили меня. И, черт возьми, они причиняют боль, как удар ногой, удар локтем, рана в сердце.

— А кто моя настоящая мама? — тихо спрашиваю я, отказываясь смотреть на Индиго, хотя чувствую, что она пытается поймать мой взгляд.

Бабушка Стефи поджимает губы и поднимает взгляд.

— Хотела бы я тебе сказать, но... — Она опускается передо мной на колени. — Я не знаю, кто она. Только твой отец... и Линн. Они держали это в секрете от остальных членов семьи, что было совсем несложно, так как они почти ни с кем не общаются.

Ее руки обвиваются вокруг меня, и она обнимает меня всем своим существом.

— Я знаю об этом только потому, что твой отец однажды попросил меня взять тебя на воспитание. Твоя мать... она не могла позаботиться о тебе по какой-то причине, а твой отец... ну, сначала он спросил меня, могу ли я позаботиться о тебе, потому что он не хотел отдавать тебя в приемную семью. Но потом что-то изменилось, и он решил, что хочет оставить тебя. Я пыталась отговорить его, особенно из-за Линн, но он слишком тупоголов, чтобы слушать, что я говорю. — Она откидывается назад и берет мои руки в свои.

Я понимаю, что мои пальцы дрожат, что все мое тело дрожит.

— Мой отец никогда не говорил, почему он взял меня к себе? — Шепчу я. — Почему он передумал? Или зачем маме понадобилось меня отдавать?

Она печально качает головой.

— Прости, дорогая, но он вообще никогда об этом не говорит. Единственный раз мы об этом заговорили по телефону за несколько недель до того, как они отправили тебя ко мне, и то потому, что я навязала ему эту тему. Я устала от того, как они обращались с тобой, и хотела получить некоторые ответы на то, что, черт возьми, произошло четырнадцать лет назад между твоей матерью и ним.

В голове у меня все смешалось.

— Подожди... четырнадцать лет...

Она крепче сжимает мою руку, словно боится, что я убегу.

— Ты жила с матерью несколько лет, а потом переехала жить к отцу.

Я сжимаю дрожащие губы, и слезы жгут мне глаза.

— Почему я ничего этого не помню?

— Дорогая, тебе едва исполнилось три, когда все это случилось. — Ее голос нежен, но она крепко держит меня за руку, и слезы катятся по моим щекам. — Я знаю, что это трудно принять, но…

Прежде чем она успевает закончить эту мысль, я вырываю свои руки из ее и бегу в ванную.

— Кажется, меня сейчас стошнит, — говорю я, захлопываю дверь и запираю ее изнутри.

После того, как я выблевываю вино, которое выпила ранее, я опускаюсь на кафельный пол перед своей сумкой. Достаю блокнот и открываю его на одном из моих любимых комиксов, которые я нарисовала, где в главной роли я и женщина, которую я всегда хотела, чтобы была моей мамой. Хотя, возможно, это было не просто желание. Может быть, она была слабым воспоминанием, которое я пыталась удержать в темные времена.

Я дотрагиваюсь до темных линий, которые тщательно нарисовала.

— Кто ты? — Шепчу я.

Молчание — мой единственный ответ, и это в очередной раз ранит мое сердце.

Свернувшись калачиком, прижимаю блокнот к груди. Индиго хотела, чтобы я провела лето, открывая себя, но как, черт возьми, я должна это сделать, если понятия не имею, кто я такая?

После того, как я выплакала все, что можно было, в течение, как мне кажется, нескольких часов, я, наконец, поднимаю себя с пола и вытаскиваю свою задницу из ванной. Свет все еще горит, но Индиго лежит на одной из кроватей, все еще в платье, и храпит.

Мои глаза так распухли, что я почти ничего не вижу, но стою уверенно. Мне приходится это делать, чтобы скрыть нервы, бушующие внутри меня.

— Когда я вернусь, я хочу найти ее, — говорю я бабушке Стефи.

Она быстро наводит пульт на телевизор, выключает шоу, которое смотрела, и протирает сонные глаза.

— Дорогая, я не уверена, что это хорошая идея.

— Мне все равно, хорошая это идея или нет. — Сажусь на край кровати, все еще держа в руках блокнот. — Это то, что я должна сделать. Всю свою жизнь я чувствовала себя сумасшедшей, потому что никогда, никогда не вписывалась в свою семью. И теперь я понимаю, почему... И я хочу знать, кто она, похожа ли она на меня. Может быть, она сможет меня понять. — Может, она меня полюбит.

Бабушка Стефи взъерошивает волосы, садится на кровати и опускает ноги на пол. —

Иза, я знаю, что это тяжело — жить в этом доме, но я боюсь, что случится с вами, если все не получится так, как ты этого хочешь.

— Но я даже не знаю, как я хочу, чтобы это получилось, — говорю я. — Я просто чувствую себя... потерянной.

Она бросается стремглав ко мне.

— Ненавижу быть прямолинейной, но я чувствую, что должна, — Она оглушительно выдыхает. — У твоей матери была причина отдать тебя отцу. То ли потому, что она не могла позаботиться о тебе, то ли... — Она качает головой. — Я просто хочу, чтобы ты хорошенько обдумала все сценарии, как все может обернуться, прежде чем что-то предпринять.

Я понимаю, к чему она клонит. Я могу придумать целую тонну причин, по которым это может закончиться неудачей. От моей настоящей матери, такой же злой, как Стервелла де Виль[1], до ее смерти.

Боже, а что, если она мертва? Что, если я никогда не узнаю ее? Что, если я продолжу дрейфовать по жизни, чувствуя себя потерянной?

Я должна знать. Надо понять. Откуда я пришла. Почему я такая странная. Почему я... такая, какая есть. И хотя я знаю, что это может быть больнее всего остального, я должна знать, почему она бросила меня.

— Если я сделаю это — если я проведу следующие несколько месяцев, думая о возможных последствиях, и все еще буду хотеть найти ее, когда вернусь, ты поможешь мне? — Спрашиваю я.

Она молчит в течение сводящего с ума количества времени, и я начинаю петь одну из моих песен, чтобы не кричать на нее.

Шоколадная помадка. Карамель. Булочки с корицей. Интересно, печет ли моя мама...

— Если ты так решишь, то да, я помогу тебе, — наконец соглашается она, но в ее голосе нет радости.

— Спасибо, бабушка. — Я почему-то начинаю нервничать еще больше, зная, что, возможно, смогу найти свою настоящую маму. Что я скажу ей, когда увижу? Что она скажет мне?

— Не благодари меня пока. — Бабушка Стефи указывает на другую кровать. — А теперь поспи немного. У меня на завтра запланировано много веселых дел.

Киваю и забираюсь в постель, все еще держа блокнот. Может, я и сказала бабушке Стефи, что хорошенько подумаю, но я уже знаю, каким будет мое решение. Как сказала Индиго, хороший или плохой, но жизнь дает опыт. И это единственный опыт, который я хочу получить, даже если результат будет жестоким.

[1] Стервелла Де Виль — главная антагонистка диснеевского полнометражного мультфильма 1961 года «Сто один далматинец».

Глава 6

В Париже, оказывается, весело. И мы проводим так много времени, осматривая достопримечательности, пробуя еду и совершая покупки, что у меня почти его не остается, чтобы размышлять о своей семейной ситуации. Тем не менее, в поздние ночные часы, когда Индиго храпит, а бабушка Стефи ворочается с боку на бок, я лежу без сна в своей постели, перебирая каждое воспоминание, которое могу найти, пытаясь понять, как я могла их забыть. Упустила правду. Это трудно принять, трудно не плакать, и иногда я позволяю слезам пропитывать мою подушку. Я просто слежу за тем, чтобы, когда взойдет солнце, у меня были ясные глаза, «хвост трубой», и я была готова отправиться в любое приключение, которое Индиго запланировала для нас.

— Я так устала, — говорит Индиго бабушке Стефи, когда мы поднимаемся на лифте в нашу комнату. Мы находимся в Лондоне уже несколько дней, и там так много достопримечательностей, таких как Биг-Бен и Тауэрский мост, что у нас почти не было времени отдохнуть. — Я думаю, что сегодня рано лягу спать.

Мы путешествуем уже пару недель, поэтому, когда она ловит мой взгляд и смотрит на меня, я понимаю, что ее притворная усталость — всего лишь уловка. У нее есть тайная программа для нас сегодня вечером. Я взволнована, и мне интересно, что она запланировала, скрещиваю пальцы, что, возможно, это измотает меня достаточно, чтобы я валилась с ног к тому времени, когда мы ляжем спать.

— Все в порядке. В любом случае, я подумывала о том, чтобы пойти куда-нибудь с друзьями, — говорит бабушка, когда двери лифта открываются. Она выходит в коридор, и мы следуем за ней. — Но не могли бы вы, девочки, сделать мне одолжение?

— Конечно, бабушка Стефи, мы будем более, чем счастливы, — Индиго налегает на свое обаяние.

— Убедись, что дверь полностью закрыта, когда решишь улизнуть. — Бабушка Стефи улыбается нам, вытаскивая из сумочки ключ-карту. — В прошлый раз ты оставила ее открытой. Тебе повезло, что нас не ограбили.

Индиго бросает на нее виноватый взгляд.

— Так было все наше пребывание в Париже. Если ты знала, что мы все это время тайком убегали, то почему ничего не сказала?

Бабушка Стефи вставляет карточку-ключ в щель на двери нашего номера.

— Потому что не хотела испортить вам удовольствие от тайного бегства.

— Но ты испугалась в первый раз, когда узнала, что мы вышли из номера, — замечает Индиго, когда мы втроем входим в маленькую, причудливую комнату. — Почему тебе вдруг стало все равно, чем мы занимаемся?

— Мне не все равно. Но я подумала, что вам двоим не помешает немного повеселиться. — Она смотрит на меня, и я понимаю, что она на самом деле имеет в виду одну меня. Бабушка Стефи садится, чтобы снять туфли. — Но теперь, когда мы все выяснили, я бы предпочла, чтобы вы обе сказали мне, куда направляетесь, и мне не пришлось бы выслеживать вас с этой маленькой штукой на вашем телефоне.

— Что за штука? — спрашивает Индиго, расстегивая молнию на чемодане.

— Этот маленький трекер, который дает тебе знать, где твой телефон, — бабушка Стефи встает и направляется в ванную, чтобы принять душ.

Я плюхаюсь на кровать и вытягиваю руки и ноги.

— Значит, она все это время знала, чем мы занимаемся? И теперь вся эта твоя бунтарская речь, которую ты произнесла, когда мы тайком отправились в клуб, теперь кажется довольно незначительной.

— Нет, но мы же повеселились, не так ли? — спрашивает она, опустив голову и роясь в сумке в поисках идеального наряда.

— Так и было, — соглашаюсь я, садясь. — Так что мы будем делать сегодня вечером? Или это еще один сюрприз?

Она смотрит на меня, ухмыляясь, и бросает мне в лицо блестящее черное платье.

— Сегодня вечером мы найдем тебе парня.

Я кладу платье на кровать и провожу пальцами по блестящей ткани, разглаживая складки.

— Мне не нужно искать парня.

— Лгунья. Тебе нужно найти парня, чтобы забыть этого Кайлера.

Во время пьяного разговора я рассказала Индиго о Кайлере. Она не была большой поклонницей моей влюбленности в него и сказала, что я заслуживаю парня, который действительно будет проводить со мной время. Я хотела возразить, что технически мы проводили время вместе, но знала, что моя точка зрения, вероятно, спорна, так как несколько выходных на самом деле не считаются.

Зная, что спорить с ней бесполезно, я встаю, влезаю в платье и завиваю волосы. Наношу немного темно-красной помады и подводки для глаз, а затем добавляю каплю блестящих теней на веки просто потому, что иногда люблю выглядеть блестящей. Поскольку я новичок в прическе и макияже, мне обязательно нужно получить одобрение Индиго.

— Ты выглядишь потрясающе, — говорит она, любуясь моей работой, и обливает волосы лаком. — Серьезно, ты приноровилась делать макияж и прическу гораздо быстрее, чем я ожидала.

— Спасибо. — Хотя я ценю ее одобрение, бывают моменты, когда я все еще чувствую, что девушка с густыми каштановыми волосами, одетая в блестящее, возможно, слишком короткое платье, — это не я. Что я выгляжу нелепо, и все вокруг это знают.

Мой телефон внезапно жужжит на тумбочке. Мы с Индиго обмениваемся недоуменными взглядами, потому что эта штука никогда до этого не звонила.

Я спешу и беру его, беспокоясь, что дома может быть что-то не так. Но мое замешательство только усиливается, когда я вижу, что сообщение от Кая.

Кай: Ты еще не прислала мне ни одной фотографии :( Сначала я подумал, что это потому, что ты совсем забыла о своем милом, сексуальном соседе, но потом я понял, насколько это невозможно, и начал беспокоиться, что, возможно, с тобой случилось что-то плохое. Вот и все, верно? С тобой случилось что-то плохое?

Я: То есть, ты хочешь сказать, что предпочел бы, чтобы со мной случилось что-то плохое?

Кай: Ха! Я знал, что это заставит тебя ответить.

Я: Как скажешь. Я не игнорировала тебя, так как это первый раз, когда ты послал мне сообщение.

Кай: Я не хотел показаться слишком навязчивым. Но потом я понял, что дело не во мне. Речь шла о твоем благополучии.

Я закатываю глаза. Почти представляю, как Кай улыбается, когда пишет мне, полностью довольный собой.

Кай: Так где же моя фотография?

— Тебе, наверное, стоит послать ему ту, что мы сняли на вершине Эйфелевой башни. Ты выглядишь на ней потрясающе, — говорит Индиго, читая сообщение из-за моего плеча. — Но сначала ты должна объяснить мне, кто такой Кай.

— Он младший брат Кайлера, который любит раздражать меня, — говорю я, опускаясь на кровать.

Она наматывает прядь волос на палец.

— Раздражает тебя, да? — Кажется, она о чем-то задумалась. — Потому что, судя по тому, что я прочитала в тексте, он, кажется, флиртует с тобой.

Я смеюсь так сильно, что чуть не описываюсь.

— Кай не флиртует со мной. Поверь. Он просто сделал своей жизненной миссией раздражать меня до чертиков. — Я начинаю посылать Каю фото, предложенное Индиго, но потом останавливаю себя.

Я не совсем понимаю, почему. Часть меня шепчет, что моя нерешительность из-за того, что я не доверяю ему. Но другая часть меня шепчет, что я просто не готова взять эти моменты за границей — этот фантастический мир, в котором я живу, где я чувствую, что могу быть кем угодно и делать что угодно — и разделить его со своей старой жизнью.

Я: У меня еще нет крутых фотографий. Извини.

Я оставляю все как есть и убираю телефон. Он не отвечает. Не знаю, почему я удивлена и немного разочарована, но это так. Самое отстойное, что я не знаю, что меня больше разочаровывает — молчание Кая или тот факт, что я слишком боялась послать ему чертову фотографию.

Я стряхиваю с себя это чувство и сосредотачиваюсь на сегодняшнем вечере. Я сосредотачиваюсь на своем следующем жизненном опыте, потому что это то, что я должна сделать.

Глава 7

Четыре часа спустя мы с Индиго стоим в очереди, чтобы прокатиться на «Лондонском глазу», огромном чертовом колесе с овальными пассажирскими капсулами, закрытыми окнами, из которых должен открываться великолепный вид на город. Мы с Индиго познакомились с Питером как раз перед тем, как встать в очередь на посадку, и Питер случайно привел с собой своего друга Найла. Хотя я не думаю, что это было случайно. Это подстава. Я все понимаю. Чего я не понимаю, так это того, что я должна делать с этим милым британским парнем, который продолжает смотреть на меня так, словно я очаровательна.

— Хочешь, я принесу нам выпить или еще что-нибудь, прежде чем мы сядем? — спрашивает Найл, кажется, нервничая почти так же, как и я.

Я стараюсь улыбаться, как Индиго, когда она флиртует с парнями.

— Конечно. Звучит здорово.

Он улыбается и направляется к ларьку.

Индиго смотрит на меня понимающе, и я не знаю, как реагировать. Что именно, по ее мнению, должно произойти на этом веселом колесе обозрения?

Я качаю головой, глядя на нее, затем осматриваю окрестности, яркие огни, тихую музыку с улицы и энергичный гул в воздухе.

— Прекрасная ночь, не правда ли? — спрашивает Найл, возвращаясь в очередь.

Я отрываю взор от звездного неба и ловлю на себе его взгляд. Он смущенно улыбается мне и протягивает бутылку колы.

— Да, здесь действительно красиво. — Я откручиваю крышку с бутылки и делаю несколько глотков, давая себе время подумать, что сказать ему.

Не то чтобы я стеснялась, но рядом с ним я чувствую себя не так уютно, как со знакомыми.

Следующие десять минут мы проводим в неловком молчании, прежде чем добираемся до начала очереди и садимся на чертово колесо. Пока Индиго болтает с Питером о Нью-Йорке, Найл заметно нервничает и начинает болтать со мной о себе. Я стараюсь слушать. Я действительно хочу. Но его первые слова — это то, что он изучает математику, и я в конечном итоге включаюсь в разговор и выхожу из него, более очарованная захватывающим видом, чем парнем рядом со мной.

Я чувствую себя в полной заднице. Я имею в виду, что Найл пытается узнать меня поближе, рассказывает о своих занятиях, о своей любви к числам, гребле на каноэ и водному поло. Я киваю головой каждый раз и даже несколько раз подбадривающе улыбаюсь. Он, должно быть, устал от меня и моего молчания; по крайней мере, я так думаю, когда он внезапно замолкает. Но, когда я смотрю на него, он наклоняется для поцелуя.

— Ты действительно красивая, ты знаешь это? — шепчет он, его взгляд скользит от моих глаз к губам и обратно. — И очень хороший слушатель.

Такое мне уже говорили, думаю я, когда его губы медленно приближаются к моим.

Я колеблюсь, решая. Просто поцеловать его, хотя он мне не интересен? Идея кажется одновременно привлекательной и ужасающей. С одной стороны, он очень милый, если вам нравится парень опрятный на вид в брюках и свитере. С другой стороны, последние пару часов мне было до смерти скучно.

— Эй, Иза, подойди поболтать со мной минутку, ладно? — Индиго прерывает нас, хватая меня за руку и таща к противоположной стороне капсулы, подальше от слушающих ушей. — Что ты делаешь? — шепчет она, оглядываясь на Питера и Найла.

— Хм, тусуюсь, — отвечаю я, очень смущенная изумленным выражением ее лица.

— Нет, я имею в виду Найла, — шипит она, расстегивая сумочку. — Мне показалось, что ты вот-вот упадешь в обморок, когда он наклонился, чтобы поцеловать тебя.

Я морщу нос.

— Ты это видела?

— Не притворяйся, будто я какая-то извращенка. Я просто присматриваю за тобой, как и обещала. — Она достает тюбик губной помады и прикладывает к губам. — А теперь, может быть, ты расскажешь мне, почему тебя тошнит от того, что горячий парень хочет тебя поцеловать?

— Меня не тошнит от этого факта. — Я бросаю взгляд в сторону Найла, и он улыбается мне. — Не знаю, стоит ли мне целовать его, когда у нас нет ничего общего.

Она роняет помаду обратно в сумочку.

— О, Иза, — она взъерошивает мои волосы рукой, что делает всякий раз, когда думает, что я слишком наивна. — Тебе еще так многому надо научиться.

— Чему именно? — Я провожу пальцами по волосам, приглаживая пряди. — Целоваться с совершенно незнакомыми людьми?

— Поцелуям вообще. — Она застегивает сумочку и трет губы. — Послушай, если ты действительно не хочешь целовать Найла, то не надо. Но если ты хочешь поцеловать его, но не делаешь этого, потому что считаешь, что поцелуи должны быть сказочным опытом любви с первого взгляда, тогда я рекомендую преодолеть это и попробовать его поцеловать.

— Но у нас нет ничего общего, и, честно говоря, мне немного скучно.

— Ладно, может быть, поцелуи с ним сделают все менее скучным.

— А если нет?

Она смотрит в окно, свет города отражается в ее глазах.

— Если ты поцелуешь его, и это будет отстойно, тогда притворись, что чихаешь, и я приду тебя спасать.

— Ты хочешь, чтобы я чихнула ему в лицо? — Я изо всех сил стараюсь не рассмеяться, представив себе, как чихаю в лицо Найлу.

— Это лучший способ заставить его остановиться. Но я думаю, тебе стоит попробовать поцеловаться. — Она обходит парочку, целующуюся в центре капсулы, и направляется обратно к парням. — И, может быть, это поможет тебе забыть о Кайлере.

Возвращаясь к Найлу, я не могу не думать о том, что, возможно, Индиго права. Возможно, мне следует забыть Кайлера. В конце концов, сейчас он, вероятно, безостановочно целуется с Ханной.

Я вздрагиваю, когда понимаю, насколько велика вероятность этого, и прежде, чем я даже понимаю, что делаю, я подхожу прямо к Найлу и прижимаюсь губами к его губам.

Они на вкус как пиво — это первая мысль, которая приходит мне в голову, и я только хихикаю.

Браво, Иза, за то, что ты целуешься так странно.

Найл, кажется, находит меня забавной и смеется вместе со мной, прежде чем углубить поцелуй. Хотя нет ни фейерверков, ни взрывов, я обнаруживаю, что целоваться — это весело. Возможно, когда-нибудь мне захочется попробовать еще раз.

Или много раз.

Мы много целуемся в тот вечер, в капсуле, на улице перед Биг-Беном, и в пекарне, где мы останавливаемся, чтобы купить кексы.

В конце вечера мы с Найлом прощаемся. Мы не обмениваемся телефонами или электронными адресами. Мы просто целуемся и говорим друг другу, что нам было весело. Нет никаких ожиданий, что мы снова попытаемся поговорить друг с другом, и мне это нравится.

— Я была права? Или была права? — спрашивает Индиго.

Уже далеко за полночь, но я чувствую себя бодрой, когда мы несемся через сверкающий вестибюль отеля к лифтам.

— Ты была права. — Я нажимаю кнопку «вверх» и жду, когда откроются двери.

Индиго ухмыляется, как ненормальная, когда мы прыгаем в лифт, но ее настроение быстро меняется.

— Но тебе ведь было весело, правда? Просто хочу убедиться, что это так. Я понимаю, после того, что ты узнала в Париже... — Она вздыхает, снимая свои фиолетовые туфли на платформе. — Мне нужно убедиться, что тебе весело несмотря на то, что ты узнала.

— Я обещаю, так и есть. — Заверяю ее, взяв за руку. — Ты молодец, кузина.

— Ну, спасибо, кузина, — смеется она, откидываясь к стене. — Так что ты думаешь о своем первом поцелуе?

— На самом деле все было не так уж плохо. А Найл, похоже, отлично целуется.

— Это помогло тебе забыть о Кайлере?

— На какое-то время так и было, — честно отвечаю я.

— Хорошо. Я рада. — Она нажимает кнопку нашего этажа носком ноги, слишком ленивая, чтобы наклониться вперед и сделать это пальцами. — Ты бы видела выражение лица Найла, когда целовала его. Он был так увлечен.

Я прокручиваю поцелуй в голове. Девушка в воспоминании похожа на меня, но она почти неузнаваема, совершая то, что я никогда не думала, что буду делать.

Я смотрю на свое отражение в зеркале на стене. Глаза у меня большие, щеки раскраснелись, губы распухли. Я выгляжу возбужденной, счастливой, взвинченной жизнью и опытом. Интересно, если бы Кайлер, Ханна или даже Кай увидели меня прямо сейчас, они бы узнали, кто я? Я думаю о том, чтобы отправить Каю мою фотографию и узнать, но слишком волнуюсь, что он точно знает, кто я, все еще видит во мне зануду по соседству. И я слишком беспокоюсь, что он этого не сделает, что из-за этой внешней трансформации я каким-то образом потеряю всю свою личность.

Но это не может быть правдой. Я все еще чувствую то же самое. По большей части, во всяком случае.

Я клянусь себе, что не потеряю из виду, кто я, что бы ни случилось. Не только пока я здесь, но и когда вернусь домой.

Глава 8

В течение следующих двух недель я держу данное самой себе обещание так сильно, как только могу. Однако с каждым безумным начинанием, к которому мы с Индиго приступаем, все становится сложнее.

Как в первый раз, когда мы пошли в клуб в Шотландии. Мы проводим полночи, болтая с совершенно незнакомыми людьми, прежде чем отправиться в клуб. Индиго заказывает нам напитки, а затем сосредоточивает свое внимание на том, чтобы уговорить меня потанцевать с ней.

— Ты хочешь, чтобы я сделала это? — Я таращусь на нее, как на сумасшедшую.

Она смеется, поднимая бокал.

— Просто предлагаю потанцевать. Мы выглядим слишком горячими, чтобы не танцевать.

Хотя я согласна, что мы обе выглядим горячо в наших коротких платьях и с уложенными волосами. Я не думаю, что танцы необходимы, особенно, когда я не умею танцевать.

— Не смотри на меня так. Все будет в порядке. — Она запрокидывает голову, допивая коктейль и ставит стакан на стойку.

— Да, очевидно, ты никогда не видела, как я танцую, иначе ты бы не предлагала этого, — говорю я, оглядываясь на людей, смеющихся, пьющих и обнимающих друг друга.

— Это неубедительное оправдание, — говорит она. — Придумай что-нибудь получше или не противься.

Из-за тусклого освещения трудно разглядеть чье-либо лицо, а из-за гудящей атмосферы и пульсирующей музыки я не могу найти хорошего оправдания.

Я снова смотрю на нее, дуясь.

— А это обязательно?

— Ты ничего не обязана делать, — говорит она, покачивая бедрами и пятясь к танцполу. — Но ты упускаешь один из величайших жизненных опытов. — Затем она поднимает руки в воздух, когда достигает края танцпола, раскачиваясь под басовую песню. — Танцуй, как будто никто не смотрит! — кричит она, перекрикивая музыку, а потом начинает трясти головой, как обдолбанная панк-рок-цыпочка.

Я жду, что кто-нибудь посмеется над ней, но быстро понимаю, что никому нет дела до того, что делают другие. Все слишком сосредоточены на себе, как и я.

Поэтому, глубоко вздохнув, я выпиваю свою порцию и неуверенно направляюсь к танцполу.

Мне требуется несколько минут, чтобы согреться и расслабиться, но я добираюсь. В танцах есть что-то бодрящее, как будто завтра не наступит. С каждым смехом, покачиванием бедер, взмахами рук я все больше чувствую себя другим человеком. Раскованнее. Еще смелее. Кем-то, кто живет жизнью, а не просто существует в ней.

Поэтому я продолжаю танцевать.

Я танцую до боли в ногах.

Пока они не покрываются мозолями.

Пока я не устаю настолько, что не могу думать.

К тому времени, как мы с Индиго возвращаемся в отель, я вся мокрая от пота, чертовски усталая, но с широкой улыбкой на лице, полностью под кайфом от жизни.

— Ты выглядишь такой счастливой, — замечает Индиго, когда мы лениво идем по коридору к нашему номеру.

— Я счастлива. Как будто очень, очень счастлива, — говорю я, когда она кладет голову мне на плечо и всем своим весом наваливается на меня.

Я делаю то же самое в ответ, и мы хихикаем.

— Я слишком устала. Держи меня, — хнычет она сквозь наше хихиканье.

— Ни в коем случае. Ты держи меня. Это ты заставила меня танцевать.

— Ну, это ты отказывалась остановиться.

Как раз в тот момент, когда мы собираемся поменяться, мой телефон вибрирует в кармане. Мне не нужно смотреть на экран, чтобы узнать, от кого это сообщение, потому что есть только один человек, который может написать мне в этой поездке.

Кай: Я все еще жду фотографии. И не говори, что у тебя нет хороших, потому что я на это не куплюсь. Тебя не было больше двух месяцев, и не может быть, чтобы ты еще не сделала хороших фотографий.

Я: Что за давление? Это начинает меня напрягать.

Кай: У тебя стресс??? Подумай о том, какое я испытываю напряжение. Ведь я так ничего и не получил от тебя, кроме нескольких сообщений, и, насколько я знаю, это могла быть даже не ты.

Я: Ничего себе, какая у тебя богатая фантазия.

Кай: Спасибо. Я и сам этим горжусь.

Я: Ну извини, что лопнула твой потрясающий пузырь истории, но это была все-таки я. Старая добрая Иза.

Кай: Докажи. Пришли мне самую потрясающую фотографию, которую ты сделала до сих пор. Только так я тебе поверю.

— Я думаю, он просто хочет твою фотографию, — бормочет Индиго, читая сообщения из-за моего плеча.

— Сомневаюсь.

Я: Сейчас не могу. Извини.

Кай: Я серьезно разочарован. Я надеялся, что ты, наконец-то, пришлешь мне ее, чтобы я мог развлечься на этой дурацкой вечеринке.

Я: Во-первых, с какой стати моя фотография будет развлекать тебя? А во-вторых, если ты на вечеринке, почему тебе скучно? Разве не поэтому люди ходят на вечеринки? Чтобы они были нескучабельными?

Кай: Нескучабельными? Хм... я не совсем понимаю, что это значит.

Я: Эй, не издевайся над моими потрясающими выдуманными словами. Я много работаю над ними.

Кай: Вообще-то, я помню. Ты всегда была забавной.

Я: Это потому что я смешная девочка. Я думала, ты это уже знаешь.

Кай: Я знаю... Всегда знал. А теперь пришли мне что-нибудь забавное, чтобы я стал нескучабельным.

Я: Только если ты скажешь «пожалуйста».

Индиго хихикает.

— Срань господня, Иза, ты же флиртуешь с ним.

Мои щеки вспыхивают.

— Вовсе нет.

— А я говорю, да.

— Неа ... Я просто немного навеселе.

— И что? К концу того вечера, когда мы тусовались с Найлом и Питером, ты была тоже немного навеселе, но я не видела, чтобы ты флиртовала с ними.

Мои щеки пылают от жара, когда я убираю телефон, не отправив Каю сообщение.

— Но я знаю Кая.

Она внимательно изучает мое лицо, и мне интересно, что, черт возьми, она видит.

— Ты должна попросить его сфотографироваться, чтобы я увидела, как он выглядит.

Я отрицательно качаю головой.

— Ни в коем случае. Тогда ты будешь пытаться заставить меня флиртовать с ним еще больше.

— Почему? Он горячий?

Я пожимаю плечами.

— Конечно. Точнее многие девочки в моей школе так думают.

— А ты так думаешь? — настаивает она.

Я вздыхаю.

— Да, но что с того? Не похоже, чтобы он когда-нибудь думал обо мне так же.

Индиго бросает на меня взгляд «не будь глупой, Иза», что она часто делает в последнее время.

— Ни один парень не будет одержим идеей получить фотографию от девушки, если она ему не нравится.

— Я не нравлюсь Каю, — стискиваю зубы, думая о том, как смущенно он выглядел, когда нас заметили идущими домой вместе. — Поверь мне.

— А мне кажется, что нравишься. Ты просто отрицаешь это, потому что ты не думаешь, что вообще можешь понравиться парню.

Я смотрю на свое красно-черное платье и длинные гладко выбритые ноги.

— Но Кай никогда не видел меня такой.

— То, что ты побрила ноги и причесалась, не делает тебя другим человеком, — говорит она, когда мы подходим к нашему номеру. — Ты все та же Иза, что приехала в эту поездку. Просто теперь у тебя немного больше уверенности.

— Ладно, может, это и правда, но я все равно не нравлюсь Каю. — Когда она с сомнением смотрит на меня, я кратко пересказываю ей нашу с Каем историю.

— Может быть, он чувствует себя плохо из-за того, что бросил тебя тогда. Люди действительно сильно меняются с тех пор, как им было тринадцать, — говорит она, когда я заканчиваю. Она использует ключ-карту, чтобы открыть дверь номера, но останавливается, прежде чем войти. — И это звучит так, будто он пытался подружиться с тобой в течение последнего года.

Я начинаю протестовать, но моя челюсть захлопывается, когда я слышу звук стона, доносящийся из нашего номера. Глаза Индиго широко распахиваются, когда мы слышим скрип матраса и как бабушка Стефи стонет:

— О, Гарри.

Индиго быстро захлопывает дверь, и мы обе несемся к лифтам.

Только когда двери лифта закрываются, Индиго, наконец, снова говорит.

— Не знаю, что хуже... — Она нажимает на кнопку первого этажа. — То, что мы только что услышали, или тот факт, что бабушка Стефи получает больше удовольствия от этой поездки, чем любая из нас.

Смех срывается с моих губ, и Индиго тут же присоединяется. Это самый глупый момент в моей жизни, но я буду помнить его вечно. Именно из-за таких моментов я пережила эту поездку, не погрузившись в пучину отчаяния, когда узнала о своей матери. Да, я знаю, что скоро вернусь домой и мне придется наконец разобраться с правдой. Но у меня всегда будут эти воспоминания, даже если некоторые из этих моментов действительно неловкие. Несмотря на все хорошее, плохое и мучительно неловкое, эта поездка изменила меня. Сделала меня сильнее. Более уверенной. И надеюсь, это поможет мне, когда я вернусь домой.

К тому времени, как мы добираемся до первого этажа, я уже так хохочу, что у меня даже ребра болят.

— Так что же нам теперь делать? — спрашиваю я, спотыкаясь, когда выхожу в пустой вестибюль.

Взгляд Индиго скользит по стойке регистрации, которую покинула администратор, затем ее взгляд останавливается на вывеске бассейна справа от нас.

— У меня есть идея, — говорит она, таща меня к двери с азартным блеском в глазах.

— Но у меня нет купальника, — протестую я, упираясь каблуками в пол. — И сейчас не рабочее время.

— Ну и что? — Она просовывает карточку-ключ в щель и открывает дверь. — Здесь ведь нет никого, кто нас остановит, правда?

Она права. Вокруг нет ни одного человека. Но с какой стати, если сейчас четыре часа утра?

Дверь с грохотом захлопывается за нами, когда мы входим в слабо освещенный зал, пахнущий хлоркой. Вода в бассейне мягко колышется перед нами, умоляя окунуться.

— А как насчет купальников? — Я осторожно подхожу к краю, снимаю туфли и опускаю палец в теплую воду.

— Купальники — это для любителей. — Она вылезает из платья и отбрасывает его в сторону. — Кроме того, ты не сможешь вычеркнуть из своего списка купание нагишом, если на тебе купальник.

— Купание нагишом не входит в мой список, — говорю я, когда она бросается в воду, одетая только в нижнее белье и лифчик.

— Вода такая приятная, — замечает она, плавая на поверхности воды, ее волосы распущены, как вуаль.

Она выглядит такой расслабленной, а вода такой манящей.

— Ой, да к чёрту всё! — Я снимаю платье и вхожу в воду.

Она права. Вода действительно фантастическая. И хотя этот момент расслабляет, и сердце колотится не так сильно, как в танцах в клубе или при поцелуе парня на колесе обозрения, я рада, что сделала это.

Час спустя мы вылезаем из бассейна, обсыхаем и надеваем платья. Мы не возвращаемся в номер, а направляемся в парк через улицу, где наблюдаем за восходом солнца.

— Не могу поверить, что через несколько недель нам придется вернуться домой, — говорит Индиго, когда мы отдыхаем на скамейке рядом с деревьями.

— Я знаю, но, по крайней мере, мы полны впечатлений, верно? — щурюсь, когда солнце пробивается сквозь утреннюю дымку и освещает небо.

— Я учила тебя очень, очень хорошо, юный кузнечик. Сейчас я чувствую себя такой гордой мамой. — Она гладит меня по голове, и мы обе хихикаем.

Затем мы устраиваемся друг против друга и просто смотрим на небо. Я чувствую себя так спокойно прямо сейчас, но в то же время боюсь, что у меня никогда больше не будет этого чувства. Внезапно я обнаруживаю, что достаю телефон и фотографирую себя с мокрыми волосами и слегка размазанным макияжем, на фоне восхода солнца. У меня довольная улыбка на лице, и на самом деле я выгляжу довольно прилично.

«Это та, кем я была когда-то», — печатаю я, а затем нажимаю отправить.

Я понятия не имею, почему написала эти слова, кроме того, что я все еще немного под кайфом в такую удивительную ночь. Через минуту я тут же жалею об этом, но пути назад уже нет.

Остаток утра я провожу с Индиго, ожидая ответа Кая.

Но он не пишет.

Я не знаю, что чувствовать по этому поводу. К счастью, у меня не слишком много времени, чтобы копаться в этом, потому что несколько часов спустя мы с Индиго переходим к нашему следующему приключению.

Глава 9

— О. Мой. Бог, — стонет Индиго, поедая двойной чизбургер. — Я скучала по тебе, мой милый, милый бургер, хотя ты плохо со мной обращаешься и сразу откладываешься в бедрах.

Я хихикаю на заднем сиденье машины бабушки Стефи, а потом запихиваю в рот жареную картошку.

— Еда там была не такая уж плохая, — говорю я.

Она прищуривается, глядя на меня, и по ее подбородку стекает капля соуса.

— Подруга, ты что, с ума сошла? Она была ужасна. Все было либо подгорелым, либо покрыто каким-то странным соусом. — Она кладет бургер на колени и макает жареную картошку в коробку с соусом ранчо. — Господи, как же я соскучилась по жареной картошке. Я серьезно сейчас испытаю фудоргазм.

— Никаких фудоргазмов в машине, — говорит бабуля, сворачивая с главной дороги.

Я откладываю картошку, которую собиралась съесть, так как внезапно теряю аппетит при приближении к моему дому. Мы вернулись в Саннивейл, и это будет первый раз, когда я буду дома за три месяца. И первый раз, когда я увижу свою семью с тех пор, как узнала тайну о своей матери.

Это безумие, что я почти не думала об этом все путешествие. Теперь, вернувшись в Штаты, я думаю об этом двадцать четыре на семь.

Пришло время получить ответы.

— Ты уверена, что не хочешь остаться со мной еще немного? — в миллионный раз спрашивает меня бабушка Стефи.

— Хотела бы, — честно признаюсь я. — Но мой выпускной год начинается через пару дней, и мне нужно подготовиться.

— И как же это? — Индиго смотрит на меня, жуя огромный кусок бургера. — Мы уже полностью позаботились о твоем гардеробе. Ты действительно будешь выглядеть очень сексуально.

Я улыбаюсь. Она называла мой стиль очень сексуальным с тех пор, как я начала носить сапоги и кожаные куртки с платьями и гольфами.

— Я не говорю о том, что мне нужна одежда. Я говорю о том, чтобы купить принадлежности к учебе и прочее. Ну, знаешь, карандаши, тетради и учебники. Мне также нужно снова начать вести свой блог. Я ничего не делала с ним все лето, и я хочу, чтобы он снова заработал, — заправляю за ухо несколько прядей своих длинных каштановых волос с рыжеватыми бликами. — Вообще-то я собираюсь написать в блоге о нашей поездке.

— Хорошо. Это была потрясающая поездка, полная откровенных приключений. — Она улыбается мне, и я улыбаюсь в ответ. — Хотя и не все из них стоит выносить на обозрение. — Она указывает на меня пальцем, предупреждая, чтобы я держала рот на замке о некоторых более интересных вещах, которые мы делали во время нашей маленькой поездки, например, о нашем приключении с купанием нагишом в бассейне.

— О чем это вы, девочки, болтаете? — спрашивает бабушка Стефи, сворачивая направо в мой район.

— Ни о чем, — одновременно отвечаем мы с Индиго.

Бабушка Стефи качает головой.

— Прекрасно. Храните и дальше свои секреты. Просто знайте, что у меня тоже есть свой.

— О, мы знаем, — говорит Индиго и хихикает. — О, Гарри.

Глаза бабушки Стефи округляются.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Ты не догадываешься? — с сомнением спрашивает Индиго.

Бабушка Стефи закатывает глаза.

— Откуда мне знать, какого черта ты хихикаешь? Вам двоим все кажется смешным.

— Только то, что смешно, — говорит Индиго сквозь сдавленный смех. — Я знаю, что это может быть уже в прошлом, но обычное правило для соседей по комнате — оставлять галстук на двери, когда вы заняты. Таким образом, кто-то случайно не наткнется на то, что не захочет видеть.

Они начинают подшучивать друг над другом, а я откидываюсь на спинку сиденья и смотрю на дома, мимо которых мы проезжаем.

Я никогда не была поклонником места, где я живу, но после путешествия и посещения стольких исторических мест, готических зданий и даже подземного туннеля, заполненного костями, я немного ненавижу дома, построенные так, чтобы показать окружающим высший класс. Но ненависть, которую я испытываю к домам, рассеивается в тот момент, когда мы подъезжаем к нашему двухэтажному дому, и заменяется самым глубоким, поражающим нервы гневом, который я когда-либо испытывала.

Все будет хорошо. Все изменится. Теперь ты сильнее, и ты узнаешь о своей матери. Может быть, ты даже сможешь жить с ней.

После того, как бабушка паркует машину, я выхожу, открываю багажник и начинаю складывать свои сумки на землю.

— Давай я тебе помогу. — Бабушка Стефи прогоняет меня с дороги, вынимает последние мои сумки и ставит их на подъездную дорожку. — Хочешь, я помогу тебе отнести их?

Я отрицательно качаю головой.

— Я могу сама сделать это.

— Ты уверена? — спрашивает она, украдкой бросая нерешительный взгляд в сторону моего дома, вероятно, боясь оставить меня одну.

— Уверена, — говорю я. — Может, ты перестанешь так волноваться? Все будет хорошо.

— Ты моя внучка. Это моя обязанность — беспокоиться о тебе. — Она притягивает меня к себе, чтобы обнять. — Если тебе что-нибудь понадобится, позвони мне, слышишь?

— Ты ведь все еще собираешься мне помочь? — спрашиваю я. — Ты же обещала.

— Я сказала тебе, что займусь этим, и я займусь, но я действительно думаю, что лучше всего поговорить с твоим отцом. — Она похлопывает меня по спине. — Подожди несколько дней, пусть все уляжется, потом позвони мне, и мы что-нибудь придумаем.

Я киваю, обнимая ее в последний раз, прежде чем отойти.

— Спасибо. Не только за поездку, но и за все.

— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, Иза. — Она обходит машину и, открыв дверцу со стороны водителя, кричит: — И помни, я всего в тридцати минутах езды.

— Да, мой капитан, — кричу я в ответ.

Смеясь, она садится в машину.

Я уже собираюсь уходить, когда пассажирское окно опускается, и Индиго высовывает голову.

— Знаешь, я буду навещать тебя по крайней мере раз в неделю, чтобы убедиться, что ты не вернешься к своей мешковатой одежде, заросшим бровям и пушистым звериным ногам, — предупреждает она. — И если ты не реализуешь свой потенциал в полной мере, то окажешься по уши в дерьме. Я говорю о многочасовом чтении журналов о красоте.

Мое лицо кривится от отвращения, и я отдаю ей честь.

— Да, босс.

— И никогда не забывай об этом. — Она наклоняется, чтобы обнять меня. — Я также могу позаботиться о твоей сестре, если тебе это нужно. Серьезно. Я эксперт в том, как сбивать стервозных девушек с пьедесталов.

Я улыбаюсь про себя, думая о том, как звучат ее слова, напоминая последнее, что Кай сказал мне.

Кай.

Я морщу нос. Он так и не ответил мне после того, как я отправила ту фотографию. Не знаю, почему, но меня это действительно начало беспокоить. Не в смысле «о-мой-Бог-это-конец-света», а скорее «почему-он-достал-меня-с-фотографией-если-он-просто-собирался-меня-игнорировать».

Мой взгляд скользит к соседнему дому, а затем к моему собственному огромному дому. Странно возвращаться так близко к Кайлеру, Ханне и Каю, когда я больше не похожа на болотную лягушку. Но изменение моей внешности не касалось ни одного из них. Я просто чувствовала непреодолимую потребность превратиться в более уверенного в себе человека и не обращать внимание на негативные комментарии, которые мать давала на протяжении многих лет.

После того как бабушка Стефи и Индиго выезжают на улицу, я поднимаюсь по подъездной дорожке, таща за собой две из четырех моих сумок.

Я могу это сделать. Я Супер Уверенная в себе девушка, которая не боится агрессии, которая купается нагишом в бассейне отеля поздней ночью, танцует в переполненных клубах и целуется с парнем на колесе обозрения.

Однако к тому времени, как я добираюсь до черного хода, Супер Уверенная в себе девушка превращается в Уродливую девчонку. Я отпускаю сумки и смотрю на дверь.

— Ты можешь это сделать, Иза. Просто войди и скажи им идти... — Я прикусываю губу, когда страх пульсирует во мне.

— Сказать им, чтобы они шли куда? — веселый голос Кая доносится из-за моего плеча.

Я вздыхаю. Отлично. Как раз то, что мне сейчас нужно. Дотошный парень по соседству, который не ответил мне на сообщение.

— Я собиралась сказать, чтобы они шли к черту, — отвечаю я, поворачиваясь к нему лицом.

Он выглядит, как обычно — шорты и отсутствие рубашки. Его светлые волосы в беспорядке, веселая улыбка играет на губах. Но улыбка исчезает, когда он сжимает губы. Его взгляд скользит по моим ботинкам, черному в цветочек платью и кожаной куртке, задерживаясь на моих голых ногах. Когда его взгляд останавливается на моем лице, я снова чувствую себя той позеркой, которая вышла на улицы Парижа в красном платье. Это чувство исчезло за последние несколько месяцев, но мне было легче быть уверенной в себе, когда я была в клубе, полном незнакомцев, которые не знали о том, что я позволила своей одежде поглотить меня и исчезла в тени своей сестры.

— Ты выглядишь... — несколько озадаченный, несколько заинтригованный взгляд сквозит на его лице, и я серьезно немного волнуюсь из-за того, что вот-вот выйдет из его рта. — Странно.

— О, ради Бога! — Я возвращаюсь к своим сумкам. Серьезно. Серьезно? Все это переодевание, бритье и выщипывание, и я снова становлюсь странной.

— Эй, я не имел в виду ничего плохого, — говорит он, но я слышу, как он хихикает. — Серьезно, Иза. Извини.

Я слышу глухой удар, а затем звук шагов, направляющихся в мою сторону. Я поворачиваюсь назад, а затем спотыкаюсь, когда понимаю, что Кай находится в моем личном пространстве.

— В моей голове это звучало намного лучше, — говорит он мне, когда я поднимаюсь на ноги. — Но, когда я говорю это вслух... Да, я думаю, что «странно» — это не комплимент.

— Все в порядке. — Я отмахиваюсь от него. — Но на будущее, может быть, тебе стоит несколько раз повторить в голове свои комплименты, прежде чем произносить их вслух?

— Должным образом отмечено. — Он снова улыбается, возвращаясь к своему дурацкому шутливому «я». — Знаешь, та фотография, которую ты мне прислала, не отдала тебе должного. Я имею в виду, я мог бы сказать, что ты выглядишь по-другому, но не настолько.

Я подумываю спросить его, почему он не ответил мне, но не хочу давать ему возможность пошутить о том, что я одержима им.

— Значит, поездка была такой, как ты надеялась, и даже больше? — беспечно спрашивает он.

Я получаю удар хлыстом от его внезапного перехода к формальности, но мне все равно.

— Да, это было довольно здорово. Я серьезно жалею, что не могла остаться подольше. — Может даже навсегда.

— Куда ты вообще ездила? Ты сказала, за границу, но под этим можно подразумевать тонну мест.

— Это потому, что мы побывали во многих местах. — Улыбка касается моих губ, когда я вспоминаю все места, которые увидела, всех людей, которых я встретила, как здорово я чувствовала себя во время этой поездки. — Но моим любимым, наверное, стала Шотландия.

Он выпучивает глаза.

— Черт возьми, ты была в Шотландии? Когда ты сказала, что поедешь с бабушкой, я подумал, что вы посетите какое-нибудь место-клише вроде Парижа.

— Я была и в Париже, с бабушкой и кузиной Индиго, и вместе с целым домом престарелых, — говорю я, стреляя в него улыбкой, когда он поднимает брови. — И к твоему сведению, Париж — это потрясающе, и старики тоже.

— Может быть, это только ты сделала поездку и Париж крутыми, — дразнит он с дерзкой ухмылкой.

Я засовываю палец в рот и делаю вид, что меня тошнит.

— Эта фраза была ооочень дрянной.

— Ну и что? Признай это. Тебе не хватало моей наглости.

— Ни за что.

— Совсем нет? — Он притворно надувает губы. — Ничего себе, способ сокрушить мое эго.

Я хочу сказать ему «нет», но не могу заставить себя. В глубине души я, возможно, немного скучала по нему.

— Твое эго нуждается в сокрушении.

Он сияет.

— Я знал, что ты скучаешь по мне.

Я закатываю глаза.

— Не слишком ли много дерзости?

— Я всегда дерзкий. — Он делает паузу, изучая меня, отчего я начинаю ерзать. — Знаешь, я не думаю, что верю тебе, будто Париж был потрясающим. Думаю, мне нужны доказательства. — Он делает хватательные движения руками. — Дай мне посмотреть свои фотографии, чтобы я мог сделать выводы сам.

— Я уже посылала тебе одну, — напоминаю я. — И ты, кажется, не в восторге от нее.

— Я был слишком взволнован, — говорит он. — На той фотографии ты выглядела такой довольной. Мне сразу захотелось очутиться там с тобой. Я даже поставил ее на заставку.

Я сопротивляюсь еще одному закатыванию глаз.

— Ты этого не делал.

— Сделал. — Он для убедительности перекрещивается. — Но я потерял телефон, и мне нужны еще фотографии.

— Ты это серьезно? Потому что иногда я тебя не понимаю.

— Ты думаешь, я тебе вру? — спрашивает он, выпятив губу. Когда я равнодушно смотрю на него, он вздыхает. — Послушай, я обещаю, что не лгу. Я был на вечеринке, когда ты прислала мне фотографию. Я посмотрел на нее и, помню, подумал, какая это замечательная фотография. Совершенно достойная заставки. Так я и сделал. Потом вернулся на вечеринку, планируя написать тебе ответное сообщение и рассказать, как потрясающе выглядит эта фотография. Но потом я напился и потерял телефон. — Он пожимает плечами. — Прости. Мне очень понравилась фотография.

Он кажется искренним, но, учитывая наше прошлое, доверять Каю сложно. Я пытаюсь прочесть его мысли, но его взгляд сложен для чтения.

— Ты серьезно сейчас говоришь, что хочешь увидеть все мои фотографии? — спрашиваю я. — В прошлый раз, когда я показала тебе мои эскизы, ты сказал мне, что просто пошутил, и посмотрел на меня так, будто я не в себе.

— Я никогда не говорил, что шучу, и я не думаю, что ты не в себе, — говорит он, ужасаясь. — Я же сказал, что просто дразню тебя.

— Есть какая-то разница? — прямо спрашиваю я.

Он качает головой, его губы дергаются.

— Иза, есть огромная разница между тем, чтобы шутить с кем-то и дразнить его.

— Да, дразнить — это еще хуже.

— Нет, это не так, — настаивает он. — Поддразнивание — это комплимент. Это значит, что ты мне нравишься достаточно, чтобы дразнить тебя.

— Ну, если это так, то я тебе, должно быть, чертовски нравлюсь. Потому что ты направляешь всю свою энергию на меня. Остальным же достаточно, — я хлопаю ресницами, — посмотреть тебе в глаза и упасть в обморок.

— Во-первых, — он тычет в меня пальцем, сдерживая смех, — я никогда не хлопаю ресницами.

— Возможно, ты не замечаешь, но я точно видела, как ты это делаешь. — Я чувствую странное удовлетворение от того, что, наконец-то, взяла верх в нашем разговоре. Обычно он так меня раздражает, что я сдаюсь. Но на этот раз, он становится все более нервным.

— Назови хоть раз, — говорит он, и его глаза горят яростной решимостью.

— А как насчет вечеринки в честь семнадцатилетия Ханны? — Я скрещиваю руки на груди и ухмыляюсь, когда он начинает нервничать. — Ты пытался привлечь ее внимание, пока она плавала, и ты встал на колени на краю бассейна, наклонился и сделал это, — я хлопаю ресницами, — шепча ей что-то. Бог знает, что ты там наговорил, но это заставило ее хихикнуть, и весь остаток дня ты вел себя как самоуверенный засранец.

Его губы дергаются, но больше от раздражения.

— Это было очень давно, и в тот день мне было очень, очень скучно, и я пытался разозлить Кайлера, потому что думал, что он влюблен в Ханну. Но я больше не тот парень.

Я предпочитаю оставаться в полном неведении относительно того, что касается Кайлера и Ханны, и позволяю словам Индиго о Кае прокручиваться в моей голове. Может быть, он чувствует себя плохо из-за того, что обидел тебя. Люди действительно сильно меняются с тех пор, как им было тринадцать.

— Ты хочешь сказать, что больше не флиртуешь с Ханной? — спрашиваю я. — Или ты больше не хлопаешь ресницами?

— И то, и другое, — говорит он, снова протягивая руки. — А теперь покажи мне фотографии с вашей поездки.

Вздохнув, я достаю телефон из сумочки и ищу папку с надписью «поездка».

— На самом деле большую часть фотографий сделала моя кузина. Она увлекается фотографией, но я тоже кое-что фотографировала. — Я нажимаю на папку, чтобы открыть ее, затем протягиваю ему телефон. — Они не очень хороши, но есть и более-менее приличные.

Устроившись на нижней ступеньке крыльца, он начинает бегло просматривать фотографии, но останавливается на одной из них, где я стою с Индиго перед стеной из черепов, образующих сердце.

— А это где?

— Это катакомбы, — отвечаю я, опускаясь на ступеньку рядом с ним. — Туннели проходят под Парижем.

Он кивает, просматривает еще пару фотографий и снова останавливается.

— Кто этот парень, который кормит тебя кексом?

— Это Найл. Он живет в Лондоне и дружит с одним парнем, Питером, с которым моя кузина познакомилась через интернет.

Это было сразу после того, как я его поцеловала. Мы сошли с «Лондонского глаза» и остановились у пекарни. Фотография получилась довольно глупой, но она все еще заставляет меня улыбаться, когда я смотрю на нее.

Кай больше ничего не говорит, когда заканчивает просматривать фотографии. Затем он возвращает мне телефон, откидывается на локти и вытягивает свои длинные ноги.

— Ладно, я не хотел спрашивать, потому что думал, что это будет невежливо. Но я не могу перестать думать об этом, поэтому я собираюсь спросить, иначе либо сойду с ума, либо моя голова взорвется. Но прежде, чем я спрошу, просто хочу, чтобы ты знала, что я не пытаюсь быть грубым. Мне просто любопытно, — говорит он и внезапно замолкает. Именно так. После этой длиннющей речи.

— Приятель, ты собираешься спросить или просто сказал все это, чтобы свести меня с ума? — спрашиваю я, засовывая телефон в карман.

Его глаза озорно блестят.

— Я просто пытался показать тебе, что я чувствую. Ты чувствуешь, что сходишь с ума от того, что не знаешь ответа?

Я щиплю его за бок. Я даже не знаю, зачем это делаю. Ладно, может, это и ложь. Я видела, как Индиго использовала этот прием против нескольких парней, с которыми флиртовала.

Срань господня! Я флиртую с Каем.

Что, черт возьми, со мной не так?

— Ауч, а ты жестока. — Кай хихикает, потирая бок в том месте, где я его ущипнула.

— Извини, я просто сгораю от нетерпения. — Я сцепляю руки перед собой. — Не мог бы ты, пожалуйста, задать свой вопрос, прежде чем я сойду с ума или моя голова взорвется?

— Хорошо, я скажу тебе. — Он насмешливо закатывает глаза. — Господи, Иза, не надо драматизировать, — он одаривает меня игривой улыбкой, когда я смотрю на него, притворяясь более раздраженной, чем есть. — Так что там с новым обликом?

— Это твой вопрос. Серьезно? — Я разочарованно хмурюсь. — Должна сказать, после всего, что произошло, я думала, что ты спросишь меня о чем-то более неловком.

Его брови поднимаются.

— О чем, например? Ты всё еще девственница или что-то в этом роде?

Мои щеки пылают, и я ненавижу, что он это видит.

— Нет, я совсем не об этом подумала.

Он проводит пальцем по моей щеке.

— Я и забыл, какая ты милая, когда краснеешь.

Движение настолько быстрое, что я едва замечаю его, но мое сердце ускоряется, чувствую, как пульс бьется о запястье, шею... везде.

Мое тело — чертов предатель, и мой разум кричит на меня, чтобы я разозлилась на него. Он говорит о прошлом, о тех временах, когда мы дружили, и он не имеет права говорить о тех моментах, когда решил притвориться, что их никогда не было.

— Ты никогда раньше не видел, чтобы я краснела, — лгу я, мой голос немного дрожит. Я провожу пальцами по волосам, приглаживая их. — И я решила изменить свой облик. В этом нет ничего особенного.

— Для этого должна быть причина, тем более, я знаю, что ты ненавидишь платья, макияж и все это девчачье дерьмо.

— Я никогда не ненавидела девчачье дерьмо. Я просто растерялась... тогда. — Тогда, когда ты вонзил мне нож в сердце. — И я не такая уж девчонка. — Я поднимаю ноги и стучу сапогами. — Вот видишь. Совершенно не девчачьи туфли.

Он сдерживает улыбку.

— Тем не менее, ты сильно изменилась, и обычно есть причина, по которой кто-то делает полный щелчок выключателем.

Я выгибаю брови.

— Ты имеешь в виду себя?

Он гримасничает.

— Да, наверное.

Я обдумываю его вопрос, но сама мысль рассказать ему о том, что я узнала о себе и своей семье во время путешествия, приводит меня в ужас.

— Я скажу тебе причину, если ты мне откроешься.

Его губы кривятся, а глаза темнеют.

— О чем именно ты говоришь, Иза? Потому что, когда ты говоришь мне такое дерьмо, мой разум автоматически отправляется прямо в сточную канаву. — Его взгляд скользит вверх и вниз по моему телу, заставляя меня дрожать. — Но я более чем счастлив показать тебе себя.

Я закатываю глаза и толкаю его, но смеюсь.

— Не будь грубым.

— Эй, это ты сказала, — говорит он с усмешкой.

— Я имела в виду, что скажу тебе, почему я изменилась, если ты скажешь мне, почему это произошло с тобой.

Он обдумывает мои слова, но не очень долго.

— Ладно, можешь держать свои секреты при себе.

— Хорошо, я так и сделаю. — Мне только немного грустно, что он ничего не сказал, потому что мне любопытно, почему он решил перейти от популярного качка к этой непринужденной мне-наплевать-на-что-либо версии Кая. Но в основном я рада, потому что не хочу раскрывать ему свою тайну.

Он выпячивает губу и снова надувает губы.

— Ты действительно не собираешься мне рассказывать?

— Ты же знаешь, что на меня это не действует, верно? — Я встаю на ноги, отряхивая грязь с подошвы. — Я дала тебе шанс узнать, но ты не захотел им воспользоваться.

Он встает и потягивается.

Я стараюсь не смотреть, когда его шорты опускаются ниже, но не могу удержаться. В отличие от Кайлера, Кай не мускулист. Подтянутый, да. Но абсолютно худой.

— Ну, может быть, я передумаю, — говорит Кай, скрещивая руки на груди и перехватывая мой взгляд. — Может быть, я решу рассказать тебе все свои секреты, и тогда тебе придется рассказать мне свои.

— Когда это случится, тогда и случится. — Я беспечно пожимаю плечами.

— Хорошо, хорошо... — Он с трудом подыскивает слова и кажется немного неуверенным в моем равнодушном отношении.

Я улыбаюсь, как настоящая я-только-что-надрала-тебе-задницу злодейка. Он так привык добиваться своего, и я могу сказать, его сводит с ума, что я не уступаю его очаровательным улыбкам и очаровательным надутым губам.

— Улыбайся сколько хочешь. Просто знай, что у меня есть козыри в рукаве. Я заставлю тебя сказать мне, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

Поднимаю руки перед собой и драматично ахаю.

— О нет. Что же мне делать? У Кая Мейерса есть козыри в рукаве, и он собирается использовать их против меня. — Я опускаю руки, когда он смотрит на меня. — Ты забываешь, что я прекрасно знаю ту твою сторону, когда ты носил фокусы в рукаве и мечтал стать волшебником.

— Ты обещала, что никогда ничего не скажешь об этом, — предупреждает он, целясь в меня пальцем. — И это было, когда мне было двенадцать. Я перерос эту чертову странную фазу.

— К твоему сведению, эта фаза мне нравилась, — говорю я, хватая сумки. — Ты можешь думать, что это странно, потому что это по-другому, но по-другому намного лучше, чем обычно. — Когда он бросает на меня смущенно-заинтригованный взгляд, я спрашиваю: — Почему ты на меня так смотришь?

Он пожимает плечами, шаркая ботинками по бетону.

— Просто так.

— Нет, это что-то значит. — Я хватаю сумки и начинаю тащить их вверх по лестнице. — Ты смотришь на меня так, будто я... Ну, не знаю, забавная или что-то в этом роде. А я вовсе не пыталась шутить.

— Дело не в этом. — Он выхватывает у меня сумку. — Я просто подумал, что ты все еще говоришь как... ты.

— Я все еще остаюсь собой. Только в другой одежде. Так что перестань быть странным. — Я двигаюсь, чтобы забрать свою сумку, но он оказывается проворнее и каким-то образом умудряется украсть у меня другую.

— Иза, ради Бога, позволь мне побыть джентльменом, — говорит он, направляясь к черному ходу с моими сумками.

— Не думала, что ты знаешь значение этого слова. — поспеваю за ним, ухмыляясь.

— Я узнал это десять секунд назад, когда забирал твои сумки, — язвительно замечает он, сверкнув мне надменной улыбкой через плечо, когда открывает дверь. — Только не думай, что все это происходит по доброте душевной. Я делаю это в основном для того, чтобы ты подарила мне подарок. — Он делает паузу, ожидая, что я подтвержу, привезла ли я подарок, как он просил.

Я хочу сказать ему «нет», просто чтобы не быть свидетелем той дерзкой улыбки, которую, я знаю, он мне подарит, а затем «Ах-ха! Так и знал, что нравлюсь тебе».

Но из поездки я кое-что ему все-таки привезла.

Когда я молчу, его лицо проясняется.

— Я знал, что ты мне его привезешь. — Его ухмылка становится еще шире.

— Это не такой уж большой подарок, — я пытаюсь отвлечь его внимание от значения моего подарка. — Так что не слишком волнуйся, — предупреждаю я, но затем вздыхаю, когда он продолжает подпрыгивать от возбуждения. — Прекрасно. Отнеси мои сумки наверх, и я отдам его тебе.

— Ого, это довольно дерзко с твоей стороны. — Он прикусывает нижнюю губу, изо всех сил стараясь не рассмеяться.

Моя проклятая предательская кожа снова краснеет.

— Перестань быть таким извращенцем.

Он хихикает. На самом деле, это чертово хихиканье… Оно может оказаться самой восхитительной вещью на свете. Но я не собираюсь говорить ему об этом.

— Ты сама себя подставляешь, — говорит он. — Господи, Иза. Что, черт возьми, случилось с тобой, пока ты была в поездке? Ты оставила все невинное, что в тебе было и вернулась дрянной девчонкой.

Я снова щипаю его за бок, и он роняет одну из сумок, она приземляется на мой палец ноги.

— Черт, прости. — Он ставит другую сумку на пол и протягивает руку, чтобы дотронуться до меня, затем отстраняется. — Ты в порядке?

Я смотрю на свой ботинок.

— Я в порядке. Совершенно ничего не почувствовала в ботинках.

— Ты уверена?

Я киваю, и он напряженно улыбается, ерзая, когда отступает от меня.

Почему он ведет себя как настоящий чудак?

— Пошли. — Он поднимает сумки, возвращаясь к расслабленной версии Кая. — Я хочу посмотреть, что ты мне приготовила.

Никого нет дома. Это первое, что я замечаю, когда вхожу. Я не удивлена, что моя семья не здесь, чтобы приветствовать меня дома, но это все еще больно, и мне хочется найти мою настоящую маму еще больше.

Кай сам находит дорогу в мою комнату, а я следую за ним по пятам. Я удивлена, что он помнит, где все находится, ведь он не был здесь пять лет. Но он легко проходит по коридорам и добирается до моей комнаты.

Однако, едва войдя внутрь, он хмурится.

— Что случилось со всеми твоими плакатами и рисунками?

Сбитая с толку, я захожу вслед за ним, чтобы посмотреть, о чем он говорит. В тот момент, когда я вижу голые и свежевыкрашенные белые стены, моя челюсть чуть не сталкивается с полом.

— Я не... — Я провожу пальцами по волосам, поворачиваясь кругом. — Кто-то все снял.

— Это не ты их сняла? — уточняет Кай, бросая сумки на кровать.

Я качаю головой, и слезы жгут мне глаза.

— Они были здесь, когда я уезжала. Не знаю, что случилось.

Но на самом деле я знаю. Либо моя мама сняла их, либо это была форма мести Ханны. Ни то, ни другое не является хорошей альтернативой, потому что обе, вероятно, означают, что все мои плакаты и рисунки исчезли навсегда.

Что, если они утеряны? Что, если я никогда больше не увижу ничего из этого? Как бы это ни угнетало, эти вещи были огромной частью моей жизни, особенно мои рисунки.

Реальность выбивает из меня дух, и несколько слезинок скатываются из моих глаз.

— Эй, все будет хорошо, — говорит Кай, заметив слезы.

Я чувствую себя глупо, как неудачница, которая плачет над нелепыми рисунками и плакатами, потому что они значат для нее больше, чем должны.

— Мне очень жаль. — Я вытираю слезы тыльной стороной ладони. — Это так глупо.

— Эй, я тоже плачу, — уверяет меня Кай, прижимая руку к сердцу. — Я и раньше плакал над рисунками и плакатами.

— Перед людьми? — спрашиваю я, и он колеблется. — Видишь? Вот в чем разница между тобой и мной. Ты не настолько сумасшедший, чтобы плакать перед другими людьми, которые, в конечном итоге, могут использовать это против тебя.

— Я не собираюсь использовать это против тебя, — обещает он. — Серьезно, Иза. Я не такая уж большая задница.

— Иногда так и есть, во всяком случае, для меня. Со всеми остальными ты обычно холоден, но со мной... ты как будто получаешь удовольствие от того, что заставляешь меня чувствовать себя неловко.

Он проводит рукой по подбородку, что-то обдумывая.

— Хорошо, я признаю, что часто дразню тебя, но только потому, что мне комфортно рядом с тобой. — Когда я смотрю на него с недоверием, он добавляет: — Ну, более комфортно рядом с тобой, чем с большинством людей. — Он вздыхает, когда я все еще смотрю на него с долей сарказма. — Послушай, когда я нахожусь рядом с другими людьми, я становлюсь другим — я знаю это. Но все ожидают, что я буду таким же спокойным, серьезным парнем все время, как Кайлер.

— Не хочу тебя огорчать, но Кайлер не всегда такой спокойный и серьезный, — говорю я, вспоминая, как много он смеялся, когда мы проводили несколько недель, бросая мяч и болтая.

Кай закатывает глаза.

— О, пожалуйста. Этот парень никогда, никогда не шутит. Серьезно, он самый серьезный человек, которого я когда-либо встречал, и, честно говоря, он чертовски скучный. И ты бы слышала, как он говорит о спорте. Можно смело участвовать в фестивале по храпу. — Он откидывает голову назад и издает храп, подчеркивая свою точку зрения.

Я стараюсь не смеяться, потому что он смеется над Кайлером, и это не должно быть смешно, но сдавленный смешок срывается с моих губ.

Кай усмехается при этом звуке.

— Видишь? В глубине души ты со мной согласна. Ты просто не хочешь это признать.

— Я не согласна с тобой, — я настаиваю. — Кайлер не скучный. Он просто тихий и застенчивый.

Он издает сдавленный булькающий звук, а потом смотрит на меня, разинув рот.

— Кайлер совсем не стеснительный, Иза. Он самый надменный, самоуверенный засранец, которого я когда-либо встречал.

— Он может быть таким для тебя, — говорю я. — Но мне он кажется тихим и милым.

— Опять ошибка. Он не очень хороший. Не тогда, когда ты знаешь его так, как я. — Его черты застывают, когда он раздраженно качает головой. — Моя жизнь была бы намного проще, если бы он уехал подальше в колледж, но нет, он должен был поехать сюда, чтобы каждый день напоминать мне, кто лучший Мейерс.

Хм... Возможно, превращение Кая на сто восемьдесят градусов имело какое-то отношение к его брату.

— Ладно, я понимаю, что ты не фанат своего брата. — Я говорю осторожно, потому что не хочу ранить его чувства, но в то же время мне горько от того, как Кай обошелся со мной в седьмом классе. Хотя Кайлер и не был моим лучшим другом, он всегда был добр ко мне, здоровался со мной в коридорах и всегда заступался за меня, когда меня дразнили. Кай, с другой стороны, проводит большую часть своего времени, дразня меня, и он никогда не извинялся за то, что сказал своему другу, что я преследователь. — Но Кайлер был добр ко мне.

— Я был к тебе добрее, чем он. — Он переминается с ноги на ногу, явно чем-то встревоженный. Может быть, из-за того, как он обращался со мной в прошлом? Я никогда не узнаю, потому что он ничего не скажет об этом вслух. — Может быть, не все время, но определенно больше, чем он.

— А еще ты был жесток ко мне больше, чем он. — Мои руки дрожат, когда я вспоминаю тот день, когда он вырвал мое сердце из груди и растоптал его.

— Большую часть времени я просто дразню тебя. — Его голос немного дрожит, когда он на цыпочках обходит большого уродливого слона в комнате. — И я делаю это только потому, что мне комфортно рядом с тобой, и ты ничего от меня не ждешь. — Он пожимает плечами, одаривая меня небольшой, странно застенчивой улыбкой. — Ты обращаешься со мной как с нормальным парнем. Ты никогда не используешь меня, чтобы добраться до моего брата. — Еще одно пожатие плечами, как будто это все.

Значит, у него определенно есть проблемы с Кайлером. Но теперь, когда я думаю об этом, я не так уж удивлена. Кай всегда жил в тени Кайлера, когда дело касалось спорта, девочек и оценок. Не то чтобы он не был хорош ни в одной из этих вещей. Просто он всегда на шаг отстает от Кайлера, почти идеален, но не совсем.

Но он довольно забавный.

Может быть, мне стоит сказать ему об этом.

Быть с ним вежливее, чем он со мной. Постараться подбодрить его, как раньше.

— Сейчас я тебя остановлю, — говорит он. — Потому что я уже вижу, как ты пытаешься собрать мой образ воедино, а никто не может собрать меня воедино, Иза. Я в полном дерьме. — Он оборачивается и пятится к двери. — И ты все еще должна мне подарок за то, что я отнес твои вещи наверх. Тебе лучше взять его с собой в школу в понедельник, иначе мне придется начать взимать проценты. — Он подмигивает мне, прежде чем повернуться вокруг своей оси и покинуть мою комнату.

Тишина наступает, когда я смотрю на голые стены вокруг меня.

— Это так угнетает, — бормочу я. — Я не смогу смотреть на это в течение следующих девяти месяцев.

В голову мне приходит одна мысль. Та, которая, скорее всего, приведет меня к неприятностям с родителями, но черт с ним. Я уже нахожусь у них в постоянном Списке Ненависти. Кроме того, я так много работала, чтобы стать более уверенной в себе, и не готова спустить все в унитаз, как только вернусь домой.

Глава 10

Фреска займет некоторое время и потребует гораздо больше красок, чем у меня есть. Кроме того, я не самый фантастический художник, но я знаю кое-кого, кто мог бы мне помочь.

Я беру телефон и звоню Индиго.

— Привет, мне нужна услуга, — говорю я после того, как Индиго отвечает на мой звонок.

Она зевает.

— Блин, Иза, я люблю тебя до смерти, но я прилегла вздремнуть.

— Прости. Я быстро, — плюхаюсь на свою неубранную кровать и смотрю на убогий, скучный потолок. — Мне нужно, чтобы ты забрала меня в понедельник после школы, а потом приехала ко мне домой и помогла нарисовать фреску на моей стене.

Я выбрала понедельник, потому что Ханна будет на профориентации в колледже, по крайней мере, согласно ее календарю. И, скорее всего, моя мама поедет с ней, а это значит, что на какое-то время весь дом будет в моем распоряжении.

— Фреску? — В ее голосе слышится замешательство. — О чем ты говоришь?

Вздохнув, я быстро объясняю ей, что случилось с моей комнатой, пока меня не было. К тому времени, как я заканчиваю, она ругается раз двадцать и называет Линн и Ханну очень изобретательными именами.

— Ты мне поможешь? — спрашиваю я, когда она перестает говорить.

— Конечно, я помогу, — отвечает она все еще на взводе. — Мы обязательно сделаем что-нибудь крутое.

— Вообще-то у меня есть пара идей.

— Хорошо. Нарисуй их, а я посмотрю, что мы можем сделать.

— Потрясающе. И спасибо.

— Без проблем, — говорит она и снова зевает. — Ладно, а теперь мне пора спать, иначе я буду ужасно раздражена, когда ты увидишь меня в понедельник.

Смеясь, я прощаюсь, но не убираю телефон. Мне нужно сделать еще один звонок.

Я набираю номер бабушки Стефи.

— Тебе нужно, чтобы я пришла тебя спасать? — спрашивает она, как только берет трубку.

— Пока нет, но мне нужна услуга. — Я грызу ноготь большого пальца, но заставляю себя остановиться, потому что это испортит мой лак. — Я знаю, ты сказала подождать несколько дней, но я готова поговорить с отцом. Я больше не могу ждать. Мне нужно знать.

— Дорогая, я действительно думаю, что мы должны подождать пару дней. Никогда не знаешь наверняка. Ты можешь передумать и решить подождать, по крайней мере до тех пор, пока не поступишь в колледж и не выберешься из этого дома.

— Кто-то покрасил мою комнату, пока меня не было. — Я с трудом прогоняю комок в горле. — И снял все мои плакаты и рисунки. Все, что было мое в этой комнате, исчезло. Мне нужно знать, что произошло. Это все, что у меня осталось.

— Иза, мне так жаль. Черт побери, твоя семья — кучка придурков, — ругается она. — У тебя все еще есть я, милая. Ты ведь это знаешь, верно? То, что мы не путешествуем, не означает, что мы не можем проводить время вместе.

— Я знаю, но мне действительно нужно это сделать. Найти мою маму... узнать, почему она бросила меня... Мне нужно знать.

Проходят секунды, прежде чем она что-то говорит.

— Хорошо, я позвоню твоему отцу и назначу время, когда мы втроем поужинаем у меня на следующей неделе, — говорит она. — Но нужно придумать, что ему сказать. Мне придется солгать ему, иначе он не придет.

— Скажи ему, что ты нашла что-то от дедушки, что, по-твоему, может ему понравиться, — предлагаю я. — Он всегда питал слабость к дедушке.

— Вообще-то это хорошая идея, но как мне заставить его привести тебя?

— Просто скажи, что хочешь меня видеть. Он не будет возражать. Не тогда, когда Линн будет более чем рада отдохнуть от меня.

— Я чувствую себя такой подлой прямо сейчас, — размышляет она сквозь смех.

— Это потому, что ты сумасшедшая, — говорю я ей, улыбаясь впервые за день.

— Я знаю. — Она делает паузу. — Но, Иза, пожалуйста, обещай мне, что независимо от того, что с этим случится, независимо от того, куда это пойдет, ты всегда сможешь прийти и поговорить со мной, если тебя что-то беспокоит. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя одинокой.

Я сжимаю губы и киваю, хотя она меня не видит.

— Обещаю.

— Хорошая девочка, — говорит она. — И помни, я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

К тому времени, как я вешаю трубку, я уже плачу. Решаю выпустить все это наружу, потому что это лучше, чем держать в себе и позволить этому душить меня.

Десять минут спустя мои глаза опухают, у меня икота, а тушь и подводка окрашивают щеки. Я иду в ванную, чтобы умыться и поправить макияж, прежде чем вернуться в свою комнату и заставить себя думать о чем-то другом, кроме мамы.

Я смотрю в окно на соседний дом, гадая, когда же наткнусь на Кайлера. Часть меня хочет этого, в то время как другая часть меня предпочла бы этого не делать, тем более что он, вероятно, встречается с Ханной.

Отойдя от окна, я слышу, как открывается входная дверь, и звук голосов наполняет дом. Внезапно все мои заботы о Кайлере и маме уходят в прошлое, когда возникают более серьезные и насущные проблемы.

Я думаю о том, чтобы остаться в своей комнате. И никогда не выходить. Но в конце концов мне придется встретиться с ними лицом к лицу, так что лучше сорвать пластырь прямо сейчас. Кроме того, может быть, я смогу докопаться до сути, где, черт возьми, оказались мои рисунки.

Собрав все свое мужество, которого я набралась за время путешествия, я расправляю плечи и спускаюсь вниз. Но когда я вхожу в гостиную и вижу, что мой папа, Линн и Ханна отдыхают на диване, окруженные тоннами пакетов с покупками, болтая об профориентации, и моя уверенность уходит.

Я начинаю поворачиваться, чтобы уйти, когда слышу, как Ханна говорит:

— Что, черт возьми, с тобой случилось?

Сделав глубокий вдох, я поворачиваюсь к ним лицом.

— Привет.

— Хм... — Ханна смотрит на меня, опустив челюсть до колен, совершенно безмолвная.

Я борюсь с желанием скрестить руки на груди и попытаться прикрыться.

— Что ж, я вернулась.

— Мы это видим. — Линн смотрит на меня с неприветливым выражением, и, хотя это кажется невозможным, я клянусь, что в ее глазах больше ненависти ко мне, чем когда-либо.

Я выдерживаю ее смертоносный взгляд, хотя мои внутренности трясутся, как желе. Я знаю, кто ты на самом деле. Знаю, откуда этот взгляд ненависти. Поверь мне, я все понимаю. Папа изменил тебе, и ты ненавидишь меня, но знаешь что? Ты не имела права так обращаться со мной, и однажды я дам тебе это понять.

Чем дольше я смотрю на нее, тем больше она скрежещет зубами, пока, наконец, не отводит от меня взгляд и не сосредотачивается на копании в сумках.

— Ты выглядишь, — мой отец чешет голову, глядя на меня, — мило.

— Генри, — предупреждает Линн, бросая на него хмурый взгляд, способный убить. — Мне показалось, ты говорил, что у тебя есть дела по работе.

Его взгляд задерживается на мне еще на пару секунд, затем он встает и говорит Линн:

— Я буду в кабинете, если кому-нибудь что-нибудь понадобится. — Он пересекает комнату, похлопывая меня по плечу, когда проходит мимо. — Я рад, что ты вернулась, — шепчет он, прежде чем поспешить по коридору в свой кабинет.

Линн, должно быть, услышала его, потому что ее внимание сосредоточилось на мне.

— Итак, Изабелла, — она произносит мое имя самым безумным образом, как будто это оскорбление. — Я вижу, у тебя была довольно веселая поездка и ты немного изменилась.

— Можно и так сказать, — сухо отвечаю я, чувствуя, что сейчас начнется кульминация.

Ее лицо морщится, когда она целеустремленно рассматривает мой наряд.

— Тебе следовало последовать моему совету. Платья тебе не идут, милая.

Ханна хихикает, доставая из коробки туфли на высоких каблуках.

— Не будь такой доброй, мама. Ей ничего не идет.

— Будь умницей, Ханна, — говорит Линн, улыбаясь. — Она нас слышит.

Я провожу языком во рту. Я не буду плакать. Не буду.

— Что случилось с моей комнатой?

Линн обменивается мимолетным взглядом с Ханной, затем снова смотрит на меня.

— Мы решили подготовить ее к переезду в следующем году. Мы собираемся превратить ее в комнату для гостей.

Мои пальцы сжимаются и впиваются в ладони.

— Ладно. Но куда ты дела все мои рисунки и плакаты?

— Я их выбросила. — Она достает из сумки серебряное платье. — Все равно они были не в лучшем состоянии. Большинство углов плакатов были порваны, а эти рисунки... — Она кладет платье на пол. — Ну, я уже много лет говорю тебе, как мне не нравятся эти рисунки, и я решила, что пора их убрать. — Она смотрит на меня, сложив руки на коленях, выпрямив спину и стараясь казаться такой правильной, невинной жертвой.

Но она меня не обманет. Я вижу в ней злодейку, которая ненавидит меня и пытается разрушить мою жизнь последние четырнадцать лет. Может быть, именно поэтому я здесь. Может быть, она хотела наказать моего отца за измену, пытая меня.

— Потрясающе. Я все равно собиралась сделать ремонт. — Я натягиваю на лицо улыбку, которая становится еще шире, когда у обоих отвисают челюсти.

Я должна чувствовать себя более удовлетворенной, чем есть. Я хочу сказать, что в конце концов лишила их дара речи. Однако я возвращаюсь в свою комнату, где все, что у меня осталось, — это сумки с вещами, которые я привезла с собой из поездки. Конечно, могло быть и хуже.

Но я скучаю по своим рисункам. Я вложила в них много времени и сил. Они были частью меня и помогли мне пережить несколько тяжелых и жестоких дней. В каком-то смысле люди, которые изображены в комиксах, были кем-то вроде моих друзей. К тому же там была женщина. Мой друг. Та, что мне снилась, была моей воображаемой матерью. Эти наброски тоже исчезли, и, хотя я никогда не была уверена, что это была моя мама на рисунках, я все еще чувствую, что потеряла часть ее.

Глава 11

За следующие пару дней, пока я торчу дома, я узнаю три вещи:

1. Линн и Ханна ненавидят мой новый имидж, и сделали своей миссией разрушить всю уверенность, которую я приобрела.

2. Новый имидж, кажется, еще и наложил какое-то заклятие смущения на моего отца, потому что он продолжает смотреть на меня, как будто пытается что-то понять, но не может до конца это сделать.

3. Ханна и Кайлер расстались, что я узнаю, когда слышу, как они спорят на подъездной дорожке, пока рисую на балконе. Судя по всему, они никогда по-настоящему не были вместе.

— Я говорил тебе, что не хочу серьезных отношений и что мне нужно сосредоточиться на футболе, — говорит ей Кайлер. — Я сказал тебе это на нашем втором свидании.

— А я тебе говорила, что мне насрать, — рычит она. — Ты должен был подумать об этом, когда целовал меня.

— Я никогда не думал, что поцелуй произойдет. Я же говорил... Я был немного пьян.

Снаружи слишком темно, чтобы я могла их разглядеть, но я слышу, как Кайлеру неловко из-за его резкого тона.

— Мне очень жаль, Ханна, но мы не собирались встречаться. — Он старается говорить твердо. — Ты должна отпустить ситуацию.

Когда он уходит, я слышу, как Ханна бормочет:

— Никто не смеет меня отвергать.

Я отрицательно качаю головой. О, как это печально — быть испорченной. Она так привыкла добиваться своего, что не знает, как с этим справиться.

Следующие пару часов я провожу на балконе, погружаясь в рисование. Я даже не знаю, сколько времени проходит, но в конце концов мою руку начинает сводить судорогой.

— Развлекаешься там, наверху? — Откуда-то снизу доносится голос Кая.

Вздрогнув, я роняю карандаш и наклоняюсь вперед, чтобы заглянуть через перила.

— Ты где?

Он хихикает, как девчонка, и я думаю, что он, наверное, пьян.

— Я невидимка.

Кладу руки на перила, щурясь в темноте, пока не нахожу вижу его силуэт на подъездной дорожке прямо под моим балконом.

— Знаешь, ты как-то сказал мне, что хочешь обладать сверхспособностью невидимости. Ты помнишь?

— Конечно, помню, — признается он. — Но я все еще работаю над тем, чтобы получить эту сверхспособность.

— Ты никогда не станешь невидимым, — говорю я ему. — Ты просто не такой парень.

— Эй, может быть, у меня получится... Посмотри на себя. Ты стала не-невидимкой.

Я рада, что он не видит меня, когда я начинаю краснеть.

— Я не невидимка. Кстати, хороший выбор слов.

— Спасибо. И это то, кто ты есть. Не-невидимка. — Когда он пятится назад, лунный свет падает на его лицо, и я вижу, как он покачивается.

— Ты пьян, что-ли? — поддразниваю я.

Он разводит пальцы в дюйме друг от друга.

— Совсем чуть-чуть.

— Ты был на вечеринке?

— Я был... но не на одной из тех дурацких вечеринок, на которые всегда ходит Кайлер. Эта вечеринка была в моем вкусе. Не его.

— Хорошо, — говорю я, снова чувствуя напряжение между ним и Кайлером.

— Может быть, в следующий раз ты пойдешь со мной, — мягко говорит он. — Знаю, что я не мой брат, но я могу быть веселым.

Я улавливаю скрытый смысл его слов, но, прежде чем успеваю прийти в себя, он, шатаясь, направляется к забору, разделяющему дворы.

— Увидимся завтра в школе, Иза. — Он неуклюже перепрыгивает через забор и поднимается по ступенькам к своему дому.

— Да, увидимся. — Я собираю свои вещи и иду в дом, стараясь не переживать из-за того, что завтра начинается школа, и я должна начать воплощать свой план, чтобы завести друзей. Но, когда я ложусь в постель, чтобы заснуть, понимаю, что я сплошной комок нервов.

Я всегда ходила в школу пешком, даже когда мне исполнилось шестнадцать. В то время, как Ханна получила новую машину и вечеринку у бассейна в свое шестнадцатилетие, я получила ее старый велосипед и кекс. И хотя я была рада получить хоть что-то, старый велосипед не приносит мне абсолютно никакой пользы сегодня, когда я иду в школу на черных бархатных платформах, не предназначенных для педалей. Серьезно, о чем я только думала? Да, туфли выглядели мило, когда я их покупала, и они, как выразилась Индиго, «чертовски милые», в паре с моими гольфами до колен, джинсовыми шортами и серой укороченной футболкой. Но к тому времени, как я добираюсь до школы, ботинки-убийцы полны моей крови.

Стараясь не хромать, я пересекаю переполненную парковку, направляясь ко входу. Мое внимание сосредоточено на расписании, которое пришло по почте, пока меня не было, мой большой палец застревает в ручке сумки, а ветер грозит испортить волосы. Но мне все-таки удается безопасно войти в школу, не сдвинув ни одного волоска со своего места.

Наверное, мне следует поднять глаза, пока я иду по коридору, но мне нужно пару минут, чтобы собраться с мыслями, прежде чем придется пройти мимо людей, которые либо никогда не замечали меня, либо замечали слишком много, благодаря Ханне. Несмотря на то, что она сейчас учится в колледже, некоторые из ее младших друзей все еще болтаются где-то поблизости и, возможно, готовы посмеяться надо мной, и Бог знает, что они скажут о том глупом слухе, который Ханна распространила в начале лета о психиатрической лечебнице.

— Отлично, первый урок — математика, — ворчу я про себя, пробираясь по переполненному коридору к своему шкафчику, не отрывая глаз от расписания. — Ненавижу ма…

Дрожь пробегает по моей спине, когда кто-то хватает меня за талию. Чья-то ладонь задевает участок кожи между футболкой и шортами, и я почти теряю рассудок, потому что знаю, что это не может быть один из моих вроде как друзей, прикасающихся ко мне так.

— Какого черта?! — визжу я, отшатываясь и отпрыгивая назад.

Кай одет в темные джинсы и на этот раз футболку — мы же в школе, в конце концов. Его волосы в безумном беспорядке, но смотрятся гармонично, и он прикусывает нижнюю губу, изо всех сил стараясь не засмеяться.

— Что ты делаешь? — я толкаю его в плечо.

— Видимо, устраиваю сцену, — отвечает он, обводя взглядом коридор.

Я оглядываюсь и съеживаюсь. Почти половина людей, стоящих рядом с нами, таращат глаза, вероятно, потому что я визжала, как взбешенный зверь. Отлично. План произвести хорошее впечатление в первый день и не привлекать к себе внимания провален.

Повернувшись лицом к Каю, я легонько толкаю его.

— Парень, ты не можешь просто так хватать людей. Ты меня до смерти напугал.

— Обычно, когда я так хватаю девушек, им это нравится, — говорит он с ухмылкой.

— Ну, я не большинство девчонок... и я не привыкла к тому, что люди прикасаются ко мне. — Я тереблю браслет на запястье, чувствуя себя немного нервно, стоя здесь, когда половина чертовой школы таращится на меня. — Тебе лучше?

Его брови опускаются.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, лучше, чем вчера вечером. Ты был немного не в себе.

Его глаза округляются.

— Я говорил с тобой вчера вечером?

Я киваю, наслаждаясь тем, как это шокирует его.

— Да. Ты кричал под моим балконом, просто чтобы привлечь мое внимание. Все как в сцене «Ромео и Джульетта». — Я улыбаюсь ему, чтобы он понял, что я шучу.

Он скрещивает руки на груди.

— Я говорил что-нибудь... не знаю... странное?

Когда я пожимаю плечами, он, прищурившись, смотрит на меня.

— Ничего слишком странного. Ну, кроме того, что ты признался мне в вечной любви. Ах да, и к зомби. — Я улыбаюсь, когда он становится еще более смущенным. — Расслабься, ты не сказал ничего странного. Хотя и пригласил меня на следующую вечеринку.

— Я так и сделал, да? — Он потирает свой подбородок, размышляя о чем-то. — Интересно.

Тишина повисает между нами, и мои мысли возвращаются к людям, наблюдающим за нами.

Я хотела, чтобы сегодня все прошло отлично, но у меня уже мозоли на пятках, и я кричала перед половиной класса. Может быть, Ханна была права в том, что сказала мне сегодня утром.

— Кто был фриком, навсегда им и останется, — усмехнулась она, увидев меня в таком наряде.

Отрицательно качаю головой. Нет, она не права. Я так это не оставлю.

Расправляю плечи и морально настраиваюсь. Пора это сделать. Расплачиваться за поступки. Идти напролом. Я просто скрещиваю пальцы на руках и ногах, чтобы большинство людей здесь забыли слух, который Ханна распространила в начале лета о лечебнице.

— Мне нужно выяснить, где пройдут мои занятия, — я машу Каю на прощание. — Может быть, увидимся позже.

— Ты учишься здесь уже три года, Иза. Ты и так знаешь, где расположены классные комнаты. — Он хватает меня за руку и тащит к лестнице, ведущей на второй этаж.

Я плетусь за ним, замечая, что люди все еще смотрят на нас, то ли потому, что считают меня сумасшедшей, то ли потому, что Кай держит меня за руку. Конечно, он и раньше разговаривал со мной в школе, в основном, чтобы подразнить, но он определенно никогда не тащил меня вверх по лестнице.

Он не отпускает меня, пока мы не подходим к шкафчику в конце коридора на втором этаже. К тому времени, как его пальцы отпускают мою руку, кожу начинает покалывать самым приятным образом.

— К чему все эти прикосновения? — спрашиваю я его, перекладывая ручку сумки выше на плечо.

Он пожимает плечами и набирает комбинацию на своем шкафчике.

— Просто позволь мне делать это.

— У меня действительно не было выбора.

— У тебя всегда есть выбор.

— Да, ты прав. — Я с тревогой оглядываю коридор, замечая, что люди все еще смотрят на нас с недоумением. — Но раньше ты никогда так не делал. Я имею в виду, не держал меня за руку на людях. И не говорил со мной. — Я хочу сказать гораздо больше. Хочу отметить, что в свое время он готов был провалиться сквозь землю, будучи пойман вместе со мной. Но сейчас не подходящее время и место для этого.

Он открывает свой шкафчик.

— На самом деле, такое случалось и раньше. Или, по крайней мере, я пытался. Но обычно, когда я пытался затащить тебя в коридор, чтобы... как ты это называла? — Его голова наклоняется в сторону, и он ухмыляется. — Ах, да, «чтобы получить пинки и хихиканье», ты отстранялась и убегала от меня, как от пожара.

Я скрещиваю руки на груди, чувствуя себя неловко.

— Это потому, что я знала, что ты будешь смеяться надо мной.

— Нет, это все было у тебя в голове. — Он постукивает пальцем по моему виску. — Это все психология, но теперь, когда ты, — он смотрит на меня сверху вниз, задерживаясь на полоске кожи, выглядывающей из-под моей футболки, — да, теперь ты в порядке, потому что ты в гармонии с самой собой.

— Так вот почему ты привел меня сюда? Просто чтобы посмотреть, пойду ли я с тобой? — с любопытством спрашиваю я.

Он улыбается мне, и я игриво шлепаю его по руке.

Он со смехом кладет ладонь на свою руку, куда я его ударила.

— К чему все эти издевательства?

— Извини, но ты нарочно пытаешься вывести меня из себя. — Я засовываю руки в задний карман шорт. — А теперь, если ты закончил играть с моими мыслями, я пойду поищу свой шкафчик.

Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, он хватает меня за футболку и притягивает к себе.

— Я привел тебя сюда не для того, чтобы играть с твоим разумом, — говорит он. — Ты должна мне подарок.

— Подарок. — Я снимаю рюкзак, расстегиваю его и достаю маленькую коробочку, в которой лежит его подарок, не торопясь, чтобы свести его с ума. Когда он тянется за коробкой в моей руке, я прячу ее за спину. — Попроси вежливо.

Его глаза сужаются до щелочек, но это игривое движение.

— Хорошо, Иза, можно мне, пожалуйста, — он выпячивает нижнюю губу, — с вишенкой, посыпкой и карамелью сверху, мой подарок?

— Хорошо, я дам его тебе, но только из-за всех этих упоминаний о десерте. — Я протягиваю ему коробку.

— Знаешь, в последнее время ты слишком часто что-то обещаешь. — Его губы растягиваются в улыбку, когда он открывает коробку и достает кожаный браслет с выгравированным на нем его именем.

Я игнорирую его грязное замечание, но мои щеки горят.

— Я увидела его, когда была в Париже. Знаю, что это не что-то супер потрясающее, но там был один парень на улице, который делал их, и я сразу подумала о тебе. — Я трогаю его запястье, где у него уже есть множество браслетов. — Я даже не была уверена, что ты все еще будешь носить их, когда я вернусь, потому что ты никогда не носил их, пока... — я пожимаю плечами, — ну, пока ты не изменился. Я не была уверена, что эта твоя история с плохим мальчиком будет продолжительной фазой.

Он смотрит на меня с совершенно серьезным выражением лица.

— Значит, у тебя сейчас фаза горячей девчонки?

— Это не фаза горячей девчонки, — обещаю я ему, хотя мой тон немного дрожит. — И вообще это не фаза. Но мне нужно кое-что выяснить.

— Что именно?

— Я не знаю. Просто кое-что.

Он смотрит на меня достаточно долго, чтобы я почувствовала себя неловко, затем опускает взгляд на браслет, который он привязывает к своему запястью.

— Мне нравится.

— Тебе это не обязательно должно нравиться, — но я вроде как хочу, чтобы так и было. — Хотя, это было намного лучше, чем картина, которую моя кузина пыталась уговорить меня купить тебе. Ты не похож на парня, интересующегося живописью.

Он щелкает браслетом на запястье.

— Это намного, намного лучше, чем картина. — Он улыбается мне искренней улыбкой. — Но ты ведь понимаешь, что это значит? Я тебе нравлюсь.

Сдерживая улыбку, я качаю головой.

— Это совсем не так.

— Кто знает.

— О, прекрасно. Закрыли тему.

— Ха! Я выиграл этот раунд.

— Только потому, что я тебе позволила.

Он ухмыляется от уха до уха.

— Мне это нравится. — Он показывает туда-сюда между нами. — Мы должны делать это чаще.

— Что делать чаще? — не понимаю я.

Прежде чем он успевает ответить, Брэйден, один из его друзей-наркоманов, подходит к Каю.

— Эй, ты принес то, о чем мы говорили на вечеринке? — спрашивает он, засовывая руки в карманы.

Кай смотрит на меня, и Брэйден прослеживает его взгляд. Он моргает, то ли ошеломленный, то ли под кайфом — трудно сказать наверняка, потому что его глаза действительно налиты кровью.

— Привет, — говорит он, снова моргая, когда смотрит на меня. — Я ведь тебя знаю, верно?

Я качаю головой, стараясь не ерзать под его внимательным взглядом.

— Скорее всего, нет.

Кай потирает затылок и напряженно оглядывает коридор. Я знаю, что будет дальше. Как и в тот раз, когда его поймали, когда он шел со мной домой, сейчас придумает какое-нибудь дурацкое оправдание, почему он здесь со мной.

— Увидимся позже, — говорю я, решив дать ему возможность расслабиться.

Прежде чем кто-нибудь успеет сказать что-нибудь еще, я поворачиваюсь и иду обратно к лестнице. Спускаясь по лестнице, я замечаю, что все меньше людей смотрят в мою сторону, но некоторые все еще пялятся. Я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на эти взгляды, но к тому времени, как добираюсь до своего шкафчика, меня тошнит. Я понятия не имею, как я собираюсь завести настоящих друзей, когда едва могу справиться с людьми, которые смотрят.

Всему свое время. Ты к этому привыкнешь.

Это то, что я пытаюсь сказать себе во время утренних занятий и во время обеда, когда сижу за одним и тем же угловым столиком, как и в предыдущие три года. Я прихожу в такое отчаяние, что пытаюсь разглядеть Кая за одним из столиков, но он видимо ушел из кампуса на обед, потому что я его нигде не вижу. В конце концов я обедаю, переписываясь с Индиго, так что мне не приходится иметь дело с пристальными взглядами, которые, похоже, захватили мою школу.

Я не уверена, что вызывает это пристальное внимание. Я не слышала никаких сплетен, в которых фигурировало бы мое имя и моя психическая стабильность, поэтому я не думаю, что все это безумие из-за слухов. И все же эта мысль витает где-то в глубине моего подсознания. Что, если они все думают, что я сошла с ума? Разве мне не все равно? Я не хочу, и Иза, которая была за границей, не хотела бы.

К тому времени, когда звенит последний звонок, у меня в общей сложности ноль друзей, и, как ни странно, горстка людей, с которыми я разговаривала еще в предыдущем году, даже не смотрит мне в глаза.

Расстроенная, я торопливо выхожу из школы, проталкиваясь сквозь толпу. Когда я добираюсь до парковки, в кармане у меня вибрирует телефон, и я достаю его.

Индиго: Сестрёнка, я и забыла, как хреново в школе.

Я: О чем ты говоришь? Ты в школе? В какой школе?

Индиго: Я говорю об убогости вашей средней школы и всех средних школ в целом.

Я: Ты здесь?

Индиго: Да. Как я могла не приехать за тобой после всех тех депрессивных сообщений, которые ты мне прислала?

Мой взгляд поднимается на стоянку, и я замечаю ее, сидящую на багажнике бабушкиной машины, с волосами, собранными в пучок, и курящую сигарету. Я бегу к ней. Меня даже не волнует, как безумно я выгляжу в данный момент. Я просто чертовски рада, что она здесь.

Она спрыгивает с багажника, и я ее обнимаю.

— Итак, судя по сумасшедшим объятиям, твой первый день был полный отстой? — говорит она, обнимая меня в ответ.

— Это было ужасно, — говорю я ей. — Все пялились на меня, и даже мои старые друзья не захотели со мной разговаривать. Единственный человек, который вообще мне что-то сказал, был Кай, и то, только потому что хотел получить свой подарок.

— Ах, Кай, — тон ее голоса звучит многозначительно. — Он случайно оказался рядом, не так ли?

Я отодвигаюсь и подозрительно смотрю на нее.

— А что?

Она пожимает плечами, бросает сигарету на землю и топчет ее носком ботинка.

— Мне просто любопытно. Кроме Кайлера, он единственный человек из Саннивейла, о котором я слышала от тебя. И ты влюблена в Кайлера, поэтому понятно, почему ты говорила о нем, но с Каем, — она качает головой взад-вперед, — я хочу выяснить, почему он так застрял в твоей голове.

— Он не застрял у меня в голове. Я говорю о нем, потому что он один из немногих людей, которые когда-либо говорили со мной в школе, и это было только в редких случаях. — Я хмурюсь, когда она упрямо продолжает смотреть на всех людей, проходящих мимо нас. — И я понятия не имею, где он. Я не видела его с самого утра. — Я направляюсь к пассажирской стороне машины. — Пожалуйста, скажи, что мы заедем за мороженым, потому что я отчаянно нуждаюсь в сахаре.

Ее спина напрягается.

— Вообще-то нам нужно ехать прямо к бабушке.

Я хватаюсь за дверную ручку.

— Почему? Все в порядке?

Она не смотрит мне в глаза, что совершенно не в ее характере.

— Между ней и твоим отцом кое-что произошло. Они поругались и...

— И что? — Я нажимаю.

Она вздыхает, встречаясь со мной взглядом.

— И она выяснила имя.

— Она это сделала. Да! — Я победно вскидываю руку вверх, а затем запрыгиваю в машину, кипя от возбуждения. Черт возьми, у нее есть имя. Чертово имя. Я так взволнована, что не могу усидеть на месте.

Индиго забирается в машину и заводит мотор.

— Иза, я не хочу, чтобы ты слишком волновалась. Бабушка, возможно, и получила имя, но твой отец больше ничего ей не сказал. И он очень зол. Очень, очень зол. — Она выезжает с парковки. — Он даже разбил вазу.

— Это не имеет значения. — Все, что имеет значение, это то, что я могу узнать имя моей матери. Я могу многое сделать с именем. Я даже могу разыскать ее, если захочу, без помощи отца, что я и планирую сделать. Потому что, как я и обещала себе в Париже, я найду ее, чего бы мне это ни стоило.

Глава 12

Тридцать минут спустя Индиго паркует машину возле дома, где живет бабушка. Во мне накопилось столько энергии, что я выскакиваю из машины, прежде чем она полностью останавливается. Я уже делала так раньше, но никогда на четырехдюймовых каблуках, и в итоге я подворачиваю лодыжку и падаю на землю.

— Ради Бога. — Я неуклюже поднимаюсь на ноги и смотрю на повреждения. Мое колено кровоточит, и камешки застряли в открытой ране. Думаю, там даже виднеется осколок стекла. Меня чуть не стошнило. Я спокойно реагирую на чужую кровь и кровь по телевизору, но это совсем другая история, когда кровь хлещет из меня. Но решив все-таки попасть внутрь, я заставляю рвоту отступить и выдергиваю стекло.

— О Боже... — свистящий выдох вырывается из моих легких, когда из раны вытекает еще больше крови.

— Господи, Иза, ты в порядке? — Индиго обегает машину спереди и бежит ко мне.

— Я в полном порядке. — Я могу это сделать. Быть твердой. Я иду, хромая по тротуару к дому бабушки.

— Иза, не могла бы ты притормозить? — Сандалии Индиго шаркают по земле, когда она бежит, чтобы догнать меня. — Ради Бога, за тобой тянется кровавый след.

Смотрю вниз и, конечно же, вижу, как кровь капает из пореза на мою ногу и на асфальт. Меня тошнит, но я крепко сжимаю губы.

— Черт возьми, я думаю, тебе нужно наложить швы, — замечает Индиго, наклоняясь и щурясь на открытую рану.

— Швы подождут, пока я поговорю с бабушкой. — Я снова ковыляю к квартире, отказываясь смотреть на порез.

Сахарная вата. Мармеладные червячки. Лакрица, — повторяю я про себя, стараясь сохранять спокойствие.

— У тебя останется шрам, если ты не позаботишься об этом, — замечает Индиго, останавливаясь у входной двери, чтобы прикурить.

— Я позабочусь об этом. — Открываю входную дверь в квартиру и оказываюсь в гостиной бабушки Стефи.

Она сидит на диване, окруженная тоннами использованных салфеток, и ее голова покоится на руках. Когда я вхожу, она быстро поднимает голову, моргая опухшими глазами.

— О Боже, мне так жаль. — Она встает и, обогнув кофейный столик, направляется ко мне. — Мне кажется, я все испортила.

— Индиго сказала, что ты знаешь имя. Пожалуйста, скажи мне, что это правда. — Я сгибаюсь и кладу руку на колено.

Теперь, когда прилив адреналина угасает, боль становится намного сильнее, и уже становится труднее сдерживать подступающую тошноту.

— Он случайно обмолвился, когда кричал на меня, — говорит она с осторожностью в голосе. — Но я даже не уверена, что он это понял.

Не в силах больше стоять, я опускаюсь на пол и выпрямляю колено.

— Что вообще случилось? Почему он был здесь? Я думала, мы встретимся вместе? — Я моргаю несколько раз, когда все вокруг меня начинает вращаться.

— Милая, что ты сделала со своей ногой? — Она опускается на ковер рядом со мной, чтобы осмотреть порез на колене. — Даю слово, Иза. Это выглядит очень, очень плохо.

— Выскочила из машины и упала. — Я откидываюсь назад, прислонившись головой к двери. — Пожалуйста, бабушка Стефи, просто скажи мне, как ее зовут. — Вдох. Выдох. Дыхание сквозь боль.

— Ее зовут Белла, — говорит бабушка прямо перед тем, как я теряю сознание.

Когда мои веки трепещут, глаза мгновенно атакует яркий свет, запах чистящего средства проникает в ноздри, и раненое колено болит так, словно какой-то зомби откусил кусок от ноги.

— Где я, черт возьми? — бормочу я, садясь.

— Полегче, Иза, — бабушка Стефи появляется у кровати, выглядя бледнее обычного. — Нам пришлось отвезти тебя в больницу.

Я смотрю на занавеску, кровать, на которой лежу, и Индиго, сидящую в стоящем рядом кресле.

— Как я попала... — Я обхватываю голову руками, а потом мой рот открывается. — О... — Последние несколько часов стремительно возвращаются ко мне.

Бабушка Стефи похлопывает меня по руке, лежащей на животе.

— Ты никогда не переносила вид крови, но ты меня до смерти напугала, когда потеряла сознание.

Я смотрю на свое колено, которое теперь, слава Богу, обмотано бинтом.

— Мне что, пришлось накладывать швы?

— Да. — Бабушка Стефи убирает волосы со лба, чтобы посмотреть мне в глаза. — Как ты себя чувствуешь? После всего этого?

— Нога болит, — признаюсь я. — А то, что случилось с моей мамой... Ты сказала, что ее зовут Белла. — Я улыбаюсь. — Я должно быть названа в ее честь, верно?

— Думаю, да, — бабушка Стефи оглядывается через плечо на Индиго. — Дорогая, ты не могла бы сходить и принести мне содовой из автомата?

Индиго кивает, и бабушка Стефи ждет, пока она исчезнет за занавеской, прежде чем присесть на край кровати.

— Иза, твой отец знает, что я рассказала тебе о твоей маме. Вот почему он пришел ко мне сегодня.

— Но как он узнал? Я ничего не говорила ему.

— Тебе и не надо было. Он сказал, что знал это с того самого момента, как ты вернулась из поездки. Он сказал, что ты стала так похожа на нее, и пришел к выводу, что ты изменилась, узнав, кто твоя мама.

— Я похожа на нее? — Я стараюсь не выглядеть слишком взбудораженной, потому что бабушка Стефи кажется расстроенной, но ничего не могу с собой поделать. Я чертовски взволнована.

— Если верить твоему отцу, то да. — Она ошеломленно качает головой. — Не могу поверить, как вел себя сегодня твой отец. Я всегда знала, что он избалованный ребенок, но... — Она смотрит на меня. — Твой дедушка все время баловал его, потому что он был его единственным сыном. Все, что Генри хотел, ему давал твой дедушка. Я знала, что однажды это обернется против меня, но то, как он обращался со мной, — она качает головой, — я просто не могу поверить, что этот человек, кричащий на меня сегодня, — мой сын.

— Мне очень жаль. Я чувствую, что это все моя вина.

— Это не твоя вина. Он не должен был держать тебя в неведении, как он это делал. Но вот чего я не понимаю, так это почему он решил, что я рассказала тебе, как выглядит твоя мать, и все остальное, что он говорил. Он вел себя так, будто я каким-то образом узнала о ней все и рассказала тебе.

— Может быть, он решил, что ты наняла частного детектива. — Я переставляю ногу в более удобное положение, когда боль в нижней части тела перерастает в жгучую боль.

— Может быть. — Она что-то обдумывает, взъерошивая пальцами свои короткие волосы. — Впрочем, я не знаю. Для этого у меня должна быть отправная точка, которой у меня нет.

— Но должна же быть какая-то информация. Если бы я жила с ней какое-то время, это было бы задокументировано, скажем, в свидетельстве о рождении.

— Ты сейчас говоришь как в детективном романе, Иза, — говорит она с задумчивой улыбкой.

— Ну, я много их прочитала, — признаюсь я. — Но я просто хочу сказать, что в нем должно быть ее имя, не так ли?

Она быстро качает головой.

— Я знаю, к чему ты клонишь, и мой ответ — нет.

Я бросаю на нее самый невинный взгляд, мои губы приоткрываются, глаза округляются.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Твой отец и так уже расстроен, — продолжает она, не обращая на меня внимания. — Если он поймал тебя на том, что ты шныряешь вокруг, — она в отчаянии качает головой, — я даже не хочу в это ввязываться.

— Он не причинит мне вреда, если ты об этом думаешь.

— Я знаю, что он не причинит тебе вреда, но с тем, как они обращаются с тобой сейчас, и если Линн будет вовлечена в это... — Она тяжело вздыхает, проверяя экран своего телефона. — Я действительно думаю, что тебе следует пересмотреть мое предложение переехать жить ко мне. Твой отец будет недоволен, но это не значит, что я не могу с этим бороться. Он слишком много раз доказывал, что не заслуживает того, чтобы ты была рядом.

— Не думаю, что его это волнует, — говорю я, переставляя ногу.

— Я бы не была так в этом уверена, — говорит она мне с тяжелым сердцем. — На самом деле, он сказал, чтобы я держалась подальше от тебя, пока был зол. И он, наверное, накричит на меня, когда доберется сюда.

Мой рот кривится в хмурую гримасу, а плечи опускаются.

— Он направляется сюда? Зачем?

— Потому что он твой опекун, и ты в его страховке. — Она накрывает мою руку своей. — Не волнуйся. Он рассердится только на меня.

— Что ж, я дам ему понять, что это все моя вина. — Я сжимаю ее руку, пытаясь убедить себя, что все будет хорошо. — Уверена, что как только он это поймет, он позволит мне видеться с тобой. — Кроме того, Линн ни за что не позволит моему отцу пытаться удержать меня в нашем доме.

— Я не думаю, что он на это пойдет. Обычно я во всем соглашалась, когда его угрозы сопровождались вспышкой гнева, но на этот раз он, казалось, был решительно настроен на то, чтобы ты держалась от меня подальше. Я могу это сделать, Иза. Просто скажи, что хочешь жить со мной, и я постараюсь вытащить тебя из этого дома.

Я смотрю на ее добрые глаза с темными кругами под ними и на ее бледную кожу. Она выглядит гораздо более измученной, чем та бабушка Стефи, которую я знаю. Ссора с моим отцом сегодня, должно быть, подействовала на нее сильнее, чем она показывает.

— Я в порядке, — уверяю я ее так уверенно, как только могу. — Кроме того, я не хочу менять школу и быть новенькой в выпускном классе.

— Никогда не знаешь наверняка. Быть новенькой может дать тебе шанс начать все сначала, о чем вы с Индиго постоянно болтали во время поездки. Каждую чертову ночь, это все, что я слышала, когда собиралась заснуть. — Она пытается казаться раздраженной, но на ее губах проявляется тень улыбки.

Она права. Переход в новую школу мог бы дать мне новый старт, и эй, может быть, я даже завела бы новых друзей и больше не была бы Одинокой Девочкой. Но я не хочу этого делать, подвергая бабушку еще большему стрессу.

— Мы можем поговорить об этом через пару недель? Может быть после того, как мой отец остынет, он будет более сговорчив и согласится отпустить меня. В любом случае, сейчас он этого не захочет.

— Может быть. — Ее голос звучит довольно скептически, что заставляет меня задуматься, что именно было сказано во время их спора. Ее плечи опускаются вперед, когда она вздыхает. — Если ты этого хочешь. Но только если ты пообещаешь позвонить мне, как только дела пойдут совсем плохо.

Дела идут плохо уже много лет, но я не обращаю на это внимания.

— Хорошо, я обещаю. — И только потому, что я знаю, что это заставит ее улыбнуться, я показываю свой мизинец. — На самом деле, клянусь на мизинчике.

Она качает головой, но ее улыбка прорывается наружу, и она сцепляет свой мизинец с моим.

В тот момент, когда мы расцепляемся, врывается мой отец.

— Убирайся. — Он смотрит на бабушку Стефи и указывает на выход. — Сейчас же.

— Следите за своим языком, молодой человек. — Бабушка Стефи берет со стула сумочку и перекидывает ручку через плечо. — Ты можешь думать, что это нормально — так разговаривать с матерью, но это не так. Ты будешь уважать меня.

— Я буду уважать тебя так же, как ты меня, — рычит он, делая шаг к ней. — Рассказать Изе, что ты сделала. Ты не имела права.

— Я не собираюсь снова влезать в это, — отвечает она так спокойно, как только может. — Я поеду домой и позвоню тебе через несколько дней, когда ты успокоишься.

— Никогда больше не звони, — кричит он ей вслед, когда она выходит из комнаты. — И ты никогда больше не увидишь Изу.

— Папа, прекрати, — шиплю я. — Оставь бабушку в покое. Она не сделала ничего плохого.

Внимание отца снова переключается на меня, и, судя по гневу в его глазах, я ожидаю, что он накричит на меня. Но когда он говорит, он тревожно спокоен.

— Мы больше никогда не будем об этом говорить. Не упоминай об этом, ладно?

Я отрицательно качаю головой.

— Нет. Я собираюсь упомянуть об этом. Много раз. И я буду приставать к тебе, пока ты не скажешь, кто моя мама.

Он игнорирует меня, его спина напряжена, как доска.

— Я схожу за доктором.

Прежде чем я успеваю вымолвить еще хоть слово, он выходит из палаты.

Я стискиваю зубы, ярость моя еще никогда не была такой сильной. Я даю себе еще одну клятву, что, как только вернусь домой, то обязательно найду свидетельство о рождении.

Глава 13

Ладно, возможно, в больнице я была слишком самоуверенна в том, что легко смогу заполучить свидетельство о рождении. Я обыскиваю дом уже несколько дней и до сих пор не наткнулась на него. Я нашла свидетельство Ханны в ящике в спальне родителей, так что логично было предположить, что мое должно было быть там. Но нет. Там не было даже моей карточки социального страхования. Еще я пыталась поискать информацию в Интернете, но все, что появилось под моим именем, был мой блог и последняя запись, которую я сделала в нем, когда была в расстроенных чувствах и бессвязно рассказывала о своих поисках матери.

Я подумала об удалении поста сразу после того, как написала его, но так как у меня всего три подписчика, и никто из них не из здешних мест — за исключением бабушки Стефи — я решила, что можно оставить его. Кроме того, было приятно выговориться вслух... Ну, в некотором смысле, вслух.

Чтобы еще больше усложнить мою жизнь, Линн и мой отец перешли в режим «Изабеллы не существует». Они отказываются меня замечать, когда я нахожусь в комнате, когда я говорю, или даже когда «случайно» роняю стеклянную чашку на пол, чтобы попытаться привлечь их внимание. Мой отец пару раз смотрел мне в глаза, но чаще всего он просто смотрит на меня, как на привидение. Этот взгляд, честно говоря, пугает меня.

Если бы не Ханна, я бы всерьез поверила, что каким-то образом раздобыла плащ-невидимку и нечаянно надела его. Но она дает мне знать, что я все еще существую в этом мире, что в стиле Ханны.

— Что случилось с твоими ужасными туфлями? — спрашивает она в субботу утром, когда я захожу на кухню позавтракать. Она все еще в пижаме, без макияжа, волосы в беспорядке.

Я бросаю взгляд на шлепанцы на ногах.

— Мне приходится их носить из-за этого. — Я указываю на повязку на колене, которая закрывает швы.

— Ты выглядишь чертовски глупо. Как будто ты идешь на пляж, что просто глупо, потому что мы живем в горах и сейчас сентябрь. Кроме того, тебе действительно нужен маникюр и педикюр, если ты собираешься носить такие вещи, — усмехается Ханна, разрывая батончик мюсли. Съев половину, она читает боковую сторону этикетки. — Значит, получается семьдесят пять калорий, — бормочет она себе под нос.

Все, что я хотела бы сказать ей, горит на кончике моего языка, но я сдерживаюсь, потому что сейчас я не в настроении воевать с ней.

Пока она подсчитывает калории, я краду ванильный кекс с тарелки на кухонном столе и содовую из холодильника. Когда я торопливо выхожу из кухни, ее глаза устремляются на меня.

— Фу, ты собираешься есть это на завтрак? — говорит она, глядя на кекс в моей руке. — Ты растолстеешь, если будешь так питаться.

— Я всегда так ем. — Я слизываю огромный кусок глазури с кекса. — Это так вкусно.

Она практически пускает слюни, глядя на восхитительное угощение в моей руке, и я нахожу это странно удовлетворительным, зная, что она хочет съесть кекс, но не может.

— Удачи тебе с набором веса, — кричит она мне вслед, когда я выбегаю из кухни. — Ах да, и Иза!

— Почти удалось, — бормочу я себе под нос. Потом откидываюсь назад и заглядываю в кухню. — Да?

— Мама с папой хотели, чтобы я тебе кое-что рассказала. — Она барабанит наманикюренными ногтями по гранитной столешнице. — Хммм... кажется, это было важно, но я не могу вспомнить, что именно, — усмешка появляется на ее губах — Ой, вспомнила. Они велели мне сказать тебе, что любят тебя, чтобы ты берегла себя, и что, если тебе что-нибудь понадобится, ты должна позвонить им.

— Да неужели? — спрашиваю я и через секунду понимаю свою ошибку. Но уже слишком поздно. Она уже ухмыляется, как Чеширский кот.

— Ах, подожди, — говорит она с фальшивым смехом. — Это они сказали мне. А не тебе. — Она встает с барного стула с половиной батончика мюсли в руке. — Они хотели, чтобы я напомнила тебе, что тебе нельзя видеться с бабушкой Стефи, а я проследила, чтобы ты убрала весь дом, пока их не будет. — Она выскакивает из кухни, намеренно толкая меня в стену, когда проходит мимо.

Я не уверена, говорит она правду или нет, но я бы солгала, если бы это не разорвало меня на части. Я ненавижу тот факт, что есть огромный шанс, что она не лжет.

К тому времени, как я добираюсь до своей комнаты, мои глаза слезятся, грудь сдавливает от одиночества, и я уже проглотила большую часть кекса. Открываю банку содовой и делаю большой глоток, прежде чем поставить ее на тумбочку. Затем смотрю на свои простые белые стены, на которых раньше были мои рисунки и плакаты. Индиго еще не успела написать фреску, потому что у нас не было возможности. Я знаю, что, если мои родители увидят, когда она придет, они положат конец нашей картине и накажут меня по-крупному. Если я нарисую ее, пока их не будет, им потребуется некоторое время, чтобы понять, что я натворила, поскольку они больше никогда не поднимутся ко мне в комнату.

Я решаю написать Индиго, чтобы мы могли привести в действие план росписи, так как мои родители в отпуске на выходных.

Я: Привет, не хочешь приехать и раскрасить мою стену?

Индиго: Прости! Сегодня не могу. У меня собеседование.

Я слегка расстроена, но очень рада за нее.

Я: Где?!

Индиго: В той художественной галерее, о которой я тебе рассказывала.

Я: Ура! Буду держать за тебя кулачки.

Индиго: Так будет лучше. Если я получу эту работу, то смогу снять собственное жилье. Я не обижаюсь на бабушку Стефи, но немного устала от пятничного покера. К тому же, этот парень Гарри часто приезжает. Я серьезно не могу смотреть им в глаза, когда они вместе.

Я: ЛОЛ. Я до сих пор не могу поверить, что мы застукали их.

Индиго: Жаль, что я не могу это забыть... Эти звуки... они все еще преследуют меня в ночных кошмарах.

Я: Но она, кажется, счастлива с этим парнем Гарри, верно?

Индиго: Это действительно так выглядит.

Я: Хорошо. Я хочу, чтобы она была счастлива. И скрестив пальцы рук и ног, ты получишь эту работу!

Индиго: Спасибо! Дам знать, когда это случится. Сосредоточься на покраске комнаты.

Я: Ага! Может быть, сегодня же пойду за краской, потому что мне больше нечего делать.

Кроме как искать мое свидетельство о рождении. Но, честно говоря, мне уже некуда деваться. Есть только одна вещь, которую я придумала, и это противостоять моему отцу. Но я не уверена, что он вообще ответит на мой вопрос.

— Когда они вернутся из поездки, я спрошу у папы, можно ли мне переехать к бабушке Стефи, и тогда я буду противостоять ему, — говорю я себе с яростной решимостью. — Но сейчас я собираюсь пойти за краской... дать себе немного отдохнуть от этого дома и этой комнаты. — Я морщусь, глядя на стены, когда беру немного наличных из ящика прикроватной тумбочки из тайника, который копила годами. Большая часть досталась мне от дедушки. Каждый праздник и День Рождения он дарил мне открытку, в которой было не меньше десяти баксов.

«На колледж, — просто подписывал он. — Или просто в дождливый день».

Я смотрю в окно, на капли дождя, стекающие по стеклу.

— Отлично, как раз дождливый день. — Засовываю несколько двадцаток в задний карман, остальные запихиваю обратно в ящик и достаю из шкафа куртку.

Застегиваю куртку и выхожу в шортах и шлепанцах. Я могу серьезно отморозить свою задницу, но я уже ходила в город под солнцем, дождем и снегом и жива. Мой наряд не так уж моден и практичен для холодной погоды. Натягивать узкие джинсы через колено — все равно, что пытаться запихнуть в сумочку Индиго все мои конфеты, что никогда, никогда не срабатывало — у нас обоих серьезные проблемы со сладким.

К счастью, я сорвала минутный джекпот, потому что Ханны нигде не было видно, когда я спустилась вниз. Будь она дома, она бы не отпустила меня без комментариев, увидев в шортах и толстовке.

Добравшись до черного хода, я хватаюсь пальцами за дверную ручку, считаю до трех и выхожу наружу.

Холодный дождь мгновенно пропитывает мою одежду, когда я бегу по подъездной дорожке, двигаясь неуклюже, потому что не могу согнуть одно колено. Но мне все равно. Дождь — это потрясающе. И пахнет так здорово. Серьезно, если бы я могла, я бы все время бегала под дождем.

К тому времени, как я добираюсь до тротуара, мои волосы промокают, а шлепанцы разбрызгивают воду из луж по всей задней части ног. Это напоминает мне о том, как однажды мы с Каем шли домой под дождем и намеренно плескались во всех лужах.

— Иза! Что ты делаешь?! — Кто-то кричит, подавляя смех в голосе.

Моя голова резко поворачивается в сторону, когда я, спотыкаясь, останавливаюсь.

Кай стоит на боковом крыльце, под навесом крыши, и я думаю, что он смеется надо мной, но завеса дождя, падающего с облачного неба, затрудняет обзор.

— Иду в магазин за красками! — Кричу я, потом машу ему рукой и снова начинаю двигаться.

— Ты с ума сошла? — кричит он. — Ты не можешь идти в центр в самый разгар ливня.

Я вздыхаю и снова замедляю шаг.

— Я не иду! Я бегу! — Мои ресницы трепещут от дождя.

— А ты не можешь подождать, пока дождь хотя бы прекратится? — Спрашивает он, качая головой, когда я прыгаю в лужу.

— Ни за что! Либо дождь, либо нахождение в доме с Ханной. И я выбираю дождь. Кроме того, дождь — это потрясающе!

Я слышу, как он смеется даже на расстоянии.

— Ты не могла бы притащить сюда свою задницу? — Он машет мне, чтобы я подошла. — Я отвезу тебя, если ты действительно хочешь поехать. Но сейчас слишком холодно, чтобы играть под дождем, как бы мило ты ни выглядела.

Он только что назвал меня милой? Нет, я, должно быть, ослышалась.

Я не сразу иду к нему. С самого первого дня в школе мы с Каем почти не разговаривали. Но он пропустил много занятий, и те несколько раз, когда он вдруг грандиозно появлялся, он выглядел измученным и не в себе. Я не хочу делать поспешных выводов, как остальные в городе, но он как будто хочет, чтобы люди думали, что он нарушитель спокойствия.

— Может быть, ты перестанешь слишком много думать и притащишь свою задницу сюда? — кричит он мне, улыбаясь и перегибаясь через перила.

— О, прекрасно. Забери мое дождевое веселье. — Я поднимаюсь по его подъездной дорожке и ныряю под навес крыльца.

— Так приятно смотреть на тебя. Вполне подходящая погода, — поддразнивает он, разглядывая мои промокшие шорты, куртку и волосы. Черная футболка, темные джинсы и пояс с заклепками, в которые он одет, выглядит так, будто он решил примкнуть к готам. Это не его обычный вид, поэтому мне интересно, собирается ли он куда-то или просто поднимает свой образ плохого мальчика на новый уровень.

Я выжимаю волосы.

— Не могу носить ничего, кроме шорт и сандалий, пока мое колено не заживет, иначе швы могут разойтись.

— Швы? — Он хмурится. — Что случилось?

— Я выпрыгнула из движущейся машины и упала на осколок стекла. — Пожимаю плечами, как будто ничего особенного.

— Очень круто. — Он смотрит на меня достаточно долго, чтобы моя неуверенность поднялась на тысячу пунктов. — На самом деле я просто дразнил тебя насчет твоей одежды. — Он дергает меня за мокрую прядь волос и ослепляет кривой улыбкой. — Расслабься, Иза. Я не смеюсь над тобой. Никогда. — Его улыбка становится шире. — И ты прекрасно выглядишь в мокрой одежде. Но тебе холодно. — Он кивает на дверь. — Да ладно тебе. Давай зайдем внутрь.

Я обхватываю себя руками и дрожу.

— Я вроде как отмораживаю свою задницу, — мои зубы стучат друг о друга с характерным звуком. — Но не волнуйся, я крепкая.

— Я знаю. — Он подмигивает мне бог знает по какой причине. Должно быть, он перехватывает мой возмущенный взгляд, потому что смеется и говорит: — Расслабься, я не кусаюсь, — прежде чем открыть дверь.

Мы заходим в прихожую, и я снимаю шлепки, чтобы не испачкать грязью пол.

— Тебе надо снять куртку, — говорит Кай, закрывая дверь. — Моя мама странно отнесется к этому, если заметит воду по всему дому.

Кивнув, я расстегиваю куртку и вынимаю руки из рукавов. Кай наблюдает за мной с порога, как будто я самая очаровательная вещь в мире, когда я вешаю ее на крючок возле двери. К счастью, моя рубашка довольно сухая, и после снятия холодной, мокрой куртки температура моего тела снова начинает подниматься.

— Так что... — я сильнее обхватываю себя руками. Я никогда раньше не была в его доме и так нервничаю. — Ты сказал, что можешь отвезти меня в магазин.

Он кивает, пятясь через дверной проем на кухню и не сводя с меня глаз.

— Если хочешь, я могу подвезти тебя, когда поеду на вечеринку.

— Хорошо, — я смущенно иду за ним на кухню, — но это значит, что мне придется возвращаться домой пешком. — Я поднимаю руки, когда он выгибает бровь. — Что меня вполне устраивает.

Он берет яблоко из корзинки на столе.

— Будет уже поздно, когда я освобожусь. Я не уверен, что это хорошая идея — гулять под дождем допоздна.

— Эм... — Ладно, я совсем не понимаю парней. Разве он не предложил отвезти меня в магазин? Так почему же сейчас кажется, что он этого не хочет? — Тогда, наверное, я могу просто пойти туда прямо сейчас.

Он откусывает яблоко и изучает меня, жуя.

— Или ты можешь просто пойти со мной.

— На вечеринку с тобой?

Он хихикает, вытирая рукавом сок с подбородка.

— Не надо говорить это с таким отвращением. Клянусь, я не настолько груб. — Он мотает головой из стороны в сторону. — С другой стороны, я не собираюсь давать никаких обещаний.

— Не думаю, что ты такой уж мерзкий. Я просто смутилась.

— Почему?

— Из-за того, что ты пригласил меня на одну из своих вечеринок. Я знаю, что ты сказал это, когда был пьян, но я не думала, что ты серьезно.

— Так и было. Но это не моя вечеринка. Она у Брэйдона. — Он откусывает еще кусочек яблока. — Ты его знаешь. Тот парень, с которым ты встретилась у моего шкафчика.

— Да, я помню, — говорю я, стараясь не думать о том, как он отшил меня в тот момент, когда появился Брэйдон.

— Что-то не так? — обвиняющее спрашивает Кай, глядя на меня сверху вниз. — У тебя поменялся голос.

Я пожимаю плечами, притворяясь непонимающей.

— Именно так звучит мой голос.

— Нет, неправда. — Он снова впивается зубами в яблоко. — Тебе не нравится Брэйдон.

— Я даже не знаю Брэйдона, если не считать тех двух секунд, когда мы встретились у твоего шкафчика.

— Тогда что за тон?

Я прикусываю нижнюю губу и пожимаю плечами.

Он бросает на меня суровый взгляд.

— Иза, не заставляй меня вытягивать из тебя слова.

Я закатываю глаза.

— Ты говоришь так, будто у тебя есть сила, чтобы заставить меня. А у тебя ее нет, если только ты не волшебник.

Он сжимает губы, подавляя смех. Затем, пристально глядя на меня, кладет яблоко на прилавок и хрустит костяшками пальцев.

— Я знаю, как это сделать, даже если у меня нет магических способностей. Ну, если только за последние пять лет ты не стала меньше бояться щекотки. — Он ослепляет меня высокомерной ухмылкой, когда я отхожу от него.

— Ты обещал мне, когда я сказала тебе о своем криптоните, что никогда не используешь его против меня, — ворчу я, делая еще один шаг назад. Но на этот раз он повторяет мой ход, сокращая пространство, которое я оставляю между нами. — Кай, я серьезно. Ты обещал, что никогда не будешь щекотать меня.

— Я не помню, чтобы давал такое обещание.

— О, да, ну... — я отчаянно ищу способ остановить его.

— Не понимаю, почему ты так напугана. Здесь нечего бояться. Это просто безобидная щекотка. — Он невинно хлопает ресницами, глядя на меня.

— К твоему сведению, ты сейчас хлопаешь ресницами, как девчонка. — Я знаю, что это неубедительная попытка заставить его остановиться, но это все, что у меня есть на данный момент.

Конечно, он находит мою попытку скорее забавной, чем оскорбительной, и даже смеется. Я прищуриваюсь, пытаясь придумать что-нибудь получше, но я ошеломлена, когда он бросается на меня с пальцами, готовыми атаковать мои бока.

— Кай! Стой! — визжу я, сгорбившись и пытаясь защитить бока руками. Я фыркаю, когда он дотрагивается до меня. — Если ты не прекратишь, я расскажу всем в школе, что ты знаешь, что такое криптонит, и что ты когда-то хотел быть Суперменом.

— Это было в седьмом классе, — продолжает он щекотать меня. — Все это уже не имеет значения.

Я оборачиваюсь и бегу вокруг кухонного островка, но он хватает меня сзади за рубашку.

— Значит, ты просто перерос эту фазу, да? — спрашиваю я между смехом, когда он притягивает меня обратно к себе.

— Нет, я все еще думаю, что было бы здорово быть Суперменом. — Его пальцы впиваются в мои бока, его грудь прижимается к моей спине, и его теплое дыхание касается моей шеи. — Мне просто наплевать, если кто-нибудь об этом узнает.

Когда его пальцы перестают двигаться, я смотрю на него.

— Ты хочешь сказать, что изменился с седьмого класса? Что ты больше не тот парень, который хочет быть популярным? — Я закатываю глаза, просто чтобы досадить ему.

— Я даже близко не похож на того парня, — обещает он, обнимая меня за талию. — И не такое уж безумие поменяться за пять лет. Ты изменилась за три месяца.

— Ладно, я принимаю твою точку зрения, но все равно трудно поверить, что ты так сильно изменился. — На этот раз у меня серьезный тон.

Он тяжело вздыхает.

— Иза, мне действительно жаль, что я тогда вел себя с тобой как придурок. Я знаю, что это не оправдание, но я имел дело с большим количеством дерьма, и... — Он пожимает плечами, что выглядит неловко, так как он все еще держит руки на мне и его грудь выровнена с моей спиной. — Я давно хотел извиниться перед тобой, но каждый раз, когда я что-то тебе говорю, ты ведешь себя так, будто я самая надоедливая особа на свете. Но я понимаю. Я вполне заслуживаю, чтобы ты так со мной обращалась.

— Ты можешь быть самым раздражающим человеком в мире, — шучу я, но мои эмоции берут верх, и мой голос срывается. — Думаю, все в порядке. То есть я понимаю. Тогда мы были другими людьми.

— Все не в порядке. И я собираюсь загладить свою вину. Как-нибудь.

— Ты не должен этого делать. Извинений было достаточно. — Я делаю паузу. — Я немного запуталась. Весь прошлый год в школе ты дразнил меня до чертиков. Не похоже, что ты так уж сожалеешь.

— Мое поддразнивание игриво, — настаивает он, его руки скользят по моему животу. — Я уже говорил тебе об этом.

— Тогда почему ты вел себя как ненормальный, когда Брэйдон подошел к нам во время разговора у твоего шкафчика? — Я решаю, что пришло время быть прямолинейной вместо того, чтобы ходить вокруг да около на цыпочках. Как в Лондоне, когда я поцеловала Найла. Я хочу снова стать той девушкой и перестать позволять окружающему миру угнетать меня. — Мне показалось, что ты ведешь себя странно, потому что... тебе было неловко, когда тебя увидели со мной. — Моя грудь сжимается, когда я думаю о тех случаях, когда людям было неловко, когда их видели со мной. — Что я полностью понимаю. Я знаю, что я даже не близка к тому, чтобы быть популярной или что-то в этом роде, и все продолжают смотреть на меня, как на какой-то гриб, который выполз из болота.

На его лице появляется странное выражение, которое я не могу расшифровать.

— Ты думаешь, они пялятся на тебя, потому что думают, что ты грибок, выползший из болота?

— Не знаю, — отвечаю я, озадаченная его странным взглядом. — Я имею в виду, они, вероятно, не думают буквально, что я грибок, но они определенно смотрят на меня также.

— Это совсем не так. Я обещаю.

— Мне все равно, почему они таращатся. Я просто хочу, чтобы они прекратили. Я чувствую себя неловко, и у меня было слишком много этого в моей жизни. Вот что мне нравилось в жизни за границей. Никто меня не знал, поэтому мне никогда не приходилось беспокоиться о том, что люди будут смеяться надо мной.

— Никто над тобой не смеется, — серьезно говорит он. — Но я посмотрю, что можно сделать с этими пристальными взглядами.

— Что? Ты собираешься попросить всю школу перестать смотреть на меня? — шутливо спрашиваю я, ожидая, что он рассмеется.

— Я мог бы это сделать, но сначала попробую кое-что другое, — говорит он с хитрой улыбкой, покачивая бровями.

— Не делай ничего, что ухудшит ситуацию, — умоляю я, сжимая руки. — Пожалуйста, Кай, обещай, что не будешь.

— Клянусь всем сердцем и надеюсь не умереть. Воткни иголку Ханне в глаз, — говорит он и целует меня в кончик уха, прежде чем отпустить.

Я вздрагиваю от странного поцелуя, который только заставляет его смеяться.

— Ну, по крайней мере, ты считаешь себя забавным, — поддразниваю я его.

— Я знаю, ты тоже считаешь меня смешным. — Он поднимает недоеденное яблоко и показывает мне свои жемчужные зубы. — Вот почему ты всегда смеешься, когда находишься рядом со мной.

Я открываю рот, чтобы подразнить его, сказать, что он не смешной, что я никогда, никогда не смеюсь над ним, и что он должен перестать пытаться все время шутить, но Кайлер входит в кухню.

На нем свободные баскетбольные шорты и майка, а волосы влажные, как будто он только что вышел из душа.

С тех пор, как я вернулась из поездки, я видела его только один раз, когда он спорил с Ханной на подъездной дорожке. Находясь так близко к нему, мой счетчик любви/желания переходит в режим путаницы. Я три месяца злилась на него, потому что думала, что он встречается с Ханной, и ожидала, что уже преодолела свою влюбленность в него. Но когда я узнала, что он не встречался с ней по-настоящему, это привело меня к еще большему замешательству, чем когда-либо.

Нравится ли он мне до сих пор?

Черт возьми, похоже да.

— Эй, ты не видел мою спортивную сумку? — спрашивает Кайлер Кая, направляясь к холодильнику. Но когда он замечает меня, то замирает, сдвинув брови. — Привет…

— Привет. — Я вздрагиваю от хрипоты собственного голоса.

Возьми себя в руки. Не нервничай. Ты больше не такая. Ради бога, ты поцеловала Найла. И ты даже не знаешь, как к нему относишься.

Кайлер, кажется, находит мою нервозность скорее забавной, чем отталкивающей, и улыбается мне. Я уверена, что он не узнал меня, потому что он никогда не улыбался мне так раньше, даже когда дарил розу или когда мы играли в баскетбол.

Роза. Подарок из жалости.

Я хмурюсь, вспоминая, что сказала мне Ханна. Была ли хоть капля правды в ее словах?

— Иза, почему у тебя такой вид, будто ты только что съела что-то кислое? — спрашивает Кай, возвращая меня к реальности.

— Потому что я съела что-то кислое, — вру я.

Кай закатывает глаза.

— Как скажешь.

— Ты выглядишь по-другому, Иза, — говорит Кайлер, изучая меня с головы до ног.

Ну, по крайней мере, он, кажется, знает, кто я.

— Гм, спасибо, — отвечаю я, не уверенная, комплимент это или нет.

— Я не имел в виду ничего плохого, — быстро объясняет Кайлер. — Я просто хотел сказать, что ты выглядишь иначе. Мне нравится.

Он улыбается мне, улыбка достигает его глаз. Я не могу не улыбнуться в ответ и, вероятно, выгляжу совсем глупо.

— Спасибо, — говорю я ему уже с большей уверенностью.

Его губы приоткрываются, но Кай обрывает его.

— Твоя спортивная сумка в машине, — холодно говорит он. — Ты оставил ее там после тренировки, а мама обвинила во всем меня. Я ни хрена не понимаю, почему это моя обязанность заботиться о твоем дерьме.

— Она, наверное, подумала, что это твоя сумка, — говорит ему Кайлер, отвлекая его внимание от меня. — Ты всегда оставляешь свою там, и в машине воняет.

— Я почти год не пользовался спортивной сумкой. — Кай откидывается на прилавок, скрестив руки.

— Я думал, ты собираешься вернуться в команду в этом году? — спрашивает Кайлер Кая, используя свои худые руки, чтобы открыть один из верхних шкафов.

Кай качает головой, в его глазах вспыхивает раздражение.

— Мама принимает желаемое за действительное. Я не собираюсь пробоваться в команду. У меня есть дела поважнее.

— Какие, например? — Кайлер хватает коробку протеиновых батончиков, прежде чем закрыть шкаф. — Накуриться и посмотреть телевизор?

Ладно, все действительно начинает становиться неловко и неудобно. Я решаю, стоит ли мне выйти из комнаты и сбежать, когда Кайлер поворачивается ко мне.

— Извини, — говорит он мне. — Мы не должны так спорить при тебе.

Кай хмуро смотрит на Кайлера.

— Почему нет? Она все время слышит нас, когда выходит на балкон.

— Хэй. — Я бросаю на Кая злобный взгляд. — Это новый способ бросить меня под автобус?

Кай выглядит немного раскаявшимся. —

Прости. Но он и так знает, что ты это делаешь.

— Все в порядке, — говорит мне Кайлер, засовывая коробку под мышку. — Мне всегда казалось, что ты смотришь на нас так мило.

Может, он и пытается заставить меня чувствовать себя лучше, но сейчас я чувствую себя первоклассным уродом.

— Мне нужно на тренировку. — Кайлер достает из холодильника бутылку воды и возвращается в ванную. — Иза?

Я медленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

— Да?

— Приходи как-нибудь посмотреть одну из моих игр. — Он одаривает меня улыбкой с ямочками на щеках. — Ты могла бы подбодрить меня и принести удачу. Как тогда с бросками в кольцо.

Меня внутренне тошнит. Футбол. Так грубо и оооочень скучно. Серьезно, я как-то была в комнате, когда отец смотрел игру, и это праздник зевоты. Я бы предпочла провести время за чтением, рисованием, посещением Комик-Кона, подписыванием любимых книг или ведением блога. Черт, я бы предпочла бегать в магазин красок в нижнем белье, чем смотреть, как кучка парней бросает мяч и набрасывается друг на друга.

Но я не собираюсь ничего рассказывать Кайлеру. Не тогда, когда он пригласил меня посмотреть, как он играет. И на публике. Не только когда мы находимся в одном из наших домов, где нас никто не видит.

Я натягиваю самую фальшивую улыбку.

— Звучит очень весело! — Ладно, возможно, я немного переборщила.

Кайлер ухмыляется, не обращая внимания на то, что я изображаю энтузиазм.

— Потрясающе. В следующую пятницу будет игра. Дай знать, если тебя нужно будет подвезти. — Он подмигивает мне, как это всегда делает Кай.

Я продолжаю улыбаться, пока он не выходит из дома, затем моя голова отклоняется назад, а рот открывается.

— Срань господня.

Кай фыркает от смеха.

— Серьезно, смотреть, как ты пытаешься казаться счастливой, наблюдая, как он играет, будет самой забавной вещью, которую я когда-либо видел.

Откидываю свободные пряди, намокшие под дождем, а затем поворачиваюсь к нему лицом.

— Я ненавижу футбол, ладно. Честно говоря, я не любитель смотреть какой-либо спорт, и точка.

— Но ты не против поучаствовать. — Он открывает холодильник и достает две банки кока-колы. — Я помню, как ты выиграла какой-то конкурс свободных бросков или что-то в этом роде.

— Заниматься спортом и наблюдать за ним — две совершенно разные вещи. — Я ловлю банку кока-колы, когда он бросает мне одну. — Мне трудно сосредоточить внимание, если только это не связано с книгами, письмом или рисованием.

— Я знаю, — просто говорит он, открывая крышку банки.

— Откуда ты можешь знать такое обо мне? — спрашиваю я, открывая газировку. — Никто, кроме, может быть, моей бабушки, не знает этого обо мне.

— Хммм… дай мне подумать. Как, черт возьми, я узнал все это о тебе? — На его губах играет озорная усмешка. — Должно же быть какое-то онлайн-место, где я читаю все о твоих интересах. Ах да, теперь я вспомнил. Там была страница, на которой были все эти твои мысли. Там также было несколько довольно крутых фотографий вашей поездки, которые я не видел на твоем телефоне.

У меня такое чувство, будто я попала в Сумеречную зону.

— Ты читал мой блог?! — Дерьмо. Он читал мою последнюю запись? Если так, то он знает о моей маме.

Он пожимает плечами, как будто ничего особенного.

— Это довольно интересно, а ты забавная.

— Ну и дела, спасибо, — саркастически говорю я. — А ты довольно милый.

— Ну, спасибо, — отвечает он с преувеличенной радостью.

Я сопротивляюсь закатыванию глаз, а затем пытаюсь получить от него ответ. Видите ли, возможно, он знает о моей маме. Есть ли жалость в его глазах? Нет, не вижу. Во всяком случае, он выглядит удивленным.

— Когда ты в последний раз заходил в него? — спрашиваю я. — Я имею в виду мой блог.

— Не знаю, дня четыре или пять назад.

Я облегченно выдыхаю. Я сделал сообщение вчера.

Он огибает кухонный островок и направляется к двери, ведущей в гостиную. — Да ладно тебе. Мне нужно захватить кое-какие вещи, прежде чем поедем на вечеринку.

— Я не говорила, что поеду. — Это не значит, что я не хочу идти на вечеринку. Я просто беспокоюсь, что там будут люди из моей школы, а это значит, что я проведу всю ночь, избегая их взглядов, возможно, прячась в ванной.

Он оборачивается, ухмыляясь.

— Брось. Ты же знаешь, что хочешь пойти. — Его улыбка становится шире. — Это будет супер весело!

Я показываю ему средний палец, и он смеется.

— Кроме того, если ты пойдешь, я могу познакомить тебя с некоторыми людьми из нашей школы. Знакомство с людьми — первый шаг к дружбе, — усмехается он.

— Ты действительно сделаешь это для меня? — Я странно тронута.

Он отмахивается от меня, как будто в этом ничего особенного.

— У меня отличные навыки общения с людьми. Держись меня, и у тебя они тоже появятся.

Затем он хватает меня за руку и тянет за собой, не оставляя мне другого выбора, кроме как идти за ним.

Глава 14

— Мне тоже нужно переодеться перед отъездом, — объявляю я Каю, когда он выходит из спальни в другой одежде.

Сейчас он щеголяет в сером джемпере с длинными рукавами, черных джинсах и ботинках. На нем серая вязаная шапочка и несколько кожаных ремешков на запястье, включая тот, что я ему подарила. Я никогда не признаюсь ему в этом вслух, но он выглядит опасно сексуально.

Он оглядывает меня с головы до ног, закатывая рукава рубашки.

— Зачем? Ты прекрасно выглядишь. — Он дергает за низ моей все еще влажной майки. — Я думаю, что многие оценят вид мокрой футболки.

Я складываю руки на груди, мысленно проклиная себя, когда мои щеки становятся теплыми, как расплавленный шоколад.

Пожалуйста, не обращай внимания, что я покраснела. Пожалуйста, не обращай внимания, что я покраснела.

Его губы растягиваются в усмешке.

— Румянец тоже был бы дополнительным бонусом. В этой футболке и с этим румянцем ты могла бы получать бесплатную выпивку всю ночь.

Я расправляю плечи, собирая все достоинство, что у меня осталось.

— Брэйдон берет с людей деньги за выпивку на своих вечеринках? Действительно?

— Не всегда, но иногда. — Кай небрежно пожимает плечами. — Он предприниматель.

Я провожу руками по футболке.

— Как бы мне ни хотелось бесплатно выпить, я думаю, что лучше надену чистую, более подходящую к погоде одежду и просто заплачу, если выпью.

— А ты выпьешь? — весело спрашивает Кай. — Ты ведь вечная трезвенница, не так ли?

— О, пожалуйста. Ты думаешь, я провела три месяца за границей и не притронулась к выпивке? — Я усмехаюсь, закатывая глаза. — Я выпила целую тонну.

Его губы дергаются, когда он с трудом сдерживает смех.

— Ладно, я тебе верю. Но просто предупреждаю, я бы держался подальше от любой выпивки, будь я тобой.

— Приму предупреждение к сведению.

Я не могу поверить, что делаю это. Иду на вечеринку, где я могу столкнуться с людьми, которых знаю, и с которыми Кай собирается меня познакомить. Это будет совсем по-другому, и я точно буду не в своей стихии.

Прежде чем мы с Каем уедем, я иду к себе домой, чтобы переодеться.

— Ты можешь просто подождать на диване, если хочешь, — говорю я ему, когда Кай присоединяется ко мне, а я поднимаюсь наверх в свою комнату.

— Нет, я просто подожду тебя за дверью твоей спальни.

— Ты такой странный.

— Поэтому мы так хорошо и ладим, — отвечает он, ухмыляясь.

Улыбаясь, я бегу вверх по лестнице в свою комнату. Закрыв дверь, я направляюсь к шкафу, чтобы выбрать наряд. Однако, когда я прохожу мимо своей кровати, что-то привлекает мое внимание и заставляет меня остановиться.

На матрасе лежит листок бумаги.

Я поднимаю его, и мое сердце колотится в груди.

— Срань господня! Срань господня! Срань господня!

В комнату врывается Кай, широко раскрыв глаза и охваченный паникой.

— Что случилось?

— Я не знаю… — Мои руки и ноги дрожат примерно так же сильно, как и голос. Я опускаюсь на матрас, пытаясь отдышаться. — Ничего страшного. Я только что нашла свое свидетельство о рождении. Вот и все. — Когда на его лбу появляется морщинка, я добавляю: — Я безуспешно пытаюсь найти его уже неделю.

— Ладно. Теперь я понимаю, откуда шло все это безумие. — Проходит пара секунд, пока он переводит взгляд с меня на бумагу в моей руке, затем перемещает свой вес и хрустит костяшками пальцев.

— Ты читал мой пост, не так ли? — Я вижу правду по его лицу и по тому, как он дергается. — Почему ты ничего не сказал, когда мы были у тебя на кухне? — спрашиваю я, поднимаясь на ноги. — Ты сказал, что не читал блог четыре или пять дней.

— Это было предположение. — Похоже, он чувствует себя виноватым. — И я просто сказал то, что, как мне показалось, ты хотела от меня услышать. Не похоже, чтобы ты хотела, чтобы я знал.

— А я и не знала. Во всяком случае, до сих пор. — Глядя на мое свидетельство о рождении, мой пузырь волнения лопается, потому что там, где должно быть имя матери, пусто. Но имя моего отца написано темными чернилами — напоминание о том, что да, он может ненавидеть меня, но я его плоть и кровь.

— Ну, что там написано? — осторожно спрашивает Кай, наклоняясь, чтобы взглянуть на сертификат.

Я поднимаю на него взгляд.

— Что ты хочешь узнать?

— Кто твоя мать. Вот почему ты была так взволнована, верно? Потому что ты хочешь знать, кто она.

Я очень, очень жалею, что не послушалась своего инстинкта и не удалила этот пост.

— Кай, ты никому не расскажешь об этом, хорошо? Мой отец, он не знает, что я ищу ее, и он очень расстроился, когда бабушка спросила его о моей маме.

— А Линн или Ханна знают, что ты ее ищешь? — В его голосе слышится беспокойство.

— Не знаю, — я снова смотрю на сертификат, и мое хорошее настроение падает еще больше. — Кто-то должен, ведь они оставили его на моей кровати, пока меня не было. — Я кусаю губы, пока думаю. — Сейчас здесь только Ханна.

— Ты думаешь, Ханна положила его на твою кровать? — Кай выглядит сомневающимся.

— Может, она читала мой блог, — говорю я, хотя сама мысль довольно нелепа.

— Мне неприятно это говорить, потому что это может причинить тебе боль, но даже если она читала твой блог, зачем Ханне пытаться тебе помочь?

— Ничто из того, что ты можешь сказать о Ханне, не причинит мне боль, Кай. У меня почти выработался к этому иммунитет.

Кай поджимает губы и смотрит на меня с жалостью в глазах.

— Почему ты так на меня смотришь? — спрашиваю я. — Я говорю серьезно. Ханна больше не беспокоит меня.

— Ладно... но я подумал, может быть, твой новый образ горячей девчонки как-то связан с тем, что я сказал тебе перед отъездом. — Он засовывает руки в карманы, напряженный, как туго натянутая струна. — Что это был твой способ заставить ее перестать быть грубой с тобой все время.

— Дело было не в этом. — Мой тон выходит более резким, чем я хочу, и я прочищаю горло. — Мое изменение касалось меня. Я даже не знаю, кто я. И я хотела это выяснить.

— Похоже, ты все еще в некотором замешательстве, — обвиняет он, выдерживая мой взгляд.

— Может быть, немного. — Может быть, много. С каждым днем я чувствую себя все более потерянной, поскольку возможность найти мою маму становится все более тусклой.

Что, если я это все заслужила? Эту одинокую комнату с голыми стенами и семью, которая ненавидит меня? Эта мысль так угнетает, так давит на мечты. Нет, я туда не пойду.

— Ты же знаешь, что это нормально, правда? — говорит Кай, шаркая носком ботинка по ковру и уставившись в пол. — В том, что ты запуталась в том, кто ты.

— Ты прошел через тоже самое? — На самом деле я не жду ответа, так как он обычно меняет тему всякий раз, когда кто-то упоминает его превращение в плохого мальчика.

Его взгляд поднимается к моему, и этот взгляд позволь-мне-загипнотизировать-тебя-моими-глазами яростно горит.

— Возможно. На самом деле, теперь все становится яснее, — говорит он и тут же меняет тему. — Впрочем, быстрый вопрос. Почему Ханна положила твое свидетельство на кровать? Разве это своего рода не помощь в поисках твоей мамы? Потому что это не похоже на то, что сделала бы Ханна.

— Это мне не очень помогло, потому что здесь нет ее имени. Я уже знаю, что ее зовут Белла, но только потому, что отец проговорился об этом бабушке. И он был очень зол, когда сделал это, — я выдыхаю напряженный вздох. — Значит, либо Ханна таким образом намекает мне, что у меня нет матери, либо она думает, что если поможет мне найти маму, то быстрее избавится от меня.

— Теперь это больше похоже на Ханну. — Его взгляд падает на мою руку, и он берет у меня сертификат. — Не возражаешь, если я возьму на пару дней? Возможно, я знаю парня, который мог бы помочь в поисках. Не знаю, какая информация ему нужна, но я могу попробовать.

— Знаешь, ты уже в третий раз говоришь мне что-то очень мафиозное, — замечаю я. — Ты хочешь рассказать мне что-нибудь о себе и своих новых друзьях?

— Ни в коем случае. Это раскроет всю мою таинственность. — Его губы кривятся, когда он смотрит на меня. — Тогда я снова буду скучным Каем.

— Мне вроде как нравился скучный Кай, — я игриво подталкиваю его ногой. — Ну, во всяком случае, иногда.

— Ты никогда не знала его по-настоящему, Иза. На самом деле никто не знал.

— Но кое-что я все-таки знала.

— Может быть, немного, — соглашается он, засовывая документ в задний карман джинсов.

Ну, я думаю, что это так.

Я нервничаю, думая о том, что он собирается сделать с этим листком бумаги. Кто этот парень, с которым он собирается поговорить? И как он сможет найти мою маму, зная только ее имя?

— Поторопись, переоденься и давай оторвемся на вечеринке, чтобы мы могли расслабиться. — Он пятится к двери, выуживая телефон из кармана.

Расслабиться? Да уж, есть большая вероятность, что этого не произойдет. Теперь, когда кто-то в этом доме знает, чем я занималась всю последнюю неделю, я больше никогда не смогу расслабиться.

Глава 15

Дом, в котором будет вечеринка, чертовски далеко от предгорий, примерно в тридцати минутах езды от пригорода, где мы с Каем живем. Первую половину пути мы с Каем спорим о том, какую песню лучше послушать. Он хочет включить свою песню, в которой нет ничего, кроме басов и грязных текстов. Когда он включает песню, мои уши протестуют, и я протягиваю руку и хватаю его айпод.

— Эй. — Кай прикидывается зомби и бросает взгляд словно собирается съесть мои мозги. — Я знаю, что ты новичок в езде со мной, поэтому я расскажу тебе правила так хорошо, как только смогу. — Он протягивает руку над консолью, чтобы украсть у меня айпод, но промахивается. — Никто, ни при каких обстоятельствах, никогда не прикасается к моей стереосистеме.

Ухмыляясь, я прислоняюсь спиной к двери, чтобы он не мог меня достать, и быстро прокручиваю его песни.

— Иза, — предупреждает он, переводя взгляд с дороги на меня и обратно, пока едет по оживленной улице. — Я говорю серьезно. У меня проблемы с музыкой.

— Ясно. — Я хихикаю, когда замечаю некоторые песни, которые у него есть на устройстве. — Чувак, твой музыкальный вкус отстой. Что случилось с одержимостью панк-музыкой восьмидесятых? Нет ни одной песни, которая была бы даже близка к панку.

— Я прохожу через новые музыкальные фазы. — Его пальцы сжимают руль, а лицо мрачнеет. — И я очень обидчив, когда люди оскорбляют мой нынешний музыкальный вкус. — Он вдруг расслабляется, встряхивается и расправляет плечи. — Знаешь что? Я позволю тебе просмотреть мой плейлист, но потом ты положишь обратно.

Я быстро нажимаю на папку с названием «Только для твоих глаз», нажимаю первую песню и кладу айпод. Из динамиков льется песня группы Violent Soho, и я улыбаюсь.

— Ладно, эта не так уж плоха.

— Ого. Тпру. Тпру. Ты включила одну из моих личных песен, — говорит он, затем ухмыляется и прибавляет громкость приемника, подпевая.

Личные песни? Боже, я даже не хочу знать, что он делает, когда слушает их.

Я смеюсь над собственными мыслями и заканчиваю тем, что потрясающе фыркаю.

— Что тут смешного? — спрашивает Кай, бросая на меня любопытный косой взгляд.

Я быстро качаю головой.

— Ничего.

По его лицу расползается ухмылка. —

Ты подумала о чем-то грязном, не так ли?

— Нет, я просто подумала о…

— О чем-то грязном с моим личным плейлистом.

Я показываю ему язык, а он только смеется. Затем я расслабляюсь в кресле и скрещиваю ноги, двигаясь осторожно, так как на мне юбка, и я не хочу показывать лишнее. Я подобрала юбку к черной рубашке с длинными рукавами, громоздким черным ботинкам и кожаной куртке с заклепками, которую купила в одном из магазинов на Оксфорд-стрит в Лондоне. Я надеюсь, что выгляжу достаточно хорошо для вечеринки, но так как я никогда не была на подобных мероприятиях, я не уверена.

Провожу пальцами по своим волнистым волосам, стараясь придать им объем, стараясь не зацепиться ни за одну из косичек.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорит Кай, неправильно истолковав мое прихорашивание.

Мои руки падают на колени.

— Я просто хотела, чтобы мои волосы больше подскакивали.

Он нажимает на тормоз, чтобы остановиться на светофоре, затем поворачивается на сиденье, глядя на меня, приподняв бровь.

— Подскакивали? Я не знал, что волосам это свойственно.

— Скажи это моей кузине Индиго, потому что она, кажется, считает, что волосы должны все время подскакивать.

— Иногда я совсем не понимаю девушек.

— И я иногда не понимаю парней. Как будто в одну минуту ты такой милый, а в следующую, — я понижаю голос до низкого баритона, — «какая разница, мне ни до чего нет дела».

— Мне всегда до всего есть дело, — говорит он, проезжая вперед, когда загорается зеленый. — Иногда я просто не могу показать это.

— Это действительно глупо.

— Так же глупо, как притворяться волшебниками.

— Эй, я была ведьмой. — Я улыбаюсь, вспоминая, как во время наших прогулок домой мы иногда останавливались в парке и притворялись, что мы достаточно круты, чтобы обладать силой магии. — Не волшебницей.

— Как скажешь. Все равно это было глупо. Я имею в виду, что нам было почти тринадцать лет. Мы были достаточно взрослые, чтобы играть в это притворство. — Хотя его глаза прикованы к дороге, я чувствую, как от него исходит напряжение.

— Ну, я этого не делала. И я все еще не думаю, что это глупо. — Я сосредотачиваюсь на магазинах, местном банке и маленьком продуктовом магазинчике вдоль улицы, пытаясь игнорировать боль от того, что он считает наше время вместе глупым — что я глупая.

— Ты все та же, — замечает он, и я чувствую на себе его взгляд.

— Я немного другая, — отвечаю я, не глядя на него. — Но да, я тоже в некотором роде все та же.

— Это не так уж плохо, Иза. — Его пальцы касаются моего поврежденного колена.

Я вздрагиваю на сиденье, когда от его прикосновения по моему телу пробегает дрожь и сердце стучит, как сумасшедшее. Что это за дикая, дикая, безумная страна?

— Я знаю, что это не так уж плохо. Я знаю, что я странная. Хотела бы я знать, почему. — Прерывистое дыхание срывается с моих губ, когда я смотрю на руку Кая на моей ноге, а затем на него.

Он быстро убирает руку и кладет ее на руль.

— Что, почему?

— Почему я такая, какая есть. Я никогда ни с кем не ладила, особенно со своей семьей. А потом я узнала, что Линн не моя мама, и я вроде как, не знаю, почувствовала облегчение, что, вероятно, делает меня плохим человеком, но именно так я себя и чувствую.

— Это вовсе не делает тебя плохим человеком. Я слышал кое-какие истории Ханны о том, что она с тобой делала. Ты должна ненавидеть ее.

— Она рассказывала всем, что делала со мной? — Тошнота накатывает, когда я думаю обо всех компрометирующих фотографиях, которые она сделала в самые неловкие, дурацкие моменты. Что, если она всем их показала?

Он смотрит на меня с сочувствием.

— Мне очень жаль. Я думал, ты знаешь.

— Нет, но я не удивлена. — Я ковыряю черный лак на ногтях. — Иногда мне кажется, что Ханна всегда знала, что у нас разные мамы, и поэтому плохо ко мне относится.

— Ханна плохо с тобой обращается, потому что она избалованная принцесса. — Кай понижает передачу. — Она всегда получала все, что хотела с тех пор, как мы были детьми.

— Я знаю... И я не понимаю, почему она вообще нравится людям.

— Потому что они ее боятся. Они скорее станут ее друзьями, чем врагами.

— Значит, тогда ты ее боялся? — спрашиваю я. — Потому что раньше она тебе нравилась.

— Она мне никогда не нравилась. — Он скрипит зубами. — Я же сказал, что просто приударил за ней, потому что знал, что Кайлер к ней неравнодушен, и это его разозлит. Больше в этом ничего не было.

— Если Кайлер был к ней неравнодушен, то почему он больше с ней не встречается? — Я стараюсь, чтобы в моем голосе не звучала горечь, но эпически проваливаюсь.

— Она ему нравилась, когда он был помладше, но он вырос, — объясняет он, сворачивая направо на боковую дорогу, вьющуюся между холмистыми предгорьями. — Это, наверное, единственная умная вещь, которую он когда-либо сделал в своей жизни. Вся эта история со свиданиями в начале лета в значительной степени произошла только потому, что Ханна чертовски настойчива, когда чего-то хочет.

— Полностью согласна. — Я сдерживаю улыбку, но это трудно, когда я только что узнала, что Кайлер никогда не хотел встречаться с Ханной. Наверное, он был милым.

— Значит, ты все еще одержима им, да? — Кай спрашивает, выбивая меня из транса.

— Что... нет... я не... — Мои щеки вспыхивают огнем, но, к счастью, достаточно темно, чтобы Кай не мог увидеть моего унижения.

— Расслабься, Иза, — он похлопывает меня по неповрежденному колену, совсем как приятель. — На самом деле это не такой уж большой секрет.

Я хмурюсь.

— Но это звучит жалко. Одержима каким-то парнем в течение многих лет, с которым у меня нет ни малейшего шанса когда-либо встречаться.

— Почему у тебя нет шанса? — Спрашивает он, искренне озадаченный.

— Хм, потому что я — это я.

— Разве? Ведь он пригласил тебя на свой футбольный матч, не так ли?

— Думаю, так оно и было. — Я прокручиваю в голове двухсекундный разговор с Кайлером на кухне, пытаясь вспомнить, посылал ли он мне романтичные флюиды, когда спрашивал. Но у меня есть ничтожный опыт работы в отделе бойфрендов. — Ты думаешь, он приглашал меня на свидание?

— Возможно. — В его голосе слышится раздражение. — Он достаточно стеснительный, чтобы это сделать.

— С чего бы ему приглашать меня на свидание? — Обиженно спрашиваю я.

— Потому что он тебя не знает, а это значит, что он пригласил тебя на свидание только потому, что считает, что ты теперь горячая штучка.

— Это довольно грубо. Может быть, он знает меня и любит.

— Откуда он может тебя знать? — спрашивает Кай, щелкая поворотником. — Вы двое никогда не разговаривали.

— Мы тусовались пару раз, когда я учила его, как улучшить свои броски со штрафного, и он обычно останавливал Ханну, чтобы она не приставала ко мне, — говорю я Каю. — Был один случай, когда он даже своим друзьям запретил приставать ко мне. Пара его приятелей-футболистов загнали меня в угол, потому что у Ханны на них был ошейник-удавка. Он подошел и сказал что-то о том, что они опаздывают на тренировку, поэтому им придется уйти.

— Он должен был предупредить их о том, чтобы они этого больше не делали, а не просто скормить им дурацкий предлог, чтобы они остановились, не выставляя себя в плохом свете. — Он делает еще один поворот, на этот раз вниз по улице, вдоль которой выстроились одноэтажные дома в стиле семидесятых.

— Ты не сделал этого для меня. — Я сжимаю руки в кулаки, когда они начинают дрожать.

Я ненавижу воспоминания. Давай больше туда не пойдем.

— Ну да, тогда я был гребаным мудаком. Впрочем, и сейчас им остаюсь большую часть времени, но я не хочу быть таким, когда я рядом с тобой. — Он паркует машину на обочине в конце очень длинной очереди автомобилей. — Мой брат, с другой стороны, ходит вокруг, притворяясь, что он такой крутой и могущественный, когда на самом деле он гребаный высокомерный придурок, который всегда ставит себя на первое место. — Он вытаскивает ключи из замка зажигания. — Может, ты и не хочешь в это верить, но ты слишком мила и умна для Кайлера. Это никогда не сработает. — Он толкает дверь, чтобы выйти. — Ему будет лучше с твоей сестрой. Эти двое почти одинаковы, за исключением того, что твоей сестре наплевать, что люди считают ее дурой.

С этими словами он вылезает из машины, оставив меня гадать, прав ли он. Может быть, Кайлер действительно такой мудак, каким его считает Кай?

Я отрицательно качаю головой. Нет, это невозможно. Не тогда, когда он всегда был так добр ко мне. Кроме того, я знаю, что он не хочет быть таким, как сейчас; как он сказал мне в тот день на крыльце много лет назад, он хотел бы быть другим.

Мне все равно, что говорит Кай. Я еще не отказываюсь от своей мечты о Кайлере. Я хочу посмотреть, куда это зайдет. Если меня ждет эпический провал, то, по крайней мере, я буду знать, и тогда я, наконец, смогу двигаться дальше.

Глава 16

Я видела много фильмов, в которых показывали школьные вечеринки. И полагала, что шумная, громкая музыка и тонны людей, набившихся в дом, всего лишь голливудская постановочная версия, но, когда я вижу одноэтажный дом, в котором проходит вечеринка, я начинаю думать, что фильмы на самом деле недостаточно правдивы.

Маленькая гостиная битком набита потными, возбужденными, пьяными людьми. Музыка гремит так, что пол вибрирует. В воздухе витает запах пота, пива и сигаретного дыма, и я почти уверена, что только что наступила в лужу, которая очень похожа на мочу.

— Фу! — Я вздрагиваю, глядя на желтую лужу на линолеуме.

Отвлекаюсь на эту мерзость достаточно долго, чтобы, подняв глаза, увидеть, что потеряла Кая в толпе. Я встаю на цыпочки, паникуя, когда мой взгляд скользит по толпе. Просто слишком много людей, чтобы сказать, кто есть кто.

— Я никогда не найду его. — Старое знакомое чувство неловкости от насмешек подкрадывается ко мне, и я обхватываю себя руками, отмечая каждый взгляд в моем направлении.

Они, должно быть, пялятся на меня. И ты хочешь знать почему, Изабелла? Потому что они знают, что тебе здесь не место.

— Эй, я ведь тебя знаю, верно? — Брэйдон, друг Кая и парень, устраивающий эту вечеринку, пробирается сквозь толпу и останавливается передо мной. У него слишком длинные волосы, покрасневшие глаза, а одежда пропахла дымом от косяка. — Ты та цыпочка из школы.

Я хочу указать на то, что в нашей школе учится много цыпочек, но, наверное, я просто собью его с толку.

— Ага.

— Ты ведь знаешь Кая? — Он грозит мне пальцем. — Ты та девушка, что была у его шкафчика.

Отлично. Мой статус изменился с цыпочки из школы к девушке у шкафчика Кая.

Я протягиваю руку, чтобы представиться должным образом, чтобы он перестал давать мне дурацкие прозвища.

— Я Иза.

Он пристально смотрит на мою руку, затем обхватывает мои пальцы, подносит их к губам, целует, а затем облизывает меня, как собака.

Я вскрикиваю достаточно громко, чтобы устроить сцену, и люди смотрят в нашу сторону. По-видимому, у пьяных короткий промежуток внимания, потому что через пять секунд они снова занимаются своими делами.

— Извини, я ничего не мог поделать, — смеется он, когда я вытираю руку о юбку. — Я никогда раньше не видел, чтобы девушка пыталась пожать мне руку.

— Если это случится снова, тебе стоит просто ее пожать, — даю я ему совет.

— Спасибо. Я буду иметь это в виду. — Он долго пялится на меня, прежде чем оглядеть толпу. — Так Кай пришел с тобой или как?

Делаю шаг вперед, когда какой-то парень, шатаясь, проходит мимо меня и толкает локтем в спину.

— Да. Но я не знаю, где он. Я потеряла его в ту же секунду, как мы вошли сюда.

— Да, такое часто случается. — Он снова смотрит на меня. — Как насчет того, чтобы я помог тебе найти его?

Я киваю, моя тревога немного спадает.

— Звучит здорово. Спасибо.

— Нет проблем. — Он кивает мне, чтобы я следовала за ним, и проталкивается сквозь толпу. — Мы можем захватить тебе пирожное с кухни. — Он бросает мне зубастую улыбку через плечо. — Я делаю убийственные шоколадные брауни. На самом деле они довольно знамениты.

— Держу пари, что так оно и есть, — замечаю я, вспоминая предупреждение Кая держаться подальше от выпечки. — Но я вообще-то не очень люблю пирожные. — Ха. Никогда не думала, что эта фраза когда-нибудь выйдет из моего рта.

— Это потому, что ты никогда не пробовала моего. — Он повышает голос, когда из динамиков доносится оптимистичная песня, и все начинают кричать. — Один кусочек изменит твое мнение.

Толпа толкает меня, и я благодарю небеса за то, что на мне сапоги, иначе я бы уже лежала плашмя на заднице. Каблуки никогда не были моим коньком, и это я понимала каждый раз, когда пыталась надеть их в клуб. Я либо все время спотыкалась, либо падала, либо мои ноги будут болели так сильно, что мне приходилось просить Индиго поменяться обувью. Единственное, что я спокойно переношу — это платформы, но после того, как я надела их в школу на прошлой неделе, я решила, что они могут быть такой же демонической обувью, как шпильки.

Я изо всех сил стараюсь сохранить равновесие, но Брэйдон хватает меня за руку и тащит из комнаты, отпуская только тогда, когда мы благополучно добираемся до кухни. здесь несколько людей, которые столпились возле пивного бочонка, но, помимо них в помещении довольно пусто.

— Время брауни, — объявляет Брэйдон, снимая бумажное полотенце с тарелки. Под ним лежат самые аппетитные и вкусные пирожные, которые я когда-либо видела, и у меня изо рта чуть ли не течет слюна. Брэйдон берет тарелку и пододвигает ее ко мне. — Попробуй один. Обещаю, ты не пожалеешь.

Мне буквально приходится вонзать ногти в ладони, чтобы не схватить одну и не проглотить.

— Я не могу.

— А почему бы и нет?

— Ну, потому что... в них ведь есть травка?

Он посмеивается надо мной.

— Ты очаровательна. Теперь я понимаю, почему ты нравишься Каю.

Прежде чем я успеваю осознать смысл сказанного, чья-то рука опускается мне на плечи.

— Вот ты где, — небрежно говорит Кай, но я чувствую напряжение в мышцах его рук. — Я только на секунду отвел взгляд, и ты исчезла. Что случилось?

— Я наступила в мочу и отвлеклась, — объясняю я, глядя на свой ботинок. — Или, по крайней мере, я думаю, что это была моча.

Брэйдон прикладывает палец к губе, кажется, слишком зацикленный на мне.

— Серьезно, ты очаровательна.

Кай вопросительно смотрит на меня.

— Как ты оказалась с Брэйдоном?

Я наклоняюсь, стараясь говорить тихо.

— Он нашел меня в толпе, лизнул мне руку, когда я попыталась представиться, потом привел сюда, предложил пирожное и назвал очаровательной, когда я спросила, есть ли в нем травка. Не знаю почему. Я не сделала ничего, что хотя бы отдаленно можно было бы назвать очаровательным.

Кай поджимает губы и наклоняет голову, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Ты спросила его, есть ли в его пирожных травка? — спрашивает он, изо всех сил стараясь не рассмеяться.

— Почему это так забавно? — Я чувствую себя посмешищем, и не понимаю почему. — Ты сказал мне не есть их, потому что в них есть травка, верно? Я просто хотела убедиться.

Кай бросает взгляд на Брэйдона, который все еще смотрит на меня так, словно у меня изо лба растет рог, как у единорога.

— Могу я одолжить ее на ночь? — спрашивает Брэйдон Кая, и его налитые кровью глаза впитывают каждое мое движение.

— Я не в долгу, — язвительно замечаю я и пожимаю плечами. — Прости.

Кай давится смехом, а Брэйдон недоуменно моргает.

— Ладно, как насчет того, чтобы взять тебе что-нибудь выпить, — говорит Кай и ведет меня через кухню прочь от Брэйдона.

Как только мы подходим к стойке, уставленной всевозможными бутылками с алкоголем разной формы, он снимает руку с моих плеч.

— Итак, что ты пьешь? — Он поднимает руки. — Нет, подожди минутку. Дай угадаю. Что-нибудь из винного холодильника.

— У меня никогда раньше не было холодильника для вина, — признаюсь я.

Он тянется к бутылке, наполненной красной жидкостью с крошечными хлопьями на дне, поднимает ее, делает задумчивое лицо, а затем ставит обратно.

— Тогда что же вы пили, пока были за границей?

— Много чего. Но всякий раз, когда мы заказывали шоты, Индиго выбирала водку. — Я вздрагиваю, вспоминая обжигающий вкус.

Кай задумывается над чем-то, потом идет к холодильнику. Когда он возвращается, в руке у него бутылка пива.

— Как насчет пива? Я не думаю, что это заставит тебя скорчить рожицу, которую ты только что сделала, когда упомянула водку.

Я с благодарностью беру пиво и откручиваю крышку, а Кай берет пластиковый стаканчик и наливает себе виски с колой.

— Что же нам теперь делать? — спрашиваю я, пока он завинчивает крышку на виски.

— Все, что захочешь. — Он делает большой глоток из своего стакана.

Я хитро улыбаюсь ему.

— Ладно, если это так, то я хочу половить единорога, побегать по радуге и поплавать в озере из золотых монет.

Он закатывает глаза, но в уголках его губ играет улыбка.

— Мы можем делать все, что ты захочешь, в пределах реальности.

— Но реальность — это совсем не весело. — Я надуваю губы.

— Это неправда, — говорит он, окидывая взглядом комнату. — Держу пари, тебе и раньше было весело наяву.

— Да, наверное. — Я потягиваю пиво, вспоминая то время, когда мне, наверное, было веселее всего. — Мне было очень весело в моей поездке.

— Ладно, это отправная точка. — Он вертит в руках стакан. — Что такого веселого ты сделала во время поездки?

Я пожимаю плечами.

— Ну не знаю. Я видела кучу крутых вещей и делала кучу безумных вещей. Ты же видел фотографии в моем блоге?

— Я видел фотографии, — говорит он. — Но я хочу знать об этих так называемых безумных вещах, которые ты совершила. Потому что на большинстве фотографий изображены разные места. Но не ты.

— Мы много чего делали, но, наверное, моим любимым занятием было, когда мы ходили в клубы.

Его брови взлетают вверх.

— Ты ходила в клуб?

— Ты не должен казаться таким шокированным, — я выпиваю половину своего пива, когда моя социальная тревога выскакивает на сцену и захватывает меня, как марионетку. Я знаю, что это безумие, но мне кажется, что его удивление так и кричит: «Тебе здесь не место!»

— Извини, — искренне говорит он. — Ты просто сбила меня с толку. Я к тому, что Иза, которую я знал, совсем не танцевала.

— Ну, теперь она может танцевать. — Я расправляю плечи, чувствуя, как алкоголь расходится по моим венам. — И хочу заметить, делает это потрясающе.

— Неужели это так? — замечает он, потирая подбородок.

Я съеживаюсь, видя, к чему он клонит.

— Да, но только в клубе.

Он кивает головой в сторону гостиной, где люди теснятся, как сардины, перемалывая друг друга, словно выпили жидкие гормоны.

— Это место тоже можно назвать своего рода клубом.

— Не совсем. — Я борюсь с паникой, сдавливающей горло. — Кай, пожалуйста, не заставляй меня танцевать перед всеми этими людьми. Я знаю некоторых.

— Все будет в порядке. Я даже потанцую с тобой. — Он делает большой глоток своего напитка, бросает стаканчик в мусорное ведро, переплетает свои пальцы с моими, а затем тащит меня в гостиную.

Прежде чем мы с головой окунемся в танцевальную оргию, Кай отпускает меня и подходит к стереосистеме в углу комнаты. Брэйдон сидит рядом, потягивая напиток. Когда Кай подходит к нему и что-то говорит, Брэйдон делает гримасу и быстро качает головой.

— Ни за что! — кричит Брэйдон, поднимаясь на ноги и становясь перед стереосистемой. — Этого никогда не случится, чувак.

— Да ладно тебе! — Умоляет Кай, протягивая руку к стереосистеме. — Просто позволь мне сделать это.

Брэйдон отмахивается.

— Ты же знаешь, что я не принимаю подобных просьб, если только они не исходят от горячей цыпочки.

Кай бросает на меня быстрый взгляд, потом наклоняется и что-то говорит Брэйдону. Я не знаю, что он говорит, но у меня такое чувство, что он может использовать меня, чтобы передать свой запрос на песню Брэйдону.

Брэйдон хмурится, но откидывается на спинку стула и нажимает несколько кнопок, прежде чем сесть. В комнате становится тихо, и люди тут же начинают жаловаться.

— Включи чертову музыку! — Кричит долговязый парень неподалеку от меня.

— Брэйдон, перестань быть таким мудаком! — Кричит девушка в развевающемся цветастом платье, раскрасневшаяся и чертовски злая.

— Ты мой должник, чувак, — ворчит Брэйдон, когда Кай возвращается ко мне.

Он показывает ему большой палец, не оборачиваясь, и идет прямо ко мне.

— Ладно, пора танцевать, — говорит он, потирая руки.

— Что ты заставил его включить? — спрашиваю я, но тут звучит песня, и я получаю ответ. Я хихикаю. — Ты выбрал песню Кэти Перри?

— И что? Она потрясающая! — Отвечает он, ничуть не смущаясь своим выбором песни. Он хватает меня за руку и тащит через толпу, которая снова начала танцевать. — Ну, давай же. Ты должна мне танец.

— С чего ты взял, что я должна тебе танец? — Я, спотыкаясь, иду за ним, пока он пробирается к центру комнаты.

Он расталкивает людей локтями, чтобы освободить место, затем его пальцы сжимают мое запястье, и он разворачивает меня так, чтобы моя спина прикасалась к его груди.

— Потому что ты так и не отдала мне обещанную волшебную палочку.

Я начинаю смеяться, но тут же останавливаюсь.

— Ты никогда не давал мне шанса отдать тебе палочку. Через три дня после того, как я пообещала тебе сделать ее, ты решил, что слишком крут, чтобы ходить со мной домой.

— Я пришел к тебе домой после того, как это случилось, — говорит он. — Ты могла бы отдать ее мне тогда.

Я приподнимаю подбородок, чтобы посмотреть на него.

— Когда ты приходил ко мне домой?

— После того, как сказал своему другу, что ты преследуешь меня. — Я хотел извиниться. Я знаю, что это не имело бы большого значения, так как я не планировал говорить людям правду, но я чувствовал себя плохо.

— Почему я не знала, что ты заходил ко мне?

— Наверное, потому, что Ханна открыла дверь, а я струсил.

Упоминание о Ханне болезненно напоминает мне о свидетельстве о рождении и о том, как она положила его на мою кровать, чтобы я увидела. Если она пытается избавиться от меня, то это, вероятно, верхушка айсберга. Кто знает, какие еще подлые игры ждут меня дома?

— Перестань думать и танцуй. — Он трется бедрами о мой зад, и я смеюсь, находя это смешнее, чем, вероятно, следовало.

Но это Кай, а не какой-то случайный незнакомец в клубе, которого Индиго заставила танцевать со мной. Кай, который провожал меня домой, который тайно разделял мою любовь к магии, супергероям и зомби. Который постоянно дразнит меня и иногда выводит из себя.

Он, кажется, довольно напористым в танце, усиливая свои движения, он сжимает мои бедра и притягивает ближе к себе.

— Ладно, тогда, я думаю, мы сделаем это. — Я допиваю оставшееся пиво, зная, что мне это понадобится, и ставлю пустую бутылку на пол.

Бросив последний панический взгляд на людей вокруг меня, я покачиваю бедрами и раскачиваюсь в такт музыке. Я не двигаюсь медленно. Это не в моем стиле. У меня может быть социальная тревога, но дайте мне выпить и немного громкой музыки, и я сойду с ума. По крайней мере, именно так выглядит мой танец. Я винила в этом Индиго первый раз, когда мы пошли в клуб.

Рука Кая двигается по моему животу, его пальцы скользят под подол моей рубашки. Когда костяшки его пальцев касаются моей обнаженной кожи, мне трудно сосредоточиться. И дышать. Внезапно я перестаю думать, что танцевать с ним так уж смешно. Я нахожу это... сексуальным.

Его пальцы рисуют круги на моей коже, когда он прижимается ко мне бедрами. Я борюсь за то, чтобы продолжать двигаться так, как я двигалась до того, как начались все эти прикосновения, но я продолжаю танцевать и забываю, как действовать.

Его дыхание ласкает мое ухо, когда он смеется.

— Ты выглядишь напряженной. Мне показалось, ты сказала, что умеешь танцевать.

Он делает это нарочно. Чтобы отвлечь меня.

— Да, конечно, умею, — говорю я и начинаю танцевать, не обращая внимания на все вокруг, как делала, когда была на отдыхе.

Я поднимаю руки, покачиваю бедрами и раскачиваюсь в такт песне. Кай выстраивает свое тело рядом с моим, и мы идеально двигаемся вместе. Песня за песней, мы продолжаем извиваться, практически занимаясь сексом в одежде. Я бы смутилась — и, возможно, буду смущена, когда наступит утро, — но сейчас мне весело.

Я не знаю, как долго мы танцевали или как долго это продолжалось, но потом Кай разрушает момент, облизывая мою шею.

Я взвизгиваю, поворачиваясь к нему и вытираю его влагу со своей шеи.

Он бросает на меня невинный взгляд.

— Что? Я думал, все крутые ребята приветствуют друг друга именно так сегодня.

Я держу руку на шее для защиты.

— Во-первых, ты не пытался со мной поздороваться. А во-вторых, мне стало жутко, когда Брэйдон лизнул меня.

Его грудь трясется, когда он борется, чтобы не рассмеяться.

— Не думаю, что я такой же жуткий, как Брэйдон.

— Знаешь что? Ты прав. — А это значит, что я могу отплатить ему. Я опускаю руку, подаюсь чуть вперед и провожу языком по его шее, как собака.

Он испуганно отскакивает назад, а потом смеется, сгорбившись и хватаясь за бок. Не в силах сдержаться, я присоединяюсь к нему.

После того, как смех утихает, мы взаимно договариваемся больше не лизать друг друга и снова начинаем танцевать. К тому времени, как мы останавливаемся, чтобы выпить воды, мы потные, горячие и запыхавшиеся. Возвращаемся на кухню, и Кай достает из холодильника бутылку воды, делает глоток и протягивает ее мне. Я выпиваю большую часть воды всего за несколько глотков, а затем возвращаю бутылку.

— Теперь ты меня заинтересовала, — говорит Кай, допив остатки воды.

— И чем же? — спрашиваю я, вытирая рукой влажный лоб.

— Кто научил тебя так танцевать?

— Этому ужасу нельзя научить. Это просто чистый талант.

Посмеиваясь, он наливает себе еще, на этот раз виски с содовой.

— Ладно, ты сама признала свою уникальность.

Я улыбаюсь, когда он протягивает мне пиво. Открываю бутылку и следую за ним, когда он раздвигает стеклянную дверь и ныряет на задний дворик. Свежий ночной воздух приятно ощущается на моей разгоряченной коже, когда я выхожу на улицу. Я думаю, что Кай вышел сюда, чтобы подышать свежим воздухом, но он продолжает спускаться по ступенькам и направляется к домику у бассейна в дальнем углу двора.

Неуверенная, хочет ли он, чтобы я последовала за ним, я бездельничаю во внутреннем дворике, держась на расстоянии от пары парней, развалившихся в шезлонгах, курящих и смеющихся над чем-то.

— Ты идешь? Или так и будешь там стоять? — кричит Кай, останавливаясь перед дверью дома у бассейна, и свет с крыльца бьет ему в лицо.

Радуясь, что он не заставляет меня стоять здесь одну, я спешу вниз по лестнице и через газон к нему, глотая свое пиво.

— Я не была уверена, хочешь ли ты, чтобы я пошла за тобой или нет, — говорю я, ковыряя этикетку на пивной бутылке.

— Глупая девочка, конечно, я хотел, чтобы ты пошла за мной, — отвечает он, его речь начинает сбиваться.

Я смеюсь над ним.

— Ты так пьян.

— Ни за что, — настаивает он, спотыкаясь и ударяясь локтем о дверь. Он моргает, заглядывая в свой стакан. — Ладно, может, совсем чуть-чуть. — Он ставит стаканчик на столик в патио, поднимает руку и постукивает костяшками пальцев по двери.

— Что мы здесь делаем? — Я подношу горлышко бутылки к губам и делаю еще глоток.

Пьяно возникшая ухмылка расползается по его лицу, что делает его таким восхитительно милым, что даже смешно.

— Это мой информатор. — Он хлопает по двери, как будто это его лучший друг.

Я вынимаю бутылку изо рта.

— Информатор?

Он похлопывает по заднему карману джинсов, где спрятано мое свидетельство о рождении.

— Здесь находится тот самый парень.

Я смотрю на гниющую деревянную дверь.

— Он живет в доме у бассейна Брэйдона?

— Нет, просто он здесь часто зависает.

— Гм, ладно.

— Это не так странно, как кажется.

— Хорошо. Потому что это звучит чертовски странно.

— Я никогда не позволю, чтобы с тобой что-то случилось, — Он обнимает меня за плечи, и я чувствую запах виски от него. — Помнишь пещеру?

Мне требуется пара секунд, чтобы разобраться в своих расслабленных пивом мыслях и понять, о чем он говорит. В то время, когда мы тусовались, мы нашли дерево с большим дуплом, которое прозвали «пещерой», где с нами никогда не могло случиться ничего плохого.

— Когда я в пещере, моя сестра Ханна и моя мама не смогут меня найти, — сказала я, скользнув внутрь полого ствола. — Может быть, только папа сможет.

— Когда я в пещере, я становлюсь самим собой, — сказал Кай, ныряя за мной. — Никто, включая маму и папу, не может заставить меня быть кем-то другим.

— И мы должны пообещать никому не рассказывать об этом месте. — Я прижала колени к груди, чтобы освободить место для его длинных ног.

Он неуклюже согнулся, пока не оказался внутри.

— Это сделка.

— Положа руку на сердце. — Я перекрестилась. — Иначе смерть. Воткни иглу в глаз Ханны.

Он рассмеялся и нарисовал крест на груди.

— Клянусь.

— Интересно, дерево все еще там, — говорю я с легкой улыбкой.

— Да, — уверяет меня Кай, отводя взгляд.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я иногда хожу туда подумать.

— Неужели? Это... довольно мило, мне кажется.

Он пожимает плечами, уставившись в землю.

— Тебе также следует знать, что я иногда ловлю там кайф.

Я морщу нос.

— Так ты все еще это делаешь?

— Уже нет, но да, если быть до конца честным, я делал это несколько раз за лето.

— Но ты казался таким раздраженным из-за того, что люди обвиняли тебя в употреблении наркотиков.

— Я был раздражен. — Он стискивает зубы. — Я знаю, что это не оправдание, но я прошел через кое-какое дерьмо, и это был единственный способ очистить мою голову.

— Ты все еще разбираешься с этим дерьмом? — Я виню алкоголь за то, что задаю этот вопрос.

Его губы приоткрываются, чтобы ответить, но дверь распахивается, и облегчение омывает его лицо, когда он отворачивается от меня.

— Кай, в чем дело, чувак? — Крупный парень в бейсболке задом наперед, сетчатых шортах и испачканной белой футболке появляется в дверях, протянув Каю кулак.

Кай стукает костяшками пальцев по его руке.

— Ничего особенного. Просто пришел посмотреть, как твои дела.

— Ни хрена себе, — отвечает парень, прислоняясь к дверному проему. — Дела идут чертовски медленно.

— Это отстой, чувак, — говорит Кай. — Но у меня, может быть, есть для тебя небольшое дельце.

Парень потирает бородку.

— О каком деле разговор?

Кай смотрит на меня краем глаза, и парень прослеживает его взгляд. Даже с пивом в моем организме, я продолжаю ежиться, пока он изучает меня.

— А кто твоя подруга? — спрашивает он Кая, кивая подбородком в мою сторону.

Я робко машу в ответ.

— Это Иза, — Кай проводит рукой по голове, стягивая вязаную шапочку. Пальцами ерошит волосы, отчего пряди сбиваются набок. — На самом деле именно она нуждается в твоих потрясающих услугах.

— Неужели это так? — задумчиво спрашивает он.

Я осторожно улыбаюсь, не зная, что ответить. Кай даже не сказал мне, кто этот парень и какие у него услуги, и у меня такое чувство, будто в моем животе веселится куча обезумевших обезьян.

— Она классная? — спрашивает он Кая, выпрямляясь.

— Ага. Я ручаюсь за нее, — говорит Кай, скрещивая руки.

Ладно, мне все равно, что он скажет. Кай состоит в мафии.

Парень обдумывает это секунду или две, затем протягивает мне руку.

— Иза, я Большой Дуг.

— Приятно познакомиться, Большой Дуг. — Я беру его руку и пожимаю, надеясь, что он не оближет меня, как Брэйдон.

— И мне. Приятно. — Его рука поглощает мою, когда он мягко сжимает ее. Затем он отстраняется, отступает назад и жестом приглашает нас войти. — Добро пожаловать в мой рай.

Рай Большого Дуга состоит из четырех кирпичных стен, пола, заваленного коробками, старыми фантиками от конфет и банками из-под содовой, и стола, покрытого компьютерными экранами, проводами, модемами и всевозможными электронными штуками, которых я никогда раньше не видела.

— Ты что, хакер, что-ли? — Я не хочу произносить это вслух и хлопаю себя ладонью по губам, беспокоясь, что перешла черту.

К счастью, Большой Дуг, похоже, не возражает. — Хакерство — один из моих талантов. — Он подходит к столу, отшвыривая мусор с дороги. Повернувшись к нам, он садится на край стола. — Но вопрос в том... Какой мой талант вам нужен? Потому что у меня их много. Конечно, все это стоит денег. Я беру наличные или на карту, в зависимости от того, насколько хорошо вас знаю.

Мой взгляд скользит к Каю, и он пожимает плечами, как будто все в порядке. Я хочу задать ему так много вопросов, начиная с того, откуда он знает хакера, но я не собираюсь задавать их перед Большим Дугом.

— Просто запиши на мой счет, — Кай кладет руку мне на поясницу, пытаясь успокоить. — Ты же знаешь, что я на это гожусь.

А?

— О, ладно. Я не знал, что это твое дело. — Большой Дуг смотрит на меня достаточно долго, чтобы заставить поежиться, затем он сосредотачивает свое внимание на Кае. — Так в чем же заключается работа?

Кай достает из кармана мое свидетельство о рождении и протягивает Большому Дугу, быстро вводя его в курс дела.

— Я надеялся, что ты сможешь взглянуть на сертификат и понять, подделка это или нет, — говорит Кай, когда заканчивает объяснять про мою маму. — И если это так, я надеялся, что у тебя есть пара идей, как разыскать ее мать.

Большой Дуг вертит в руках уголок сертификата.

— Ты знаешь только, что ее зовут Белла? — спрашивает он, и Кай кивает. — А твоего отца зовут Генри Андерс, верно? — На этот раз он адресует свой вопрос мне.

Я киваю, скрещивая пальцы. Это может быть незаконно, но все равно кажется менее страшным, чем спрашивать моего отца.

— У меня есть один вопрос, прежде чем я соглашусь на это, — говорит мне Большой Дуг. — Почему бы просто не спросить твоего отца, кто она?

— Он почему-то не хочет, чтобы я в это лезла, — объясняю я. — Я даже не знала о ней еще несколько месяцев назад.

— Ты вообще уверена, что она жива? — спрашивает он, кладя сертификат на стол рядом с одним из компьютеров.

Я качаю головой, обнимая себя за живот, и мои внутренности скручиваются в узлы.

— Я не знаю ничего, кроме того, что я жила с ней первые несколько лет моей жизни, прежде чем я переехала жить к моему отцу... И ее зовут Белла.

Он кивает головой вверх-вниз.

— Ладно, дай мне пару недель, и я посмотрю, что смогу придумать.

— Спасибо, парень, — говорит Кай, снова выставляя вперед кулак.

Они снова стукаются костяшками пальцев, и мы с Каем выходим за дверь. Я больше ничего не говорю, пока мы не оказываемся на заднем дворике. Ребята, которые были там раньше, бросили садовые стулья, и весь район затих.

— Ладно, что это было, черт возьми? — Я поворачиваюсь лицом к Каю, раскинув руки в стороны.

— Что значит «Что, черт возьми, это было»? — Кай смотрит на звезды. — Это я тебе помогал.

— Это были какие-то отрывочные сведения. И откуда ты вообще знаешь Большого Дуга?

— Я познакомился с ним через Брэйдона. — Он все еще заворожен звездами, поэтому я щиплю его за руку, чтобы он посмотрел на меня. — Ай. — Он усмехается, поднимая на меня взгляд и смеется. — Для чего это было?

— Я просто хочу знать, что ты не попадешь из-за этого в неприятности, — говорю я, уперев руки в бока.

— С чего бы мне попадать в неприятности? Большой Дуг делает всю работу, — Он протягивает руку и проскальзывает сквозь мои пальцы, убирая мою руку с бедра. — А теперь пойдем внутрь и отпразднуем.

— Отпразднуем что? — Я смотрю на наши переплетенные руки, недоумевая, почему он продолжает прикасаться ко мне, и почему при этом я чувствую себя комфортно.

— Что через неделю ты узнаешь, кто твоя мама. — Он тянет меня к двери.

Я позволяю ему направить меня обратно внутрь, скрестив пальцы, что он прав и что Большой Дуг сможет найти мою маму.

Но на самом деле я надеюсь, что она будет жива, когда я ее найду.

Глава 17

После выпитых двух шотов и пива, я направляюсь на улицу, чтобы дождаться Индиго, которая должна забрать наши жалкие пьяные задницы домой.

— Теперь тебе будет проще ходить в школу? — спрашивает меня Кай, когда мы подходим к тротуару.

Последние три часа он знакомил меня со всеми. Хотя у меня нет никого, кого я могла бы назвать своим лучшим другом, я буду чувствовать себя намного лучше, когда пойду в школу. И никто не заговаривал о психиатрической лечебнице, так что, полагаю, все забыли об этом слухе.

— Да, спасибо, что познакомил меня со столькими людьми, — благодарю я его, зевая.

— Мне жаль, что я не сделал этого раньше, — говорит он.

— Я тебя не виню. Не похоже, что я тот человек, с которым все хотят познакомиться. Я слишком странная, и вряд ли кто-то понимает меня.

— Иза, твоя странность очень милая. Каждый, кто узнает тебя, счастливчик.

— Ты такой милый, когда пьян, — поддразниваю я, подталкивая его локтем.

— Я всегда мил, когда нахожусь рядом с тобой, детка. — Он хихикает.

Я тоже хихикаю.

— Ты дрянной пьянчужка. — Я снова зеваю и прислоняюсь к Каю, мои веки тяжелеют. — Мне не следовало так много пить.

— Просто сосредоточься на том светлячке. — Он указывает на светящийся фонарь на другой стороне улицы. — Так легче держать глаза открытыми.

Я снова хихикаю.

— Кай, это не светлячок. Это фонарь на крыльце.

Он наваливается на меня всем своим весом, почти заставляя меня упасть на землю.

— Держи меня, или я упаду.

— Ты парень, — хнычу я, упираясь ногами в землю, чтобы выдержать его вес. — Это ты должен поддерживать меня.

— Очень по-сексистски с твоей стороны, Иза, — цыкает он, указывая на меня пальцем. — Я разочарован.

Я качаю головой, но улыбка расползается по моим губам.

— Господи, ты сплошное наказание.

— Знаю, — устало вздыхает он. — Если бы я был такой же, как Кайлер, тогда жизнь была бы намного проще для меня и всех вокруг.

Мои мышцы сжимаются в узлы, когда я напрягаюсь, чувствуя приближение пьяных откровений. Ну знаете таких, когда ты изливаешь кому-то все, что на сердце, а протрезвев, у тебя наступает момент с мыслями «О Боже, что я наделала».

— Кай, ты хороший парень, что бы ты ни думал.

— Да, скажи это моим родителям. Или моим бабушке с дедушкой. Всем членам семьи Мейерс.

— Родители могут быть отстойными, но это не значит, что ты должен верить всему, что они пытаются вбить тебе в голову. Ты можешь думать о себе все, что хочешь. Поверь мне.

— Ты бы так не говорила, если бы знала все, что я делаю. Я не очень хороший человек. Я сделал так много дерьмовых вещей.

— Все когда-нибудь ошибались, — говорю я, закрывая глаза. Интересно, что он натворил? Почему он думает, что он такой плохой. — Это не делает тебя плохим человеком. Тебе просто нужно простить себя.

— Легче сказать, чем сделать. — Он зевает, опускается на землю и неуклюже тянет меня за собой.

Я спотыкаюсь о его ноги, и его пальцы впиваются в мою кожу, когда он пытается удержать меня от падения. Но в конце концов мы резко падаем и приземляемся в траву, сплетая руки и ноги.

— Кай, ты самый неуклюжий пьяница на свете! — Я смеюсь, пытаясь оттолкнуть его от себя.

— Не ври. Я самый смешной пьяница на свете. — Он смеется... ну, скорее пьяно хихикает, скатываясь с меня на спину. — А ты самая симпатичная пьяница на свете.

— Я так не думаю. — Я ложусь рядом с ним, так что наши головы, руки и ноги соприкасаются. Я смотрю на звезды, мерцающие в небе, словно пригоршня волшебной пыльцы эльфов. — И ты бы так не говорил, если бы видел кое-что из того, что я делала, когда была в Шотландии.

— Тогда просвети меня. — Он кладет руку под голову и смотрит на меня.

— Ни в коем случае. — Я не отрываю глаз от звезд.

— Ну же, всего одна крошечная вещь, и тогда я отпущу ее.

— Да, конечно. Я уже поняла, что ты из тех людей, которые не дают всему идти своим чередом.

— Это действительно похоже на меня, — соглашается он, затем протягивает руку и щекочет мой бок.

— Кай! — Я разражаюсь приступом хихиканья. — Хватит меня щекотать!

— Ни за что. — Его руки скользят вниз, к подолу моей рубашки, и его подлые маленькие пальцы ныряют под ткань. Он щекочет мой голый живот, который чувствует себя в десять раз хуже, но почему-то одновременно в десять раз лучше. — Слишком весело смотреть, как ты смеешься.

— Ты — злодей!

— Я знаю. Ты герой, а я злодей, верно?

— Ага! Но ты никогда не победишь. — Я переворачиваюсь на живот, неловко встаю на ноги и несусь прочь от него.

Он тоже встает, хотя ему требуется несколько попыток, чтобы подняться на ноги. Затем он идет ко мне с поднятыми руками, но останавливается, когда группа старших парней идет по траве к нам.

— Эй, Кай, как дела? — спрашивает один парень, и совсем не дружелюбно.

Кай напрягается рядом со мной.

— Ти, что случилось? Я не знал, что ты будешь здесь.

— Конечно, я буду здесь. Я ни за что не упущу случая нанести визит своему другу. — Он говорит «друг», как будто это нецензурное слово.

Я щурюсь в темноте, пытаясь разглядеть, как выглядит парень, но на мне очки с заслоном от выпитого пива.

— Кто это? — спрашивает Ти Кая, улыбаясь в мою сторону.

Кай хватает меня за руку и тянет к себе.

— Чего ты хочешь?

— Я просто хотел навестить тебя, — говорит Ти. — Убедится, что не забыл о сделке.

— Не забыл, — отвечает Кай сквозь стиснутые зубы.

Прежде чем кто-то успевает еще что-то сказать, посреди дороги останавливается машина и несколько раз сигналит. Я так рада ее видеть. Не только потому, что я скучала по ней, но и потому, что этот парень Ти вызывает у меня беспокойство.

— Это Индиго. — Я хватаю Кая за руку, прежде чем сойти с тротуара, в основном потому, что боюсь, что он упадет.

— Я буду на связи, — кричит Ти Каю, когда я открываю заднюю дверцу машины.

— Кто это был? — Спрашиваю я, помогая Каю забраться на заднее сиденье.

— Просто чувак, который думает, что все вокруг дерьмо, — говорит он натянуто.

Я знаю, что это еще не все, но сейчас не время давить на него, особенно когда Ти все еще наблюдает за нами.

Я захлопываю дверцу и сажусь вперед на пассажирское сиденье.

— Развлекались? — спрашивает Индиго с вкрадчивой ухмылкой. На ней пижама, очки для чтения в квадратной оправе, волосы заплетены в тугую косу.

Я пристегиваю ремень безопасности и велю Каю пристегнуть свой.

— Это была просто вечеринка. Ничего интересного.

— Конечно, нет. — Индиго разворачивает машину и едет вперед, поглядывая в зеркало на заднее сиденье. — Так ты и есть Кай, да?

Кай, который, кажется, получил второй прилив энергии, подскакивает на сиденье и придвигается вперед, положив руки на подлокотник.

— Да, единственный и неповторимый. Но вопрос в том, как ты это узнала? — Он подозрительно оглядывает ее.

— Иза рассказывала о тебе, — говорит она, выезжая на главную дорогу. — И я видела несколько твоих сообщений, которые ты отправил ей, пока мы были в нашей поездке.

Когда его взгляд скользит ко мне, он опирается локтем на подлокотник и подпирает подбородок рукой.

— Ты рассказывала ей обо мне, да?

— Не слишком обольщайся. Я просто рассказала ей о своем надоедливом соседе, вот и все. — Я бросаю на Индиго предупреждающий взгляд, умоляя ее молчать.

— Я не буду лгать ради тебя, — смеется она, берясь за ручку стереосистемы. — Так что не смотри на меня так.

Ленивая улыбка расплывается на лице Кая.

— Так что же ты говорила обо мне? Я хочу знать.

— Не сомневаюсь. — Я снимаю ботинки и ставлю ноги на приборную панель, шевеля пальцами.

Он выпячивает нижнюю губу и хлопает ресницами.

— Ну, пожалуйста?

Я отрицательно качаю головой.

— Ни в коем случае.

— Да ладно тебе, — дуется он. — Большинство девушек постоянно клюют на этот взгляд.

— А-ха! Я так и знала, что ты нарочно так смотришь, чтобы добиться своего. — Я указываю на него. — Но на меня это не подействует, потому что я не такая, как большинство девушек.

— Я знаю, что нет. — Он становится смертельно серьезным. — И это очень хорошо. Серьезно. Мы должны больше тусоваться вместе. С тобой очень весело.

— Иза, он просто очаровашка. — Индиго практически падает в обморок.

— Эй, какое потрясающее совпадение, — говорит Кай, выпрямляясь. — Мой друг называет тебя очаровательной. Твоя подруга называет меня очаровательным. Мы такие очаровательные должны держаться вместе.

— Ой, — говорит Индиго, прижимая руку к сердцу.

— Не смей ничего говорить, — говорю я ей. — Он даже не понимает, что произносит. Он слишком пьян.

— Нет-нет. — Но его веки начинают медленно закрываться, подтверждая мои слова.

— Мне все равно, пьян он или нет. Он милашка, Иза. — Она притормаживает перед знаком «Стоп» и крутит ручку стереосистемы, настраивая станцию.

Я оглядываюсь на Кая, который успел задремать, запрокинув голову, и издавая странный булькающий звук губами. Он выглядит как дурачок, но...

— Ладно, он немного симпатичный, но в каком-то дурацком смысле.

— Ты тоже, — она улыбается мне. — Но именно за это я тебя и люблю.

Кай внезапно просыпается, прыгает вперед и хлопает ладонью по пульту.

— Святое дерьмо. Сделай погромче!

Индиго оставляет радио включенным и прибавляет громкость. Поп-песня, с которой я смутно знакома, льется из динамиков, и басы гремят. Кай и Индиго начинают петь, качая головами и покачивая плечами.

— Ну, по крайней мере, у вас обоих одинаковый вкус к плохой музыке! — Я смеюсь, потому что они выглядят нелепо, и я люблю их за это.

— Иза вроде как музыкальный сноб, — замечает Кай между словами.

— Не позволяй ей одурачить себя, — говорит Индиго, а затем, проезжая перекресток, начинает выкрикивать новые слова. — Она знает эту песню. — Она протягивает руку и щиплет меня за бок. — Давай, Иза, спой. — Когда я качаю головой, она снова щиплет меня. — Сделай это. Давай же.

Кай повторяет вместе с ней, пока, наконец, я не вскидываю руки, сдаваясь.

— Прекрасно! Но только потому, что я не выдерживаю давления сверстников.

Мы втроем поем и танцуем вместе, создавая звук, который напоминает стадо умирающих кошек. К тому времени, как песня заканчивается, Кай отключается на заднем сиденье.

— Я очень рада, что ты позвонила мне сегодня, — говорит Индиго, ведя машину через сонный городок Саннивейл к моему району.

— Я обещала тебе, что никогда не буду садиться за руль, если выпью или садиться в машину с тем, кто выпил, — говорю я, откидывая голову на спинку сиденья.

— Это не единственная причина, по которой я рада. — Она включает поворотник и меняет полосу. — Я пыталась дозвониться до тебя сегодня вечером. Мне нужно кое-что тебе сказать.

Я достаю из кармана телефон.

— Аккумулятор сел. — Убираю телефон и поворачиваюсь на сиденье. — Что случилось?

— Я нашла коробку, когда рылась в старых вещах бабушки Стефи, — говорит она, подъезжая к моему дому. Все огни в доме выключены, что, надеюсь, означает, что Ханны нет дома. — Там была коробка с именем твоего отца, и я думаю, что нашла кое-что, что тебе может понадобиться. — После того, как она переводит передачу на паркинг, она открывает бардачок, достает смятую фотографию и протягивает ее мне.

На снимке женщина держит на руках маленькую девочку, вероятно, двух или трех лет, и они улыбаются чему-то вдалеке. У них одинаковые голубые глаза и каштановые волосы, настолько похожие, что они вполне могли бы быть матерью и дочерью.

— Кто это? Подожди. Ты думаешь... — Я моргаю, глядя на Индиго. — Ты думаешь, это мы с мамой?

— Я не уверена, но мне интересно, так ли это. Я не думаю, что твой отец знает о фотографии. Она была свернута и воткнута в дно лампы. Сначала я даже подумала, что это косяк, но потом вытащила ее и... — Она замолкает, глядя на закрытую дверь гаража. — Так странно, что она была помещена туда, как будто кто-то спрятал ее там.

— Может, это сделал мой отец, — тихо говорю я. — Может быть, он хотел сохранить что-то от моей матери, но не хотел, чтобы Линн знала об этом.

— Или, может быть, твоя мама положила ее туда, чтобы ты нашла.

— Это звучит слишком неправдоподобно. И как моя мама вообще поместила лампу в коробку с папиными старыми вещами? В этом нет никакого смысла.

Ее взгляд скользит по мне.

— Я спросила бабушку Стефи, почему коробка оказалась там, и она сказала, что твой папа попросил ее оставить ее для нее.

— А это значит, что он, вероятно, положил ее туда. — Я смотрю на фотографию и с трудом сглатываю. Мы выглядим такими счастливыми вместе. Счастливыми. Боже, я хочу снова почувствовать то, что чувствовала на этой фотографии. — Может быть, он все еще любит ее и поэтому скрывает это.

— Но это не объясняет, почему он не хочет рассказать тебе о ней, — замечает она. — Или почему ты прожила с ней три года, прежде чем она тебя бросила.

Мои легкие болят, когда я борюсь за воздух.

— Может быть, это потому, что она умерла. Может быть, он взял меня к себе, потому что она умерла, и он хранит эту фотографию, потому что хочет сохранить память о ней.

— Это глубоко, Иза, — она барабанит ногтями по рулю, хмурясь. — Может быть, слишком не похоже на твоего отца.

— Кто знает, насколько глубок мой отец? — В уголках моих глаз выступают слезы. — Я его не знаю.

— Никто не знает, когда думаешь об этом. Он практически изолировал себя от всей семьи.

Она права. Никто по-настоящему не знает моего отца, кроме, может быть, Линн, которая контролирует каждый его шаг. Интересно, знала ли его когда-то моя мама? По-настоящему? Были ли они счастливы? Как они оказались вместе? Неужели она заставляла его смеяться? Неужели он вызывал у нее улыбку? Это он сделал снимок? Мы когда-нибудь проводили время втроем?

Так много вопросов, на которые я, возможно, никогда не получу ответов.

Я кусаю губы, пока смотрю на фотографию.

Кто ты? Куда ты ушла?

Как мне тебя найти?

Я засовываю фотографию в карман, прощаюсь с Индиго и вылезаю из машины. Кай не сразу выходит, поэтому я открываю заднюю дверь и слегка встряхиваю его. Его ресницы трепещут, и он растерянно моргает.

— Мы дома, — тихо говорю я ему.

Он протягивает руку и шевелит пальцами.

— Помоги мне встать.

Я хватаю его за руку и тяну. Он скользит к краю сиденья и выходит, ударяясь головой о порог.

— Ой, — Он потирает затылок, хмурясь. — Самое печальное, что я этого даже не почувствовал.

— Тогда почему ты сказал «ой»? — поддразниваю я его, еще раз махнув Индиго и закрывая дверь.

Она пятится назад, свет фар исчезает, когда она поворачивает на дорогу.

— Потому что это казалось необходимым, — отвечает Кай, запоздало отвечая на мой вопрос. Он шагает по подъездной дорожке, раскачиваясь взад-вперед.

Опасаясь, что он не устоит, я спешу за ним, когда он направляется к тротуару. Но в последнюю секунду он отскакивает в сторону и перескакивает через забор, зацепив ботинком верхнюю перекладину. Его колени ударяются о забор, и он приземляется с другой стороны на спину.

— Черт. — Я бросаюсь к нему и перекидываю ногу через забор.

Должно быть, я пьянее, чем думала, потому что перелезть гораздо сложнее, чем следовало бы. Но я ухитряюсь не упасть, а затем бросаюсь к Каю и опускаюсь на колени в траву рядом с ним.

Его глаза закрыты, и он лежит неподвижно, положив руку на живот.

— Ты в порядке? — спрашиваю я и впадаю в панику, когда он не отвечает. Я наклоняюсь над ним и обхватываю ладонью его щеки, пытаясь вспомнить, не ударился ли он головой. — Кай, ты меня слышишь?

— Нет, я думаю, тебе нужно наклониться чуть ближе, — шепчет он. Затем его глаза распахиваются, и на лице появляется ленивая полуулыбка. — Привет.

— Привет. — Я выдыхаю, расслабляясь. — Ты меня напугал.

— Это было всего лишь небольшое падение.

— Ты ударился головой?

— Я так не думаю, — Его нос дергается, когда пряди моих волос щекочут его лицо. — Твои волосы вкусно пахнут. Как печенье.

— Странно, что от них не пахнет пивом и потом. — Я начинаю отступать, но он проводит пальцами по моим волосам и притягивает меня ближе.

— Нет, не уходи, — шепчет он, его пальцы находят мою щеку.

Я слишком поздно понимаю, что он хочет сделать, и задержка в моем мыслительном процессе дает его губам достаточно времени, чтобы дотянуться до моих.

Я задыхаюсь у его рта, когда он раздвигает мои губы своим языком. Тепло течет по моим венам, крадет воздух из легких и посылает взрывы тепла по всему телу.

Святой всемогущий ад. Так вот в чем смысл поцелуев?

Но как раз в тот момент, когда я целую его в ответ, фары подъезжающей машины освещают нас.

Я поднимаюсь на ноги и отскакиваю от него, когда реальность обрушивается на меня. О. Мой. Бог. Я только что поцеловала Кая.

Кай вздыхает, приподнимаясь на локтях.

— Ну, это полный отстой.

Сначала я думаю, что он имеет в виду поцелуй, но, поднимаясь на ноги, он бормочет:

— Иза, мне жаль, что тебе придется увидеть это. — Затем он встает передо мной, словно защищая меня от чего-то.

Прежде чем я успеваю спросить, фары гаснут. Я оглядываюсь через плечо, когда слышу, как хлопают двери. Единственный свет вокруг — от нескольких уличных фонарей и фонарей на крыльце, и луна, сияющая в небе над нами. Я едва различаю силуэты его родителей, но чувствую напряжение в воздухе.

— Какого черта ты здесь делаешь? — Спрашивает отец Кая, скрестив руки на груди.

— Я только что вернулся, — говорит Кай, и голос его звучит так неуверенно, так не похоже на того Кая, которого я знаю.

— Ты хоть понимаешь, как поздно? — Спрашивает его мать. — Нет, я даже не хочу слышать, как ты пытаешься солгать, чтобы выбраться из этого. Конечно, ты знаешь, как поздно. Но, как всегда, тебе все равно, если мы волнуемся.

— Вы искали меня? — Удивленно спрашивает Кай.

— Нет. Мы были на мероприятии, — коротко отвечает мать. — А если бы мы тебя искали? Представь, как бы мы переживали.

— Да, я не думаю, что ты была бы так обеспокоена. — Кай зевает и качает головой, снова засыпая на ходу.

— Ты что, пьян? — Его мать фыркает, постукивая ногой по бетону.

Кай даже не пытается солгать, чтобы избежать этого. — Мне очень жаль.

— Черт возьми, Кай. Сколько раз я тебе говорил, что если будешь вести себя как неудачник, то не приходи домой, — огрызается отец. — Почему ты выставляешь себя таким придурком? Кайлер никогда не заставлял нас проходить через это дерьмо. Почему ты не можешь быть больше похожим на него, а не таким гребаным неудачником все время? Почему бы тебе не попытаться сделать нашу жизнь проще вместо того, чтобы делать ее чертовски трудной? Черт! — Его отец пинает колесо.

— Потому что тогда у нас не было бы этих маленьких разговоров, — бормочет себе под нос Кай.

— Тащи свою чертову задницу в дом, — рычит отец, указывая на дверь. — Прямо сейчас, пока я тебя не заставил.

Вздохнув, Кай слегка подталкивает меня к забору, прежде чем, ссутулив плечи, направиться к дому. Я крадусь в тень, гадая, что будет, если они меня увидят. К счастью, они, кажется, слишком увлечены Каем. Отец ругает его всю дорогу до черного входа, а затем шлепает его по затылку, когда они исчезают внутри.

Бедный Кай. Мне так жаль его. Его голос звучал так подавленно, словно он слышал эту речь миллион раз. Это так напоминает мне о том, как я реагирую на ситуации, поэтому я знаю, как ужасно он, вероятно, чувствует себя сейчас. Я хочу постучать в дверь и обнять его, но знаю, что это, скорее всего, еще больше рассердит его родителей.

Я обещаю себе, что даже если завтра будет неловко, а я предполагаю, что после поцелуя так и будет, я обязательно обниму его или что-то в этом роде.

Глава 18

На вечеринке я выпила больше, чем думала, и в итоге почти весь следующий день провожу в постели. Мне все время снится один и тот же сон, где кто-то прокрадывается в мою комнату, пока я сплю, и смотрит на меня сверху вниз, держа в руке кисть. Около шести часов я просыпаюсь и понимаю, откуда взялся этот сон. В ту секунду, когда я открываю глаза и полностью выхожу из страны грез, мои ноздри атакуют пары краски. Я сажусь, оглядываюсь в поисках источника запаха и улыбаюсь.

На стене напротив моей кровати нарисована практически законченная фреска. Цвета яркие и образуют город, но тени и тонкие линии придают ему более темную готическую атмосферу. Перед индустриальной сценой стоит девушка, похожая на одного из моих супергероев в моих набросках. На ней накидка, руки на бедрах, а в глазах читается: — Я сейчас надеру тебе задницу.

Скатываюсь с кровати, хватаю с пола кожаную куртку и достаю телефон. У меня есть одно новое сообщение, и я, даже не задумываясь, открываю его.

Т: Тебе лучше заплатить поскорее, иначе ты облажаешься. Не заставляй меня напоминать тебе, что мы сделали с ДГ.

Я перечитываю сообщение еще раз и понимаю, что у меня телефон Кая. Я снова беру куртку и роюсь в карманах, пока не нахожу свой телефон. Они выглядят почти одинаково, но я понятия не имею, как я оказалась с обоими.

Кладу его телефон на прикроватную тумбочку и подключаю свой, так как батарея села. То, что я прочитала в сообщении Кая, преследует мои мысли, когда мой телефон загружается. Кто этот Т? И почему он угрожает Каю? И что, черт возьми, они сделали с этим парнем ДГ? Я действительно беспокоюсь о нем и о том, что он сделал, разозлив людей, которые достаточно поверхностны, чтобы угрожать ему.

Включив свой телефон, опускаю задницу на кровать и посылаю Индиго сообщение.

Я: Не могу поверить, что ты сделала все это, пока я спала. Она прекрасна. Большое спасибо!

Индиго: Пожалуйста! После вчерашнего вечера я подумала, что тебе не помешает немного взбодриться.

Я: Это лучший способ :) Ты лучшая.

Индиго: Я знаю. И к твоему СВЕДЕНИЮ, ты спишь как убитая. Серьезно, я думала, что шум разбудит тебя, но нет.

Я: У меня похмелье.

Индиго: Я так и думала. Кстати, о похмелье, как поживает твой милый друг?

Я: Я предполагаю, что ты имеешь в виду Кая.

Индиго: Он такой милый, Иза. К черту этого Кайлера. Тебе точно стоит пойти с ним на свидание.

Я: Ты даже не встречалась с Кайлером, так как ты можешь так говорить?

Индиго: Мне не обязательно встречаться с Кайлером. Увидеть тебя и Кая вместе, было достаточно.

Я: Я не собираюсь встречаться ни с тем, ни с другим братом.

Индиго: Лгунья. Ты все еще нацелена на Кайлера. Я же вижу.

Я: Вчера он пригласил меня на свою игру.

Я возбуждаюсь и волнуюсь, просто думая об этом.

Индиго: Срань господня! Почему ты не написала мне?

Я: Я отвлеклась с Каем и вечеринкой, но я собиралась сказать тебе.

Индиго: Отвлеклась на Кая и вечеринку. Интересно . . .

Я: И на этой ноте я должна идти.

Индиго: Лгунья! Ты просто бежишь от правды о тебе и Кае!

Я: Для меня и Кая нет правды, потому что нет меня и Кая. Мы просто ДРУЗЬЯ!

Индиго: Настоящая любовь с этого и начинается.

Я: Ну ты и сваха. Я должна пойти и кое о чем позаботиться.

Я кладу телефон, чувствуя себя взволнованной из-за всего, что она сказала. Кай может быть милым и очаровательным — и да, мы разделили тот пьяный поцелуй прошлой ночью, который заставил мое тело покалывать так, что я обескуражена, но я никогда не думала о нем так, как Индиго подразумевала. Теперь мой разум переполнен мыслями о том, что мы с Каем делаем больше, чем просто целуемся. Это заставляет меня по-настоящему запутаться в себе, в том, чего я хочу и что, черт возьми, я делаю.

— Черт возьми, Индиго. — Я вылезаю из постели, хватаю черную футболку, белую юбку и гладиаторские сандалии, а затем иду в ванную, чтобы принять душ и, надеюсь, очистить свой разум.

К тому времени, как я принимаю душ и умываюсь, я чувствую себя намного лучше. Но когда я спускаюсь вниз, мое хорошее настроение резко падает.

Ханна на кухне, и она не одна. С ней Вэл, одна из ее школьных подруг, и мускулистый парень, которого я никогда раньше не встречала.

— О, смотри, это Изабелла Вонючка, — усмехается Ханна, захлопывая дверцу холодильника.

Вэл хихикает, беря пластиковый стаканчик со столешницы.

— Здорово придумано, Ханна.

— Ты же знаешь, что это прозвище меня больше не беспокоит, — тихо говорю я ей, пересекая кухню и направляясь к черному ходу.

Ханна берет поднос с овощами и открывает чашку с соусом «ранчо».

Я замечаю все бутылки с алкоголем на кухонном столе, блестящие розовые туфли и блестящее черное платье на ней.

— У тебя что, вечеринка?

— Ага. Конечно. И ты не приглашена. — Ханна поправляет свои сиськи, и мускулистый чувак ухмыляется, наблюдая за ней. — Так что тебе лучше найти другое место для ночлега.

— Ты не можешь выгнать меня из моего собственного дома, — говорю я, хватаясь за дверную ручку.

— Я не могу, да? Как насчет того, чтобы просто написать маме и папе и узнать, как они себя чувствуют? — Она ехидно смеется, когда я молчу. — Да, я так и думала. Так что забирай свое дерьмо и выметайся отсюда.

Я борюсь с чертовым желанием в моем теле развернуться и как ниндзя выбить из нее все дерьмо.

— Ах, да, Иза? — говорит Ханна, и я скриплю зубами до боли в челюсти. — Ты нашла подарок, который я оставила тебе на кровати?

Я хочу спросить ее, почему она это сделала, каковы были ее мотивы, но это было бы еще большей насмешкой, поэтому я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Не позволяй ей добраться до тебя. Просто уходи, Иза. Я рывком открываю дверь и выхожу на улицу, ее смех бьет мне в спину.

Я отбрасываю все мысли о Ханне и направляюсь к Мейерам, чтобы вернуть телефон Каю. Когда я поднимаюсь по подъездной дорожке, сообщения Индиго звенят в моей голове, а нервы пузырятся в животе.

— Тебе не нравится такой Кай, — бормочу я себе под нос, поднимаясь по ступенькам крыльца к черному ходу. — Вы просто друзья. Вы просто друзья. — Я стучу в дверь, и когда она распахивается, на пороге стоит Кайлер.

На нем темные джинсы и красная футболка, подчеркивающая цвет его глаз. Волосы у него совсем сумасшедшие, как будто он перенапрягся и дергал их за корни. Он выглядит так сексуально прямо сейчас, что я не могу перестать пялиться на него.

— Привет, Иза, — он кладет руку на голову и немного приглаживает волосы.

Услышав, как он произносит мое имя, сердце начинает оглушительно стучать в груди, а кровь ревет в барабанных перепонках при виде его.

— Кай здесь? — Мне хочется, чтобы мой голос звучал ровно.

— На самом деле, ты только что разминулась с ним, — Он упирается ладонями в дверной косяк, и я стараюсь не таращиться на его напряженные мышцы. — Зачем он тебе понадобился? Может быть, я смогу помочь.

Мои пальцы слегка дрожат, когда я засовываю руку в карман куртки и хватаю телефон Кая.

— Я не знаю, как это случилось, но каким-то образом во время массового беспорядка, который был прошлой ночью, я оказалась с его телефоном.

Он берет у меня телефон, наморщив лоб.

— Вы, ребята, тусовались вчера вечером?

— Да, мы были на вечеринке у одного из его друзей, — А потом поцеловались на подъездной дорожке, но ему не обязательно это знать.

Он отрывает взгляд от телефона и смотрит на меня, его замешательство усиливается.

— Вы ходили на вечеринку к его друзьям? — спрашивает он, и я озадаченно киваю, потому что... ну, он озадачен. — Иза, я не хочу, чтобы ты неправильно это поняла, но я не думаю, что тебе стоит тусоваться с друзьями Кая. Из-за них у тебя будут неприятности.

Я не знаю, тронута ли я тем, что он заботится обо мне, или раздражена тем, что он считает меня слишком наивной, чтобы позаботиться о себе.

— Это была всего лишь одна вечеринка. Я действительно не тусуюсь с ними.

— Ладно, я просто… — Он массирует затылок. — До недавнего времени ты никогда по-настоящему не общалась с Каем, так что я просто хотел предупредить тебя, что в последнее время он делает не самый лучший выбор.

— Спасибо за предупреждение. — Я начинаю спускаться по лестнице, испытывая удивительное облегчение от того, что избавилась от неприятного разговора.

— Эй, какие планы на ближайшие пару часов? — спрашивает он, прежде чем я успеваю убежать.

Я останавливаюсь на нижней ступеньке и оборачиваюсь.

— Вообще-то я собиралась ненадолго вернуться домой и написать в блог. Потом мне, вероятно, придется найти способ добраться до бабушки, чтобы переночевать там.

— А зачем тебе где-то ночевать? — спрашивает он, оглядываясь на мой дом.

— У Ханны вечеринка, и мне нельзя туда возвращаться, пока она там. — Я пожимаю плечами, гадая, как он поведет себя после того, как я заговорила о Ханне.

Он пару раз похлопывает по дверному косяку.

— Если подождешь, пока я закончу печь, я могу тебя подвезти.

— Неужели? — Сердце отбивает чечетку. — На самом деле это было бы супер здорово. — Серьезно? Что за чертовщина со всеми этими «суперами» каждый раз, когда я рядом с ним?

Он жестом приглашает меня войти.

Я вхожу вверх по лестнице, протискиваюсь мимо него в дом и вдыхаю свежий воздух.

— А что ты печешь?

Он закрывает дверь и проходит мимо меня на кухню.

— Шоколадное печенье. — Когда я начинаю улыбаться, он добавляет: — Я никогда не делал этого раньше, поэтому не уверен, что из этого получится. — Он останавливается перед островом, который покрыт мисками, ложками, яичной скорлупой и слоями муки. — Может, ты мне поможешь? Я знаю, как ты любишь сладкое. Каждый раз, когда ты приходила сюда, ты всегда съедала все печенье.

Я удивлена, что он помнит это обо мне.

— Не думаю, что смогу чем-то помочь, — извиняющимся тоном отвечаю я. — Мне нравится их есть, но пекарь из меня плохой.

Он берет ложку и просматривает страницу поваренной книги.

— Я уверен, что мы вдвоем сможем это понять, если соберемся с мыслями.

— Ладно, мы можем попробовать. — Я все равно встаю рядом с ним. Я помню все случаи, когда Линн пекла печенье и как она это делала, но так как она никогда не позволяла мне помогать ей, когда я просила, мне не хватает знаний о кулинарии. — На чем ты остановился?

— Я не уверен. — Он слизывает тесто с ложки и давится. — Боже, это отвратительно.

— Это потому, что здесь в основном только яйца и мука. — Я заглядываю в одну из мисок и прикрываю рот ладонью, стараясь не смеяться над булькающей слизью внутри.

— Неужели все так плохо? — спрашивает он, кладя ложку.

Я качаю головой, но смех душит меня до смерти.

— Мне очень жаль. Я знаю, что не должна смеяться.

— Нет, ты действительно должна. — Он смеется вместе со мной. — Это такая катастрофа.

Мне удается взять смех под контроль.

— Зачем ты вообще пытаешься печь?

— Это для моей мамы. Она каждый год устраивает благотворительную распродажу выпечки для школы и всегда берет на себя слишком много, поэтому я обычно помогаю ей. — Он корчит рожу, глядя на беспорядок на прилавке. — Хотя чаще всего она руководит.

— Катастрофа или нет, но с твоей стороны было очень мило попытаться.

— Да, я просто надеюсь, что у нее будет время исправить беспорядок. — Он берет миску и ставит ее в раковину, сдаваясь.

У меня появляется идея, как только он начинает убирать.

— Возможно, я знаю кого-то, кто может нам помочь.

— Неужели? — Он оживляется, когда включает воду, чтобы ополоснуть миску. — И кто же это?

— Моя бабушка. Она не самая лучшая кухарка, но может приготовить неплохую порцию печенья.

— Ты думаешь, она нам поможет?

— Я могу написать ей и узнать. — Я вытаскиваю телефон из кармана. — Мне все равно нужно сказать ей, что я приеду к ней на ночь.

— Спасибо, Иза, — Его губы растягиваются в очаровательной полуулыбке. — Это действительно потрясающе с твоей стороны.

— Это не имеет большого значения. — Я такая лгунья. Для меня это так важно, что у меня трясутся руки, когда я пишу бабушке Стефи.

Я: Привет, можно я у тебя переночую? Ханна выгоняет меня из дома.

— Это очень важно, — настаивает Кайлер. — Ты всегда такая милая и всегда готова помочь людям, даже если они не обращались с тобой так хорошо, как следовало бы.

Я хмурю брови.

— Ты говоришь о себе?

Он кивает, вытирая бумажным полотенцем желток со стола.

— Я не всегда обращался с тобой так хорошо, как следовало бы. Я даже не поблагодарил тебя за то, что ты сделала мои навыки свободного броска потрясающими.

Я пожимаю плечами.

— Как я уже сказала, это...

— Не говори, что это пустяки, — обрывает он меня. — Я много думал об этом в последнее время, в основном, когда дела с твоей сестрой пошли наперекосяк, и понял, что иногда веду себя, как высокомерный придурок.

— Что у вас случилось с моей сестрой, что заставило тебя это понять? — Не знаю, почему я спрашиваю, но у меня есть непреодолимое желание узнать.

— Я поцеловал ее, — говорит он почти виновато. — И я никогда не должен был целовать ее, потому что она мне не нравилась такой. Но дело в том, что я поцеловал ее, а она восприняла это неправильно, и я почувствовал себя таким придурком. А потом я начал думать о том, сколько раз я вел себя как придурок, и это начало сводить меня с ума.

— Эго Ханны выдержит. Я обещаю.

— Я знаю, — Он твердо выдерживает мой взгляд. — Но есть и другие люди, которые могут... которые не должны мириться с моим дерьмом.

Я пожимаю плечами.

— Ты никогда ничего мне не делал. И ты всегда заступался за меня, когда другие вели себя как придурки.

— Да, наверное. — Он бросает бумажное полотенце в мусорное ведро и чешет лоб. — Знаешь, с тобой так легко разговаривать. Не знаю как, но я уже забыл, что ты такая.

— Ты знаешь, ты не единственный парень, который мне это сказал.

— Правда? — Кажется, он заинтригован. — Тогда мне придется придумать комплимент получше.

— Думаю, так и будет. — Легкий, кокетливый тон моего голоса потрясает меня до чертиков, и я чувствую себя глупо даже за попытку флирта. К счастью, мой телефон издает звук сообщения. — Подожди секунду, — говорю я Кайлеру. — Бабушка только что ответила мне.

Бабушка Стефи: Черт бы побрал эту девчонку. Она такая заноза в заднице. Конечно, ты можешь остаться, но знает ли об этом твой отец? Потому что в последнее время он был очень зол на меня.

Я: Может, нам лучше оставить это между нами? Если я напишу ему о том, что Ханна выгнала меня, это только вызовет новую драму, а ее и так слишком много.

Бабушка Стефи: Хорошо, милая. Я заеду за тобой.

Я: Вообще-то меня подвезут, но мне нужно попросить тебя еще об одном одолжении. У меня есть друг, который переживает кулинарный кризис и нуждается в помощи, чтобы испечь несколько партий шоколадного печенья. Я люблю есть печенье, но ты же знаешь, что я хреново его делаю, поэтому я подумала, может быть, ты нам поможешь.

Бабушка Стефи: Так ты хочешь, чтобы я готовила? Господи, видимо ситуация действительно сложная ;)

Я: Ага. А ты всегда мне помогаешь. ;)

Бабушка Стефи: Рада, что ты не утратила чувства юмора.

Я: Этого никогда не случится, как бы плохо ни было.

Бабушка Стефи: Ты сильная девочка, Иза. На самом деле И я люблю тебя до смерти. Я помогу вам, но только если ты скажешь мне, кто этот друг.

Я: Кайлер Мейерс, парень, который живет по соседству со мной.

Бабушка Стефи: Это тот мальчик, о котором ты и Индиго все время шептались?

Я: Может быть

Бабушка Стефи: Интересно.

Я: Пожалуйста, не говори ничего странного, пока мы будем у тебя.

Бабушка Стефи: Я буду стараться изо всех сил, но ничего не обещаю.

— Так что же она сказала? — спрашивает Кайлер. — Она нам поможет?

Я отвожу взгляд от экрана и вижу, что он стоит передо мной так близко, что я чувствую запах его одеколона.

— Она сказала, что поможет.

— Неужели? Это так чертовски круто. Спасибо, Иза, — Он обнимает меня. На самом деле, черт возьми, обнимает меня обеими руками и все такое. — Я перед тобой в большом долгу. И не только за печенье, но и за то, что научила меня надирать всем задницу на бросках.

— Я довольно крутая, — шучу я, осмеливаясь обнять его в ответ.

— Ты более чем крутая. Ты как самая крутая из крутых.

Я улыбаюсь его фразе, потому что она звучит так, как будто я это сказала.

— Ладно, кто умер? — слышится голос Кая, как будто совсем рядом.

— А? — Кайлер отстраняется от меня, и его взгляд падает на брата. — О чем ты говоришь? Никто не умер.

Возможно, он ошибается, потому что я почти уверена, что мое сердце остановилось на секунду или две.

Кай бросает на меня осуждающий взгляд и кидает куртку на стол.

— Я не знаю. Иза может быть.

Мои губы смущенно раскрываются, когда мы смотрим друг на друга. Удивительно, но Кай сдается первым и проскакивает мимо меня, чтобы схватить упаковку Орео из шкафа.

— Что ж, похоже, вы вдвоем отлично проводите время, — сухо говорит Кай нам с Кайлером. — Оставляю вас, ребята, наедине с вашими волнующими объятиями.

— Вообще-то я пришла сюда, чтобы принести тебе твой телефон, — кричу я ему вслед, когда он поворачивается, чтобы выйти из кухни. — Он каким-то образом оказался у меня вчера вечером.

Он снова поворачивается ко мне.

— Мне было интересно, куда он подевался. Думал, что потерял его у Брэйдона, а он уже успел его заложить. — Я замечаю красную отметину на его щеке и гадаю, оставил ли ее его отец прошлой ночью.

Ты должна была убедиться, что он в порядке.

— Похоже, он отличный друг, — саркастически замечает Кайлер, убирая яйца обратно в холодильник.

— Ага, самый лучший, — язвительно замечает Кай, открывая Орео, чтобы слизнуть глазурь. Затем он пристально смотрит на меня. — Ты взяла с собой мой телефон? Я жду несколько сообщений.

Кайлер швыряет его в него, прежде чем я успеваю ответить.

К счастью, у Кая рефлексы ниндзя, и он легко ловит его.

— Спасибо. — Он улыбается Кайлеру, но это не дружеская улыбка. — Повеселись со своим новым другом, Иза. — Он подмигивает мне, пытаясь взглядом проникнуть мне под кожу, затем поворачивается, чтобы уйти, просматривая свои сообщения.

Я спешу за ним, когда он идет к лестнице.

— Кто этот парень Ти?

Он смотрит на меня сверху вниз, и вид у него не очень счастливый.

— Ты знаешь, кто он. Это тот чувак, который разговаривал с нами вчера вечером.

— Но кто он на самом деле?

— Просто обычный парень.

— Не лги мне, Кай. Я прочитала одно из сообщений от него. — Я переступаю с ноги на ногу, когда он смотрит на меня. — Это было не нарочно. Я думала, это мой телефон.

— Наверное, тебе лучше просто забыть то, что ты прочитала. — Он нажимает несколько кнопок, затем засовывает его в задний карман своих поношенных джинсов.

— У тебя неприятности? — спрашиваю я. — Потому что это сообщение... оно звучало так, будто ты попал в беду.

— Я всегда в беде, — просто отвечает он, затем запихивает печенье в рот и облизывает губы.

Его язык.

Эти губы.

Этот поцелуй.

— Кай, о прошлой ночи и о том, что произошло...

— Да, расслабься, — обрывает он меня. — Я целуюсь почти со всеми, когда напиваюсь.

— Вообще-то я не собиралась ничего говорить о поцелуе, но спасибо за информацию, — говорю я, и он смотрит на меня, не впечатленный. — Я просто хочу убедиться, что ты в порядке... с тем, что случилось с твоим отцом. — Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом. — И чтобы сделать это. — Я обхватываю его талию и быстро обнимаю, чтобы заметить, что он пахнет ванильной глазурью. — Ты выглядел так, будто нуждался в этом вчера вечером, но я не хотела злить твоих родителей, поэтому решила подождать до сегодняшнего дня.

Объятие получилось не таким неловким, как я ожидала, но когда я отступаю, Кай смотрит на меня с открытым ртом.

— Иногда ты ведешь себя странно. — Он выхватывает из упаковки еще одно печенье с насмешливым выражением на лице. — Но самым лучшим образом.

— Мне говорили, — отвечаю я с легкой улыбкой. — Но ты ведь в порядке, правда?

Он кивает, с трудом сглатывая.

— Я в порядке.

Я смотрю на рубец на его щеке.

— Обещаешь?

Его пальцы скользят по щеке, и он морщится.

— Обещаю.

Потом он поворачивается ко мне спиной и, не говоря больше ни слова, бежит вверх по лестнице.

Я не уверена, что с ним все в порядке, но не знаю, что еще делать, кроме как присматривать за ним.

Возвращаюсь на кухню, чувствуя себя подавленной.

К тому времени, как я вхожу, Кайлер уже все прибрал, надел куртку и ботинки, и готов к выходу.

— Все в порядке? — спрашивает он, забирая ключи от машины со стойки.

Я киваю.

— Да, в порядке.

За последние десять минут я уже второй раз солгала. Но кому именно я лгу, я не уверена.

Глава 19

К тому времени, как мы подъезжаем к дому бабушки Стефи, она уже наполовину закончила печь печенье. Я читаю ей строгую лекцию за то, что она не дождалась нас, но она говорит мне, что ей не нужны мои отстойные кулинарные навыки, чтобы испортить ее печенье, и чтобы я посидела в гостиной, пока она работает в своей Волшебной Пекарне.

— Она забавная, — говорит Кайлер, когда мы устраиваемся на диване в гостиной.

— Да, она довольно забавная. — Я ерзаю на диване, чертовски нервничая от того, как близко он сидит рядом со мной.

— Ты часто улыбаешься рядом с ней, — замечает он, кладя руку на спинку позади меня.

— Разве я не улыбаюсь, когда не рядом с ней? — Ты замечаешь, что я этого не делаю?

— Я пару раз видел, как ты улыбаешься, — говорит он. — Но это редкость.

— Может быть, это потому, что ты не часто оказываешься рядом со мной, — отвечаю я, пожимая плечами. — Вообще-то я стараюсь быть счастливым человеком, даже когда дела идут очень плохо. И мне действительно легко угодить. Дай мне печенье и комикс, и я буду как обдолбаный единорог, нюхающий радугу.

— Единорог, нюхающий радугу? — Он приподнимает бровь.

Я пожимаю плечами, ковыряясь в ногтях.

— Что? Единороги безумно счастливы, когда нюхают радугу.

Он хихикает.

— Забавно. Я не знал, что единороги существуют и что они нюхают радугу.

— О, они определенно реальны, — шучу я. — Я не уверена, что часть про радугу правдива, но мне нравится думать, что это так, потому что я просто потрясающая.

— Так оно и есть. — Он нежно дергает меня за прядь волос Бог знает по какой причине. — Помнишь, как ты ходила в школу в плаще?

Я делаю гримасу.

— Да, я помню. Но не суди меня. Мне было лет десять, и я переживала ту фазу, когда хотела стать волшебницей.

— Нет, я вовсе не осуждаю тебя, — быстро говорит он. — Я всегда считал, что это здорово, что тебе так комфортно быть самой собой. — Я бросаю взгляд на свой стильный наряд, и он поспешно добавляет: — Мне нравится твой новый имидж. Я не вру. Ты по-прежнему ты и все такое. И я вижу, что ты в ладах со своим внутреннем «я». — Он бессвязно бормочет и нервничает, а я едва успеваю за его словами. Наконец он делает глубокий вдох и качает головой. — Я не знаю, в чем моя проблема. Ты полностью выбила меня из колеи.

Что за игру он ведет?

Он убирает руку со спинки дивана и проводит пальцами по волосам.

— Ты просто заставляешь меня нервничать.

Я чуть не лопаюсь от смеха. Я заставляю Кайлера нервничать?

— Ты это серьезно?

Он кивает, опуская руку на колени.

— Обычно я лучше разбираюсь в людях, но с тобой... я понятия не имею, о чем ты думаешь. — Он делает паузу, как будто ждет, что я ему что-то скажу.

Я отрицательно качаю головой.

— Я ни за что не расскажу тебе, что здесь происходит. — Я постукиваю пальцем по виску. — Если я это сделаю, ты сразу выбежишь за дверь.

— Сомневаюсь, — Он выпрямляется и поворачивается ко мне лицом. — Но как насчет того, чтобы попробовать и посмотреть? Скажи мне, о чем ты думаешь, и мы посмотрим, испугает ли это меня настолько, что я убегу.

— Это похоже на игру, которую я проиграю, несмотря ни на что, потому что либо ты уйдешь, либо останешься здесь и будешь думать, что я сошла с ума.

— Ладно, а как насчет этого? Скажи мне только одну вещь, и я не подумаю, что ты сошла с ума, и останусь.

— Как ты можешь это предсказывать? — весело спрашиваю я. — Ты что, в тайне экстрасенс?

— Я нет, но вот моя тетя…, — говорит он со всей серьезностью.

— Неужели? Это безумно круто. Она, типа, предсказывает тебе судьбу и все такое? Ты знаешь, когда умрешь?

Он отрицательно качает головой.

— Нет. Я больше ничего тебе не скажу, пока ты не расскажешь мне что-нибудь о себе.

Я слишком драматично вздыхаю.

— Хорошо, но не говори, что я тебя не предупреждала, — я поджимаю губы, думая, что я могу сказать ему о себе, чтобы он не подумал, что я сумасшедшая. Все мои интересы странные, и я не думаю, что он поймет мою одержимость зомби. Может быть, я могла бы рассказать ему о некоторых вещах, которые делала этим летом, например, о танцах в клубе или поцелуях с Найлом...

О Боже, зачем я это говорю?

— Этим летом я купалась нагишом в бассейне. — Я хлопаю себя ладонью по губам. Черт возьми. Из всех вещей именно этим я решила поделиться?

— Что ты сделала? — Из кухни на меня в шоке смотрит бабушка Стефи.

— Мы не были полностью голыми, — говорю я ей, мысленно проклиная себя. Я так хорошо справлялась, слегка флиртовала, говорила забавные вещи, а потом мой сумасшедший нрав решил сделать грандиозное появление.

Она показывает на меня ложкой, которую держит.

— Мы поговорим об этом позже. — Она возвращается к своей стряпне, оставляя меня сидеть здесь и краснеть от стыда.

— Ты действительно это сделала? — спрашивает Кайлер, стараясь не улыбаться.

— Я не хотела говорить этого вслух. Я иногда делаю такие вещи. Говорю, не думая. — Откидываюсь на спинку дивана. — Но да, Индиго — моя кузина — и я купались в нижнем белье, когда были в Шотландии. Это была скорее ее идея, чем моя. Она очень старалась сделать так, чтобы у нас была куча сумасшедших впечатлений.

— Похоже, именно это ты и делала. — Он игриво ударяет коленом о мою ногу. — Может быть, когда-нибудь ты расскажешь мне еще что-нибудь безумное.

Я сдерживаю улыбку.

— Может быть, когда-нибудь, если повезет.

Он ухмыляется, полностью отмечая мой кокетливый тон.

— Может, когда ты придешь посмотреть мою игру, мы сходим куда-нибудь поесть. Устроим небольшую вечеринку для двоих или что-то в этом роде.

Ладно, он определенно приглашает меня на свидание. У меня кружится голова, но потом я начинаю колебаться. Не знаю почему, но в этот момент я думаю о Кае и вечеринке, на которую мы ходили. Нам было так весело. Веселее, чем когда-либо. Будет ли мне также весело с Кайлером? Я никогда не узнаю, пока не схожу. Кроме того, встречаться с Кайлером было моей мечтой практически с незапамятных времен. Этим я обязана себе восьмилетней. И разговаривать с ним сегодня было так легко.

— Звучит весело, — говорю я. — И думаю, что у этого есть сумасшедший приключенческий потенциал.

— Я тоже так думаю. — Он бросает взгляд на часы. — Тебе придется возглавить наше маленькое приключение. Я не очень хорош в импульсивных поступках.

— Я что-нибудь придумаю, — обещаю я ему, когда он снова смотрит на часы. Неужели я ему до смерти надоела?

— Я все еще не могу поверить, что ты ездила в Шотландию, — говорит он, глядя на меня с благоговением. — Я знал, что ты уехала куда-то на лето, но не знал, что это будет Шотландия.

Интересно, где, по его мнению, я была этим летом? Неужели он купился на эту историю с психушкой от Ханны?

— Как ты думаешь, куда именно я ездила этим летом? Мне просто любопытно.

— Я знал, что ты уехала с бабушкой, но Кай никогда не говорил, куда именно. — Он замолкает, кажется, в замешательстве. — Тебя беспокоят слухи Ханны и история с психушкой? Потому что, ты должна знать, никто в это не поверил.

Я прижимаю подушку к груди.

— А почему нет?

— Кай сказал всем, что это неправда. — Он внимательно изучает выражение моего лица. — Ты этого не знала?

— Нет, не знала. Он ничего мне об этом не говорил, — мои мысли возвращаются к Каю.

Почему он мне ничего не сказал? Хотела бы я знать, чтобы хотя бы поблагодарить его.

Боже, я должна поблагодарить его за многое.

— Ладно, я новичок в этом деле, так что ты можешь точно сказать мне, если я буду груб, — говорит он с намеком на раскаяние в голосе. — Но через пять минут начнется игра, и я...

Я смеюсь, обрывая его.

— Кайлер, ты можешь включить игру. Все хорошо.

— Ты уверена?

— Да. — Я просто рада, что теперь знаю, из-за чего была вся эта проверка часов.

Включаю телевизор, и его внимание мгновенно переключается на экран. Я думаю о том, чтобы послать Каю сообщение и поблагодарить его, но сообщение не кажется мне правильным решением.

Нет, это должно быть лично.

В конце концов, воздух наполняется ароматом свежеиспеченного, тающего-во-рту печенья. Я уже начала подумывать о том, чтобы встать и пойти на кухню, гадая, не покажется ли это невежливым, когда Кайлер поворачивается ко мне.

— Хочешь, я объясню тебе правила? — спрашивает Кайлер, когда начинается реклама. — Если ты собираешься посмотреть, как я играю, тебе, наверное, следует знать, что происходит. Так ты сможешь подбодрить меня, когда я надеру кому-нибудь задницу. — Он подмигивает мне. — Я часто надираю задницы.

— Держу пари, что так и есть, — говорю я ему, улыбаясь. — Ты можешь попытаться объяснить мне правила, но я хочу предупредить тебя, что обычно я не очень быстро схватываю вещи, если я не участвую в этом. — На его щеке появляется ямочка, и мой пульс учащается. — Но я попытаюсь понять.

В его глазах появляется возбуждение, как будто он в предвкушении.

Этот взгляд заразителен и меня тоже возбуждает, даже если мы будем говорить о футболе.

Он снова поворачивается к телевизору, откидывается на диван и снова кладет руку на спинку.

— Хорошо, а что ты знаешь о футболе?

— Немного. — Я очень рада, что он играет с моими волосами. Мне кажется, он делает это на автомате. — Мой отец иногда смотрит его, но он не в восторге от того, если я оказываюсь рядом с ним в это время.

— Но ты же занимаешься спортом, верно?

— С этим все в порядке. Но футбол всегда казался мне скучным, — я бросаю на него извиняющийся взгляд. — Прости.

— Все в порядке. Я не из тех парней, которые думают, что игра — это все. Тебе не обязательно она должна нравиться. Но я хочу попытаться сделать так, чтобы тебе это нравилось настолько, чтобы ты не сходила с ума от скуки, когда смотришь мою игру, хорошо? — спрашивает он, и я киваю.

Он улыбается и погружается в объяснения о игре, бормоча о падениях, защите и нападении, голах, штрафных. К тому времени, как он замедляет ход, мой мозг уже на пределе.

— Ничего страшного, если ты сначала не поймешь всего, — говорит он, заметив безумный, дикий взгляд, которым я, вероятно, потрясена.

— Хорошо, потому что я определенно ничего не понимаю. — Я смотрю на экран телевизора. — Вроде я понимаю суть, но есть так много правил, и так много парней просто бегают по полю.

— Наверное, я тебе до смерти надоел, да? — Он меняет позу, садится прямо и опускает руку на колени. — У меня есть идея. Как насчет того, чтобы за каждое правило, которое я тебе скажу, ты должна рассказать мне одну вещь о комиксах и супергероях.

— Ты знаешь, что я увлекаюсь этим?

Он кивает.

— Я видел в школе твои рисунки. Они довольно хороши.

Я обдумываю его предложение.

— Ладно, Кайлер, мы заключили сделку.

Час спустя он уходит со свежеиспеченным печеньем и головой, набитой знаниями о сверхспособностях. Мне кажется, что я плыву по облакам и прыгаю по радуге, даже если моя голова болит от футбольных фактов.

В ту же секунду, как дверь закрывается, я драматично падаю на пол.

— Что, черт возьми, только что произошло? — говорю я, закидывая руку за голову. — Я что, серьезно потратила больше часа на разговоры с Кайлером о футболе и умственных навыках джедаев?

Бабушка Стефи смеется надо мной и начинает складывать грязные миски в раковину.

— Здорово быть молодым и влюбленным. Я совсем забыла, как глупа может быть любовь.

— Я не влюблена в Кайлера. Я просто... — Я приподнимаюсь на локтях. — Ты ведь слышала его, верно? Мне ведь не приснилось то, что только что произошло, не так ли? Потому что я давно мечтала о том, как он пригласит меня на свидание. Ну, до недавнего времени. В последнее время мои сны были полны беспокойства о том, что я никогда не найду свою маму.

— Ты не спишь. Это точно. — Она хватает кухонное полотенце и швыряет мне в лицо. — А теперь тащи сюда свою задницу и помоги мне убрать этот беспорядок.

Я поднимаюсь с пола и убираю муку и сахар в кладовку.

— Могу я задать тебе вопрос?

— Изабелла Андерс, ты должна перестать задавать этот вопрос, прежде чем задавать его, — ворчит она, убирая коробку с яйцами обратно в холодильник.

— Извини, но я хотела подготовить тебя к тому, о чем собираюсь спросить.

Она замолкает, на ее лице появляется беспокойство.

— В чем дело?

Я вздыхаю и рассказываю ей о фотографии и свидетельстве о рождении, опуская подробности того, что мы с Каем сделали с этим свидетельством.

— По-моему, я просила тебя оставить это дело в покое и позволить мне разобраться. Это было не очень хорошей идеей, — говорит она, когда я заканчиваю.

— Я не могу просто сидеть и гадать, что происходит. — Я опускаюсь на рядом стоящий стул. — Это сводит меня с ума, ведь я не знаю, что случилось, где она, кто она. Я чувствую, что больше не знаю, кто я. Как будто я всего лишь человек, плывущий по миру, потерянный, без семьи. И я больше не хочу плавать.

Она садится на барный стул рядом со мной.

— Дорогая, я знаю, что сейчас это сбивает с толку, но дай мне немного времени, чтобы вытянуть историю из твоего отца. Я знаю, что это происходит не так быстро, как тебе хотелось бы, но я действительно верю, что в конце концов он сломается и скажет нам, если я достаточно надавлю на него.

Я смотрю на свое забинтованное колено, вспоминая последний раз, когда она пыталась его к этому подтолкнуть.

— Ты действительно думаешь, что сможешь заставить его рассказать?

Она нерешительно кивает.

— В конце концов, да.

Я хочу верить ей — действительно хочу, — но я слышала, как эти двое кричали друг на друга по телефону в течение последних двух недель, и мой отец, кажется, совершенно не хочет, чтобы кто-нибудь рассказывал мне что-нибудь о моей маме.

— У тебя есть эта фотография? — спрашивает она, вытирая руки кухонным полотенцем.

Я достаю из кармана фотографию и протягиваю ей.

Слабая улыбка появляется на ее губах.

— Ты очень похожа на нее.

— Ты когда-нибудь видела ее раньше?

Она отрицательно качает головой.

— Мне очень жаль. Я действительно беспокоюсь. Я бы хотела, чтобы тебе не пришлось проходить через это.

— Это не твоя вина. — Я смахиваю слезы, встаю и начинаю подметать кухонный пол.

Но один вопрос застрял у меня в голове. Как моему отцу удалось сохранить мою маму в таком секрете?

— Иза, перестань подметать. Последнее, что тебе сейчас следует делать, — это убираться. — Она встает и берет со стола свою сумочку. — Почему бы нам не пойти куда-нибудь поужинать? Мы можем пойти в ту закусочную, которую ты любишь, и я даже позволю тебе сначала заказать десерт.

— Звучит неплохо. — Я улыбаюсь, чтобы она расслабилась, но в глубине души я знаю, что даже сладкое не вылечит дыру, образовавшуюся в центре моего сердца.

Единственное, что может все исправить, это чтобы моя настоящая мама нашлась.

Глава 20

Дерьмо официально случается. Потому что в воскресенье утром, когда я возвращаюсь домой от бабушки, Линн там. И она одна.

— А где папа? — спрашиваю я, входя в кухню, которая все еще разгромлена после вечеринки Ханны, устроенной прошлой ночью.

— Ему нужно было срочно уехать во Флориду по работе, — отвечает она, разбирая почту на стойке, заваленной пивными банками и пластиковыми стаканчиками.

Мои мышцы сжимаются в узлы, когда я вспоминаю, как дерьмово она обошлась со мной в последний раз, когда отец уезжал в командировку.

— И как долго его не будет?

— Неделю или около того. — Она кладет почту и смотрит на меня так, что у меня по спине пробегает холодок. — И мне строго-настрого приказано следить, чтобы ты занималась домашними делами, пока его нет.

— Моя комната и ванная уже чистые, — говорю я, надеясь, что подруги Ханны не разгромили и эти комнаты.

— Это мило, но я говорила о твоих новых, дополнительных обязанностях. — Ее улыбка становится шире, когда взгляд скользит по кухне.

— Но не я заварила эту кашу, — говорю я, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, потому что потеря хладнокровия только усугубит ситуацию. — Меня здесь даже не было.

— Но откуда мне знать наверняка? — Она хватается за ручку чемодана и тащит его за собой, направляясь к двери. — Для меня очевидно, что именно ты устроила вечеринку. Ханна слишком порядочная девушка. А теперь поторопись и приведи это место в порядок, чтобы я могла дать тебе список дел.

Я хватаюсь за край прилавка и сдерживаю поток ругательств, рвущийся из горла.

Это будет чертовски длинная неделя.

В течение следующих полутора недель я играю роль Изабеллы Вонючки, убираясь и примерив на себя роль горничной для моей мамы и Ханны. Я думала, что папа уже вернется, но каждый раз, когда я спрашиваю Линн о том, когда он приедет домой, она только пожимает плечами и говорит:

— Как только, так сразу. А теперь за работу.

Пару раз я пытаюсь дозвониться до отца, но мои звонки идут прямо на голосовую почту. Я пробую отправить сообщение и электронную почту, но не получаю ответа. К тому времени, как наступает пятница, проходит уже две недели с тех пор, как я видела своего отца или слышала о нем, и я начинаю серьезно беспокоиться, что, возможно, Линн убила его во время их отсутствия и сбросила его тело в океан.

— Я уверен, что он в порядке, — говорит Кай, когда я выражаю ему свое беспокойство во время третьего урока. — Я знаю, что Линн — та еще стерва, но не думаю, что она может кого-то убить. — Он одаривает меня дразнящей улыбкой, пытаясь поднять настроение. — Это было бы слишком грязно для нее, и она не рискнула бы запачкать кровью свою одежду.

— Надеюсь, ты прав. — Я добавляю затенение к рисунку, над которым работаю, вместо того чтобы выполнять задание по математике.

В последнее время мы с Каем почти не общались, в основном потому, что я была слишком занята уборкой дома и готовкой для Линн и Ханны. То же самое и с Кайлером, но у нас назначено свидание на завтра. А вот смогу ли я выйти из дома, чтобы пойти на него — совершенно другой вопрос.

Что касается Кая и его проблем с родителями, у меня не было возможности расспросить его об этом подробнее, но я не заметила больше никаких отметин на нем или не слышала никаких криков по соседству. Это не значит, что я перестану следить за ним.

А поцелуй... Ну, так или иначе, мы оба негласно договорились никогда больше не упоминать об этом. Хотя иногда я думаю об этом. Так же, как я думаю о Кайлере.

Я очень, очень запутавшаяся девушка.

— Я всегда прав, — шутит Кай, протягивая руку через ряд, чтобы поправить мои волосы карандашом. — Тебе уже следовало бы это знать.

— Кай и Иза, потише, — предупреждает мистер Марелли со своего стола.

Половина класса оборачивается и смотрит на нас. Хотя пристальных взглядов поубавилось, я все еще не завела настоящих друзей. У меня есть несколько учеников, с которыми я общаюсь во время занятий, благодаря Каю и той вечеринке, где он познакомил меня с ними.

Кай закатывает глаза, но снова утыкается лицом в стол и начинает писать ответы на листе задания. Я снова работаю над своим эскизом, рисуя свою супергеройскую версию.

— Тебе нужен помощник, — шепчет Кай, наклоняясь на стуле, чтобы посмотреть на мою работу.

— Обычно у меня есть один, — шепчу я в ответ, рисуя угловую линию. — Но я думала, что пойду на это задание одна.

— Ни в коем случае. Я хочу присоединиться. — Он делает надутые губы, ресницы трепещут. — Да ладно тебе. Сделай меня своим помощником.

Ухмыляясь, я прижимаю карандаш к бумаге и уступаю его просьбе.

Он улыбается, откидываясь на спинку стула и закидывая руки за голову.

— Видишь? Это действительно работает на тебе.

Моя улыбка растет, когда я заканчиваю рисунок, а затем поднимаю его, чтобы он увидел.

— Почему у меня такая большая голова? — удивляется он, поднося кончик карандаша к губе.

— Она и должна быть большой, — объясняю я, — чтобы соответствовать твоему имени супергероя.

— Это какому интересно?

— Эгомен

— Иза, давай, — скулит он. — Я знаю, что ты можешь придумать и получше.

— Эгомен кажется вполне подходящим.

— Хорошо, но если я Эгоист, то ты Тщеславная Девушка, а наш криптонит — это зеркала, потому что мы слишком долго смотрим в них.

Я тихонько хихикаю.

— Я не тщеславна.

— И у меня нет раздутого эго, — настаивает он. — Но эй, ты же сама хотела сыграть в эту игру.

— Игру, в которой я должна выиграть. — Я закатываю глаза к потолку.

Он повторяет мой трюк.

— В твоих мечтах.

— Иза и Кай, это ваше последнее предупреждение, — настаивает мистер Марелли, хмуро глядя на нас.

Мы оба замолкаем, пока Кай не говорит:

— Но что он может сделать? Его угроза кажется такой зловещей, но он не закончил ее.

Я давлюсь смехом, и Кай ухмыляется. К несчастью для нас, мистер Марелли не считает это таким уж смешным и заставляет Кая пересесть за парту в передней части класса. Я провожу остаток урока, работая над заданием и страшась обеда, так как все еще провожу его, сидя в одиночестве в кафетерии.

Когда раздается звонок, я медленно убираю свои вещи, чтобы убить время.

— Что ты делаешь в обед? — спрашивает Кай, идя по проходу к моему столу.

— То, что и всегда делаю. — я перекидываю рюкзак через плечо. — Иду в кафетерий и обедаю.

— Фу, ты ешь в кафетерии? — Он корчит рожу типа «Меня сейчас стошнит».

— Это единственное место, где можно поесть, потому что у меня нет машины.

— У меня сегодня тоже нет машины. Мне пришлось одолжить ее Кайлеру, потому что он работает в магазине, — Он хмурится, как будто только что осознал это.

— Ты всегда можешь поесть со мной, — предлагаю я. — В кафетерии.

Выражение его лица искажается от отвращения.

— Я ни за что не стану есть эту еду. — Он смотрит на часы, потом на дверь. — Да ладно тебе. У меня есть идея.

Я следую за ним в оживленный коридор, где он находит девушку по имени Марла, которая, по-моему, младше нас и у которой есть машина. Используя трепет ресниц, он мило уговаривает ее подвезти нас до Саннивейл Бургер Драйв-Ин, хотя она, кажется, не слишком взволнована тем, что я иду в комплекте.

Большую часть пути я провожу на заднем сиденье, слушая, как она смеется над всем, что говорит Кай, даже над тем, что совсем не смешно. Когда мы добираемся до закусочной, Кай благодарит ее за то, что подвезла, потом выскакивает и открывает мне дверь.

— Тебя подождать? Подвезти обратно в школу? — спрашивает она, наклоняясь и улыбаясь ему, ее грудь чуть ли не выскакивает из топа.

— Вообще-то мы собираемся прогуляться после того, как поедим. — Кай закрывает дверь за мной.

Надежда в ее глазах исчезает, и мне становится ее жаль.

— Хорошо, хорошо, если тебе когда-нибудь снова понадобится прокатиться, просто дай мне знать. — С этими словами она свирепо смотрит на меня, прежде чем нажать на рычаг переключения передач и выехать на проезжую часть.

— Кажется, я тебе помешала, — говорю я Каю, когда мы направляемся к входной двери. — Ты видел, каким ненавидящим взглядом она на меня посмотрела?

Кай притворяется слепым.

— Я ничего не заметил.

— Ты лжец. — Я щиплю его за бок.

Он смеется, открывает дверь и пропускает меня вперед.

— Ты такая жестокая.

— Просто признайся, — говорю я, подходя к стойке. — Ты просто использовал ее.

— Я прямо сказал ей, что нас нужно подвезти. — Он изучает меню над кассой. — Она все это время знала, что я собираюсь пообедать с тобой. Она позволила себя использовать.

Я решаю оставить это, потому что умираю от желания спросить что-нибудь еще.

— Почему ты решил пообедать со мной? Раньше такого не случалось.

— Обычно у меня есть дела за обедом. — Он не сводит глаз с меню. — Но так как сегодня у меня нет машины, это дело отложено до завтра.

— Какого рода дела?

— Просто дела.

С тех пор как я прочитала сообщение от Ти, я очень беспокоилась о нем. Я все ждала, когда он появится в школе с синяками или сломанными костями, но пока он выглядит нормально. Тем не менее, мне интересно, что именно он задолжал этому парню Ти, что привело к таким угрозам.

— Но ты ведь в порядке, правда?

— Я всегда в порядке, — говорит он, не глядя на меня.

Кажется, я ему не верю.

Пообедав, мы выходим из закусочной и идем по тротуару, но не в сторону нашей школы.

— Куда мы идем? — спрашиваю я и отпиваю через соломинку свой коктейль.

Он подмигивает мне и кладет в рот жареную картошку.

— Это сюрприз.

Я надвигаю на глаза солнцезащитные очки-авиаторы, чтобы заслониться от слепящего солнечного света.

— Но мы ведь не опоздаем на урок, правда?

— Мы можем опоздать на несколько минут. — Он тоже надевает темные очки. — Но я обещаю, что оно того стоит.

Он ускоряет шаг, и я догоняю его, когда он поворачивает направо и оказывается в парке. В тот момент, когда он бежит к небольшой поляне, я знаю, куда он идет, и это заставляет меня улыбаться.

Я бегу за ним, когда он приближается к нашему дереву, спрятанному рядом с шаткими старыми качелями. Когда мы подходим к нему, Кай ныряет внутрь, и я следую за ним. Но так как мы стали выше, чем были раньше, то попасть туда нам обоим становится сложной задачей. В итоге мы сидим бок о бок, высунув ноги наружу.

— Я скучаю по этому месту, — заявляю я, снимая обертку с гамбургера. — Здесь так тихо и спокойно.

— Вообще-то я удивлен, что они еще не срубили дерево, — говорит он, вытаскивая свой бургер из пакета. — Они уже срубили целую тонну.

Я убираю соленые огурцы и откусываю от гамбургера.

— Может быть, дерево все еще здесь, потому что они знают, что оно волшебное.

Кай посмеивается надо мной, жуя свою еду.

— Может быть, но я сомневаюсь.

— Никогда не знаешь наверняка — Я краду у него картошку и кладу в рот. — Оно может быть волшебным.

Его лицо напрягается.

— Я больше не верю в магию, поэтому не могу с тобой согласиться.

Резкость в его тоне заставляет мое беспокойство о его благополучии возрасти примерно на пятьдесят тысяч пунктов.

— Кай, я знаю, ты не хочешь говорить об этом — ты ясно дал это понять, — но просто пообещай мне, что все будет хорошо. Что угроза, о которой этот парень Ти упоминал, на самом деле не произойдет.

Он смотрит вдаль, жуя свою еду.

— Со мной все будет в порядке.

— Обещаешь?

Он смотрит на меня горящими глазами.

— Иза, тебе не нужно беспокоиться обо мне. Я сам могу о себе позаботиться.

— Я знаю, что мне не следует так волноваться, — говорю я немного взволнованно. — Но ничего не могу поделать.

— Почему? — удивляется он, все еще не сводя с меня напряженного взгляда.

Я с трудом сглатываю. Я еще не поблагодарила его за то, что он сказал всем, что слухи Ханны были ложными, и мне кажется, что сейчас самое подходящее время.

— Кай, я хочу поблагодарить тебя.

— Да? За что? — Кажется, он действительно отвлекся.

— За то, что сказал всем правду, что я не провела лето в психиатрической лечебнице.

— Ты узнала об этом?

Я киваю.

— Я хотела поблагодарить тебя, но хотела убедиться, что это произойдет, когда мы останемся одни, чтобы я могла сказать, как много это значит для меня. Никто никогда не делал для меня ничего подобного.

— В этом нет ничего сложного.

Я не уверена, говорит ли он со мной или сам с собой, но он, кажется, чрезвычайно очарован моими губами.

Срань господня, он опять меня поцелует?

Срань господня, неужели я хочу, чтобы он снова меня поцеловал?

И мы оба трезвые?

Трезвость — не оправдание. Трезвость означает, что мы оба этого хотим.

Прежде чем я успеваю решить, что мне делать, качели снаружи издают скребущий ухо скрип, и мы с Каем вздрагиваем.

— Боже, кажется, у меня только что лопнула барабанная перепонка, — Он прижимает палец к уху и двигает челюстью взад-вперед.

Я освобождаю задержанный вдох, облегченно вздохнув, что шум нарушил напряженный момент. Честно говоря, я не знаю, что бы я сделала, если бы Кай поцеловал меня, когда мы были трезвыми. Часть меня жаждет почувствовать вкус его мягких губ и взрыв, который я ощущала при этом внутри, в то время как другая часть меня не может не думать о Кайлере. А это значит, что я не должна целовать Кая.

Мне нужно понять, чего я хочу.

— Нам, наверное, пора идти, — говорит Кай, — если мы хотим вернуться вовремя.

— Да, наверное, стоит. — Я вылезаю из дерева, прихватив с собой мусор.

Дорога обратно в школу проходит в тишине. Я хочу нарушить молчание, потому что оно сводит меня с ума и заставляет немного грустить — у нас с Каем никогда не бывает неловкого молчания. Но я не знаю, что ему сказать, так как мне немного непонятно, почему он кажется таким сдержанным. Это из-за поцелуя? Или что-то еще?

— Итак, завтра я иду на вечеринку, — говорит он мне, когда мы поворачиваем и идем по дорожке, ведущей к входным дверям школы. — Я подумал, что если ты хочешь, то можешь пойти со мной.

— Это звучит весело, и я действительно хотела бы пойти. — И это действительно так. Мне жаль, что я не могу пойти с ним. — Но... но я уже обещала Кайлеру, что приду на его игру.

— О, ну ладно. — Кай выглядит таким же озадаченным, как и я.

Я тереблю свободную нитку на подоле платья, и между нами снова возникает неловкое молчание. Я ненавижу это. Я хочу вернуться к нашим игривым разговорам.

— Может быть, если все закончится рано, я смогу встретиться с тобой, — говорю я.

— Да, может быть, — Его лоб морщится, когда он открывает дверь. — Ты поедешь с ним? Или встретишься с ним там?

— Он сказал, что я могу поехать с ним... А что?

Он пожимает плечами, придерживая для меня дверь.

— Просто интересно, свидание это или нет. — Он присоединяется ко мне в коридоре, отпуская дверь. — Похоже на свидание, если он за тобой заедет. — Он замолкает, достает телефон, смотрит на экран и кусает нижнюю губу. — Мне нужно идти. Увидимся позже, хорошо? — С этими словами он шагает по коридору.

Я смотрю ему вслед, пока он не исчезает за углом, а затем направляюсь к своему шкафчику, мой разум плавает в море смятения, где ничто не имеет смысла, даже я сама, что, к сожалению, становится моим девизом по жизни.

Я так усердно работала, чтобы заново найти себя, пока была в поездке, но я начинаю понимать, что преображение было исключительно внешним. Хотя внешне я кажусь собранной, я все так же опустошена и потеряна, как и тогда, когда уезжала.

И может быть, даже больше.

Глава 21

Провожу остаток дня, переживая из-за того, как расстроен был Кай, когда уходил, но в ту же секунду, как я вхожу в свой дом, мои тревоги за Кая вылетают прямо в окно.

Папа сидит за кухонным столом, пьет кофе и о чем-то разговаривает с Линн, читая какую-то бумагу.

— Папа, ты дома, — облегченно выдыхаю я, желая встать на колени и поцеловать землю. Да! Мне больше не нужно делать работу по дому для Линн и Ханны.

Но когда он смотрит на меня, мой восторг испаряется, как газировка.

— Нам нужно поговорить.

— Что значит «нам»? — спрашиваю я. — Тебе и мне, или... — Я бросаю взгляд на Линн.

Она ерзает на стуле и мило улыбается.

— Твой отец, я и ты, все будем говорить, — она выдвигает стул и похлопывает по сиденью.

Я нерешительно подхожу к столу, бросаю сумку на пол и сажусь на самый дальний от Линн стул.

Ее глаза сужаются до щелочек, но она берет себя в руки и тянется к сахарнице, стоящей посреди стола.

— Твой отец и я очень беспокоимся о тебе, Иза, — она зачерпывает ложку сахара и добавляет его в свой кофе. — С тех пор как ты отправилась в ту поездку, ты ведешь себя как совершенно другой человек.

— Ты хотела, чтобы я поехала в ту поездку, — спокойно напоминаю я ей.

С ее губ срывается пронзительный смех.

— Я никогда не соглашалась, что ты можешь отправиться в это путешествие. Я думала, что ты собираешься провести лето у бабушки, устроиться на работу и зарабатывать, чтобы нам больше не приходилось тратить на тебя столько денег.

Мои пальцы скручиваются внутрь, и я сжимаю руки в кулаки.

— Я плачу за большую часть своих вещей. — И это правда. Большинство моих карандашей, блокнотов и одежды — это деньги, которые я заработала, работая на полставки здесь и там, и деньги, которые давал мне дедушка.

— Перестань врать. — Она помешивает свой кофе, сидя на стуле с идеальной осанкой, пытаясь казаться спокойной, идеальной женщиной, которой она не является. — В последнее время ты слишком много этим занимаешься.

— Я ни в чем не лгала, — говорю я, стараясь держать себя в руках.

Она постукивает ложкой о край чашки, прежде чем положить ее на стол.

— Может быть, ложь — не то слово. Но у тебя были секреты от нас.

Я перебираю свои мысли, пытаясь понять, о каком секрете она говорит.

— Я говорю о том, что ты все время шпионишь, — говорит она. — Последние две недели ты каждый раз, когда нас с отцом не было дома, обыскивала все вокруг.

Я бросаю взгляд на бумагу, которую просматривал мой отец, когда я вошла. Похоже на квитанцию из отеля в Виргинии, но это не имеет никакого смысла, так как он должен был быть во Флориде.

— Откуда ты знаешь, что я что-то искала?

Папа, должно быть, заметил, что я смотрю на него, потому что складывает бумагу и засовывает ее в портфель.

— У меня есть свои способы узнать, чем ты занимаешься, — ледяной взгляд Линн предупреждает меня, что на меня надвигается буря, и я не смогу уйти с ее пути. — Но это не имеет значения. Важно лишь то, что ты нашла то, что искала.

— Я не нашла. — У меня такое чувство, будто я иду в ловушку. — Ханна оставила его на моей кровати, но я думаю, ты уже знаешь это, не так ли?

— Изабелла, перестань врать! — Мой отец внезапно взрывается, ударяя кулаком по столу.

Я подпрыгиваю, сердце колотится в груди.

— Папа, я…

— Не смей оправдываться! — Он обрывает меня, тыча дрожащим пальцем в мою сторону. — Ты не имела права искать свое свидетельство о рождении. Никакого права.

— Я имею на это право. — Я сдерживаю слезы, отказываясь плакать перед ними. — Это мое свидетельство о рождении. А когда через несколько месяцев мне исполнится восемнадцать, тебе все равно придется отдать его мне.

Его лицо краснеет от гнева.

— Ты даже не знаешь, во что ввязываешься. Только потому, что ты узнала о ней, — он вздрагивает, бросая панический взгляд в сторону Линн, — ты думаешь, что все понимаешь.

— Что я понимаю, так это то, что мне лгали в течение многих лет. Что люди, которых я всегда считала своей семьей, не такие. Что это место, — я машу рукой по кухне, — не всегда было моим домом. Что все эти проклятые годы, которые я провела здесь, чувствуя себя гребаным изгоем, можно было бы избежать, если бы ты просто позволил бабушке вырастить меня, а не привел в семью, которая меня ненавидит! — К тому времени, как я заканчиваю, я уже жадно дышу, но мне так хорошо, когда я это делаю.

Вена на лбу моего отца вздувается, когда он скользит рукой по столу и сжимает мою руку.

— Ты никогда больше не будешь так со мной разговаривать. Ты поняла? Я не позволю тебе превратиться в твою мать. Я не позволю тебе превратиться в ту мерзкую женщину, которая разрушила мою жизнь.

Его пальцы так сильно впиваются в мою руку, что я почти уверена, что у меня останутся синяки.

— С этого момента ты будешь делать все, что мы с Линн тебе скажем, — Он отпускает меня и отодвигается от стола. — А что касается спора, то она твоя мать. — Он смотрит на Линн, прежде чем выйти из кухни.

— А что, по-твоему, должно было случиться? — говорит Линн, пока я пытаюсь набрать кислород в легкие. — Что он скажет тебе, что сожалеет и что в глубине души действительно любит твою мать? — Она закатывает глаза, когда я молчу.

— Твоя мать была ужасным человеком, совершала отвратительные поступки, и мы пытались сделать так, чтобы ты не стала такой, как она. — Она отскакивает от стола, смотрит на меня с ненавистью, хватает за руку и поднимает на ноги. — Но из того, что я вижу, ты закончишь так же, как она. Сгниешь в могиле, на которую никто не придет. — Она тащит меня за собой, направляясь к двери. — А теперь ты пойдешь со мной и закрасишь эту ужасную картину, которую нарисовала на стене.

Я едва могу дышать. Едва соображаю. Едва ли я поняла смысл того, что она сказала.

Моя мама — плохой человек?

Она делала ужасные вещи?

Я собираюсь закончить так же, как она?

Она мертва?

Я должна выбраться отсюда.

— Нет! — Кричу я, вырывая руку из ее хватки. — Я не собираюсь закрашивать эту чертову стену. Это моя стена. И мне нравится эта картина.

Она, кажется, не шокирована моей вспышкой. Во всяком случае, она выглядит довольной, как будто получила все, что хотела. — Совсем как твоя мать, — говорит она.

Я толкаю ее, не слишком сильно, но это все равно ее шокирует. Прежде чем она успевает что-то сказать, я выбегаю из кухни и бегу по подъездной дорожке. Я думаю о том, чтобы бежать в город или написать бабушке Стефи или Индиго, чтобы они приехали за мной, но прежде, чем я успеваю это сделать, на углу тротуара появляется Кай.

Он начинает отворачиваться, как только замечает меня, но потом видит слезы в моих глазах и бросается ко мне.

— Что случилось?

Я отрицательно качаю головой.

— Я не могу... — я делаю глубокий вдох. — Я не могу... — я начинаю истерически рыдать, и мои ноги подкашиваются. — Моя мама мертва.

Кай ловит меня прежде, чем я падаю на землю, и прижимает к своей груди. Я отстраняюсь, чувствуя себя идиоткой из-за того, что расклеилась перед ним, но он только прижимает меня ближе и позволяет мне выплакаться в его рубашку.

— Все будет хорошо, — говорит он, проводя рукой вверх и вниз по моей спине. — Обещаю.

Хотела бы я, чтобы он был прав. Я хочу, чтобы все это было дурным сном или чем-то таким, что я могла бы в конце концов пережить. Может быть, когда-нибудь я это сделаю. Может быть, когда-нибудь будет не так больно. Но сейчас боль душит меня гораздо сильнее, чем та скорлупа, в которой я жила раньше, и я не знаю, как заставить ее исчезнуть, и исчезнет ли она когда-нибудь полностью.

Поэтому я делаю единственное, что могу сейчас. Я плачу изо всех сил, выпуская все это наружу, благодарная Каю за то, что он рядом и не дает мне упасть окончательно.

Глава 22

Кай

Я не знаю, как ей помочь. Все, что я знаю, это то, что я хотел бы забрать ее боль.

Я всегда питал слабость к Изе, с седьмого класса, задолго до ее девчачьего преображения. Но я испортил эту дружбу, будучи слабаком и не вступившись за нее перед своими друзьями. Впрочем, я уже давно не такой.

За последний год я пытался снова подружиться с Изой, но каждый раз, когда я открывал рот, она злилась. Она единственная девушка, которая когда-либо отзывалась на мои шутки, которая заботилась обо мне достаточно, чтобы спросить, в порядке ли я, и одна из немногих девушек, которые не пытались использовать меня, чтобы добраться до Кайлера. И меня бесит, что он сейчас пытается с ней встречаться. Он даже не уделял ей времени всего несколько недель назад, и он до сих пор понятия не имеет, что делает Изу такой удивительно отличной от всех остальных.

Боже, чего бы я только не отдал, чтобы снова поцеловать ее, как тогда, на подъездной дорожке, только на этот раз мы оба будем трезвы. Я почти сделал это, когда мы были в дереве, но я струсил, потому что она колебалась. Я знаю, что означает это колебание. Это значит, что она не хотела меня целовать и, скорее всего, думала о Кайлере.

Гребаная история моей жизни.

— Кай, я думаю, моя мама умерла, — шепчет Иза.

Ее лицо все еще прижато к моей груди, и это чертовски больно, потому что я почти уверен, что Ти сломал мне ребро, когда ударил меня сегодня утром. Удар был только началом, если я не смогу найти деньги, которые я ему должен. Точнее должен ему Брэдон. Но каким-то образом я оказался втянут в эту чертову кашу, потому что по глупости поручился за Брэдона, хотя знал, что не должен. И теперь я тот, за кем придет Ти.

— Почему ты думаешь, что она мертва? — Мои пальцы путешествуют вверх и вниз по спине Изы, и мое прикосновение, кажется, успокаивает ее.

— Линн только что сказала мне об этом. — Голос у нее хриплый. — Она сказала, что та была плохим человеком и теперь гниет в своей могиле.

Я отрицательно качаю головой. Чертова Линн. Эта женщина — сука, как и ее мини-дочь-клон.

— Иза, ты же знаешь, что Линн может тебе врать? Она ненадежный источник.

— Да, я знаю. — Она шмыгает носом в мою рубашку. — Но что, если она не лжет? Что, если она говорит правду?

Я думаю о бумагах, которые спрятал в заднем кармане около часа назад, о бумагах, которые дал мне Большой Дуг из всей информации, которую он откопал на маму Изы.

Я хочу рассказать ей все, что знаю, но боюсь, что она полностью развалится на части, если я сделаю это прямо сейчас. Иза — сильная девушка, ей приходилось терпеть все то дерьмо, с которым она сталкивалась дома, но это очень важно. Если я подожду несколько дней, она сможет лучше справиться с новостями, и это может дать мне достаточно времени, чтобы получить дополнительную информацию о том, почему ее мама в тюрьме в Вирджинии. В газетах писали об обвинении в убийстве, но не сообщали всех подробностей. Я еще не купился на эту историю. Если и есть что-то, чему я научился за последние пару месяцев, так это никогда не считать вещи такими, какими они кажутся на первый взгляд.

— Почему у тебя все время напрягаются мышцы живота? — спрашивает она, отстраняясь, чтобы посмотреть на меня. Ее глаза опухли, и она выглядит как енот, но она все еще выглядит красивой. — Я слишком крепко тебя обнимаю?

Я фыркаю от смеха.

— Да, твои крошечные ручонки взяли меня в железный захват.

Это заставляет ее улыбнуться, но затем она мгновенно хмурится, когда ее глаза снова поднимаются.

— Эй, у меня есть идея. — Я обнимаю ее за плечи и веду к дому. — Как насчет того, чтобы зайти внутрь, найти тебе шоколад и посмотреть «Зомбиленд»? — Я знаю, что она не откажется, потому что сладкое и зомби — ключ к ее сердцу.

— Спасибо, Кай, ты такой хороший друг, — говорит она, вытирая глаза рукавом. — Серьезно, не знаю, что бы я без тебя делала.

Моя губа дергается от упоминания о друге, но я напоминаю себе, что это к лучшему, по крайней мере, пока я не разберусь с этим дерьмом с Ти, потому что последнее, что я хочу сделать, это втянуть ее в эту ситуацию. После этого, однако, все запреты отменяются. Тот поцелуй все равно случится, но когда она будет готова.

Она может думать, что Кайлер ей нравится, что он для нее единственный, но она ошибается. Кайлер не понимает ее так, как я, не знает, как заставить ее смеяться, не знает, как говорить с ней о комиксах и сумасшедших супергероях, как я.

Я просто надеюсь, что однажды она это поймет.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЧИТАЙТЕ В ГРУППЕ Джессика Соренсен | Переводы книг