От автора

Историческая подоплека этого романа точна лишь отчасти: я допустила некоторые анахронизмы и сделала несколько более серьезных отступлений от того немногого, что известно о Британии в период между уходом римлян и завоеванием саксами. Пожалуй, самое серьезное преступление против истории заключается в том, что я поселила на Оркнейских островах не только вымышленных людей, но придумала и места их обитания, а также измыслила ситуации, о которых в действительности ничего не известно. Весьма маловероятно, что император Гонорий поручил этим людям организацию обороны, а они выполняли его поручение так, словно на островах действительно существовала британская империя в конце третьего — начале четвертого веков нашей эры, и отголоски этого поручения все еще сказывались в Римской империи шестого века, принимавшей в Британии все более кельтский характер.

Что касается легендарного фона, то сначала я обратилась к различным кельтским источникам, а затем ко всему, что написано об Артуре к настоящему времени. Некоторые из стихов в романе действительно основаны на кельтских оригиналах: например, на поэме Дейрдре пятнадцатого века; или на «Путешествии Брана» восьмого века. Я использовала также гимн шестого века (или даже ранее), известный как «Кираса Патрика» или «Олений крик». Его версия дожила до нашего времени. Многие стихи принадлежат мне, но основаны они на образцах поэзии на староваллийском и ирландском языках, за исключением, конечно, отрывка из «Энеиды», книга VI. 125–9.

Произношение в валлийском языке кажется сложнее, чем на самом деле (ирландский лучше не упоминать).

В общем, я использовала современные валлийские формы. С названием мест в романе полный беспорядок. Но они вполне могли звучать именно так в давние времена. Поскольку роман является лишь частично историческим, будем считать, что география в нем не так уж и важна.

Посвящение

Моим родителям.

“Siquid adhuc ego sum, muneris omne tui esi.” (лат.)

(«Если нечто существует, пусть оно будет для всех»)

От переводчика

Автор действительно часто использует псевдоваллийские или староирландские формы для названия мест и имен героев. Однако для русскоязычного читателя они малознакомы, поэтому мы привели имена и многие названия к привычным литературным формам звучания, соответствующим устоявшимся в артуриане формам. Так, например, крепость короля Артура в романе именуется Камланн. В привычном написании это Камелот. В особенности это относится к имени главного героя — лорда Гавейна. У себя на родине его имя звучит как Гвальхмаи (в переводе — «Майский ястреб»), но в Британии он известен под именем Гавейн. В романе люди его клана и родичи называют его на ирландский манер, все другие — на британский. Также это касается сводного брата Гавейна — Мордреда. Сам Гавейн зовет его сначала Медро, потом — Медраут. То же касается староанглийского способа обозначать родство с помощью слова «ап». Частица ап — это позднее развитие более традиционной формы mab, uab (ирл. mac "сын"). Мы сохранили эту форму, так что формальное написание имени, например, главного героя будет выглядеть как Гавейн ап Лот, то есть Гавейн, сын Лота. Аналогично дела обстоят с именем жены короля Артура. В романе ее имя Гвинвифар, однако читатель легко догадается, что речь идет о королеве Гвиневере.

© Перевод с английского В. И. Грушецкий. 2021.

Глава первая

Когда мой отец получил весть о смерти Пендрагона, я играл на берегу моря. [Пендрагон в переводе с валлийского означает «Главный дракон» или «главный военачальник». Утер Пендрагон, отец Артура, был верховным королем бриттов. — Здесь и далее примечания переводчика.] В то время мне было одиннадцать лет, и воин из меня был никакой, как, впрочем, и из остальных мальчишек на Инсирке, во владениях отца на Оркадах. [Оркады — старинное название Оркнейских островов, архипелага, расположенного на северо-востоке от Шотландии, на границе Северного моря и Атлантического океана.] Охотник из меня тоже не получился, да и вообще я не очень-то походил на остальных ребят из благородных кланов нашего острова, с которыми мне приходилось жить и заниматься в мальчишеском Доме. Не складывались у меня отношения и с моим старшим братом Агравейном, нашим общим наставником. От того, что он был моим братом, и еще из-за планов моего отца на мой счет, жить мне было трудно. Ничего удивительного, что при малейшей возможности вырваться из порядком надоевшего быта будущих воинов, я сбегал к младшему братишке, но чаще — в свое любимое тайное место на берегу.

Расположено оно примерно в часе верхом на юг от крепости моего отца Дун Фионн. В этом месте со скалистого хребта, ограждающего наш остров с запада, падает ручей. Вода за века выбила в камне у подножия скалы глубокий бассейн; дальше через галечный пляж она стекает в океан. Со всех сторон нависают скалы, с вершины утеса маленький пляжик невидим, наверное, поэтому до сих пор мое укрытие никто не обнаружил. Здесь очень красиво, и я решил, что это место будет моим. Я назвал его Ллин-Гвалх — «Ястребиный ручей» — и считал лучшим местом на всех Оркадах. Иногда я приносил с собой арфу и пел под грохот волн и шум воды, падающей в бассейн. Волны с шипением оставляли каменистый пляж во время отлива, и этот шорох прекрасно мне аккомпанировал. Иногда я строил на берегу крепости из камней и глины, обдумывал планы битв на берегу ручья, представляя его полноводной рекой, границей между могущественными королевствами. В этих битвах я мнил себя великим воином, непревзойденным в бою. Обо мне слагали баллады в каждом королевском зале западного мира, они приводили в восхищение Агравейна и моего отца. Но еще больше я любил строить лодочки и отправлять их в плавание через протоку, ведущую в дикое серое море, без устали грызущее все берега мира. Я посылал свои корабли на запад: в Эйрин, [Эйрин — древнее название Ирландии.] откуда много лет назад приплыл мой отец; и еще дальше, к тому странному острову, который, по словам друидов и бардов, лежит на закате, незримый для всех, кроме нескольких смертных. Там расположен блаженный мир сидхов.

Я очень любил Ллин-Гвалх и ревностно охранял его от внешнего мира. Я рассказал о нем только младшему брату Мордреду, и то только после того, как он поклялся хранить тайну.

В тот день я вдруг услышал стук камней на тропинке вверху. Я поспешно отодвинулся от каррага, который строил, и поспешил наверх. [Карраг — традиционная ирландская весельная лодка или парусно-весельный корабль.] Там я привязывал своего пони. Мне очень не хотелось, чтобы кто-то нашел меня здесь, на берегу.

— Гавейн! Ну, где тебя носит?

Голос, звавший меня, принадлежал Агравейну.

— Иду! — закричал я как можно громче и стал быстро карабкаться наверх.

— Поспеши! — сердито крикнул Агравейн. — Отец ждет. Он послал меня за тобой.

Я выбрался на вершину утеса, отвел налипшие на лоб волосы и, наконец, узрел Агравейна.

— Зачем я понадобился отцу? — Мне было немного не по себе, поскольку отец терпеть не мог ждать, и наверняка уже сердится, поджидая меня в Дун Фионне.

— Не твое дело! — огрызнулся Агравейн. Вид у него был злющий. Похоже, он долго искал меня и теперь опасался, как бы и ему не влетело от отца. — Давай быстро! Ну что ты копаешься?

Я отвязывал пони, а узел, как назло, затянулся.

— Хватит болтать! Солнцем и ветром клянусь, мы и так задержались! Тебе еще надо привести себя в порядок. Не можешь же ты показаться гостю в таком виде!

— У нас гость? — я справился с узлом, но тут снова замер. — Кто он? Бард? Воин? Откуда?

— Из Британии. Понятия не имею, из какого королевства! Отец послал за тобой сразу, как только поговорил с ним. Хорошо еще, что Диуран заметил, что ты поехал на юг, иначе я бы так и искал тебя. Агравейн пнул лошадь и пустил ее галопом к дому.

— Догоняй, трусишка!

Я вскочил на своего пони и отправился следом, игнорируя знакомое оскорбление. Кстати, может быть, он и прав. Наверное, я действительно трус, иначе не стал бы прощать оскорбление. Можно бы, конечно, и подраться… Он, правда, всегда меня побеждал, но зато после драки относился ко мне лучше, чем обычно.

Значит, гость из Британии и срочный вызов... Должно быть, какое-то важное сообщение. У моего отца много шпионов в Британии, ему регулярно докладывают о новостях, но чтобы вот так, прямо заявляться в Дун Фионн, такого не припомню. Видно, произошло нечто действительно важное, например, крупная победа над саксами, или наоборот, поражение, или смерть какого-то важного короля, то есть нечто такое, что отец мог бы использовать для усиления своего влияния на юге. Всего год назад саксов разбил молодой Пендрагон, так что речь, пожалуй, не о военных делах. Значит, кто-то умер, и теперь отец готов заключить сделку с преемником? Значит, в этой сделке есть место и для нас с Агравейном? Я тоже бросил пони в галоп и скоро обогнал Агравейна. Брат, казалось, не заметил этого, лицо его напоминало большую грозовую тучу. Отец всегда строил планы относительно меня, вот только я далеко не всегда оправдывал его надежды. Встречный ветер быстро высушил соль в моих волосах, и копыта пони вторили тяжким ударам прибоя. Я стал вслушиваться в этот ритм. Всё лучше, чем размышлять понапрасну, что ждет меня в крепости. Покончить бы с этой неизвестностью как можно быстрее. А пока хорошо уже то, что Агравейн не спросил меня, чем это я занимался в Ллин-Гвалх.

Мысль о брате заставила меня с тревогой оглянуться. Он уже отстал на добрую сотню шагов и раздраженно понукал лошадь. Кое в чем я все-таки превосходил его: в конной езде и в игре на арфе. Обычно он старался не придавать этому значения, поскольку воин-то из него всяко лучше, чем из меня, ну а я старался лишний раз не напоминать ему о своих умениях. Вот и теперь я незаметно придержал пони, иначе не миновать ссоры из-за какого-нибудь пустяка. Скоро он обогнал меня и поехал рысью. Вот в этом был весь Агравейн: Он должен быть первым, а все остальное неважно. Первым среди мальчишек острова, первым претендентом на трон моего отца. Отец им гордился и никогда подолгу не гневался на него. Я смотрел в спину брата и хотел всего лишь походить на него хоть немного. Мы ехали в Дун Фионн в молчании.

Наша крепость построена из очень легкого белого камня, отсюда и название «Белая крепость». Ее возвели в год рождения Агравейна, за три года до моего собственного рождения, но к этому времени она уже сравнялась известностью со старыми крепостями: Эмхайн Маха в Эрине, или британскими Камланном и Дин Эйдин. Крепость возвели над обрывом, с ее стен открывается прекрасный вид на море. Мощные стены окружает ров. Две надвратные башни, как у старых римских укреплений, стоят на сторонам единственных ворот, обращенных на запад. Крепость задумал и построил мой отец, а ее мощь и слава стали результатом неизменно успешных планов и маневров, политических и военных. Автором замыслов всегда выступала мать, а вот осуществлять их приходилось именно моему отцу, королю Лоту Мак Кормаку из Инсирка, причем претворял он их в жизнь таким образом, что, в конце концов, стал одним из самых могущественных королей в Британии или Ирландии. Мы с Агравейном уже въезжали в ворота, а я все еще терялся в догадках, зачем отец приказал послать за мной.

Оставив лошадей в конюшне, мы поспешили в отцовские покои. Он давным-давно выбрал для себя это небольшое помещение. Сейчас его пронизывал столб солнечного света, наполненный пылинками, падавший через проем для дыма между стеной и кровлей. И мать и отец были здесь. Когда мы вошли, отец поднял голову. Я мог бы поручиться, что наше появление прервало какой-то важный разговор. Мама сидела на кровати, изучая карту, а на столике рядом с ней стоял кубок с заморским вином. Рядом лежал на боку кубок короля. Мать коротко взглянула на нас и вернулась к изучению карты. По лицу отца можно было понять, что он не на шутку разозлен.

Король был невысок, но весь его облик говорил о власти. Копна светлых волос и борода были в беспорядке, казалось, им передалась энергия худощавого тела и пронзительных голубых глаз. Наши предки родом из Ольстера, и говорили, что все потомки божественного Луга Длиннорукого были похожи на своего предка, и мой отец, король Лот не был исключением. [Бог Луг — один из наиболее значительных богов племени Туата Де Дананн (народ богини Дану) в ирландской мифологии.]

Отец смотрел только на меня.

— Где ты был? Тебя искали два часа.

Пока я думал, что ответить, вмешался Агравейн.

— Он на берегу был, устриц собирал или еще что… Я нашел его в часе езды отсюда.

Лот нахмурился.

— Почему тебя не было в крепости? Лучше бы ты упражнялся с копьем. У тебя не очень-то получается.

Как всегда в присутствии отца, слова застряли у меня в горле, и я с несчастным видом уставился в пол.

— Какой из тебя воин?! — Лот фыркнул. — Но все-таки мог бы получить хоть какие навыки, чтобы при случае не опозорить клан. — Он сердито сжал кулаки, вскочил и начал вышагивать по комнате. — Ладно. Об этом потом. Кто-нибудь из вас может мне сказать, зачем я посылал за тобой?

— Думаю, пришли вести из Британии, — быстро ответил Агравейн. — Что там случилось? Саксы кого-то победили? Кому-то из королей нужна твоя помощь?

Моя мать, леди Моргауза, наконец, оторвалась от карты, посмотрела на меня, и легкая улыбка тронула ее губы. Сердце у меня дрогнуло.

— А ты, Гавейн? Ты ничего не хочешь сказать? — Голос у нее был низким, звучным и красивым. А сама она казалась воплощенным совершенством: очень высокая, смуглая, с глазами темнее, чем море в безлунную полночь. Любой человек, взглянувший на нее, невольно затаивал дыхание. Ее взгляд притягивал, как водоворот втягивает воду.

Мать была дочерью Верховного Короля Утера. Замуж за Лота ее выдали в тринадцать лет, и она возненавидела отца за это навязанное решение. А я… я молился на нее, как на богиню.

Лот резко остановился, взглянул на жену. Он понял, что она пришла к какому-то решению после изучения карты. Кивнув самому себе, он тоже уставился на меня.

— Ну… может, кто-то из королей умер? — Чтобы задать этот вопрос, мне пришлось ухватить свое мужество двумя руками и держать изо всех сил. — Вортипор?[Вортипор — король Диведа (территория современного Уэльса) в 6-м веке. Сведений о нем очень мало.]

Отец посмотрел на меня с удивлением, а потом грустно улыбнулся.

— Да, ты прав. Король мертв. Только речь не о Вортипоре из Диведа. — Он подошел к кровати и стал внимательно изучать карту. Сначала он упер палец в район Диведа, потом провел им по течению реки Сэферн вверх через Поуис, задержался на морском побережье Эльмета, затем задумчиво проследовал на восток до границы Британии. Леди Моргауза наблюдала за ним со скрытой радостью. Зато теперь я точно знал, о ком идет речь, и что замышляют мои родители. Был только один король, смерть которого доставила бы такую радость моей матери.

— Король Утер Пендрагон из Британии лежит мертвый в Камланне, — как-то вкрадчиво произнесла мать. — Верховный Король заболел и умер. — Ее улыбка казалась нежнее снежинок, падающих с черного неба темной зимней ночью.

Понадобилась минута, чтобы новость дошла до сознания Агравейна. Наконец он изумленно ахнул:

— Утер?! Верховный Король?

Король Лот рассмеялся и громко хлопнул в ладоши.

— Утер мертв! Я думал, этот сын старой кобылы еще покоптит небо!

Я посмотрел на мать. По всей Британии ее считали сильной волшебницей. Я размышлял: долго ли страдал король Утер, что за болезнь его сразила, и не приложила ли моя мать руку к его смерти. Впрочем, как может кто-нибудь, находясь на Оркадах, убить человека в Думнонии… [Думнония — королевство бриттов на юге Британии.] Но, в общем-то, я был рад, что больше нет человека, которого она ненавидела так долго.

— … Это еще не все, — говорил меж тем отец. — Сейчас разгорелись споры о том, кто займет его место.

Конечно, будут споры. Даже у нас, на Оркадах. Утер не оставил наследника, хотя бастардов после него не сосчитать. Британию ждет война за трон, как это уже было тридцать лет назад после смерти Вортигерна. [Вортигерн — король кельтов Британии в V веке.] У моего отца, посадившего на разные троны Британии уже трех королей, будет еще один шанс, но теперь уже ставки выше, ведь речь идет о верховном короле.

Лот продолжал расхаживать по комнате, размышляя вслух.

–… Докмэйл Гвинедский утверждал на совете верховное право. Он говорил, что верховный трон Британии предназначен королям Гвинеда, ведь это они наследники римского царства. Против него выступил король Максимус, но Гулгоуд из Гододдина поддержал Докмейла... Докмэйл заключил союзы с Дайфедом и Поуисом, он просил Гулгоуда отказаться от притязаний на звание пендрагона. Гулгоуд пытается сколотить собственный союз. От него были гонцы к Карадоку из Эбраука… и ко мне. [Эбраук (Эвраук) — бриттское государство Древнего Севера, существовавшее приблизительно с 383 года на территории современной Англии. Столица — город Эбрук (современный Йорк).] — Лот задумчиво усмехнулся и снова уставился в карту. — Карадок пусть думает, надо ему это или нет, а вот если я приеду с отрядом, ничего не стоит сбросить Докмэйла в море! А Гулгоуд... Да куда он денется! — Лот отвернулся от карты и снова принялся расхаживать по комнате. Глаза его горели, стиснутые кулаки говорили о напряженной работе мысли, когда он подсчитывал королей и королевства, сторонников и противников. — Если мы придем на Север и соединимся с Гулгоудом, Стратклайд, скорее всего, возьмет сторону Докмайла, а Уриен из Регеда потребует трон Пендрагона себе. Вот его стоит опасаться. Но Уриен — мой шурин, он сначала вступит в переговоры, а насколько они будут долгими, зависит от нас...

— Нужна осторожность, — резко произнесла леди Моргауза. — Союзы неустойчивы. Великобритания и расчет на длительный альянс несовместимы. Война не успеет начаться, как появятся новые претенденты на титул, ведь еще далеко не все королевства сказали свое слово.

— Ты права, — кивнул Лот, не прекращая вышагивать по комнате. — Нельзя никому давать объединяться. И нельзя обижать союзников при дележе добычи. Диуран и Эйдан могут помочь. И нельзя забывать о кровной мести. На некоторые вещи придется закрывать глаза. И ни в коем случае нельзя позволять Уи Нейллам встревать в борьбу. [Уи Нейллы — потомки полулегендарного верховного короля Ирландии Ниала Девять Заложников, создавшие династию Коннахта.] Иначе ее не остановить. — Король замолчал, продолжая обдумывать способы придержать ретивых королей. Я понял: еще немного и он спросит совета леди Моргаузы, она предложит ему свой план, который обдумывала давно, и этот план непременно сработает.

Я очень нервничал. И все-таки мне удалось вымолвить:

— А как же Артур?

Казалось, Лот не обратил внимания на мои слова, а вот мать взглянула на меня с неподдельным интересом. Артур возглавлял войска Утера, и, если хотя бы половина рассказов о нем правдивы, воинство Верховного Короля последует за ним. И дело тут не в Утере, а в самом Артуре. За ним стояла сила, хотя он был всего лишь одним из бастардов и не входил ни в какой клан. Едва ли он смог бы претендовать на звание Пендрагона, но вот Верховным Королем вполне мог бы стать.

— Артур? — Лот пожал плечами, все еще размышляя о кровной мести. — Да никого он не станет поддерживать. Будет продолжать сражаться с саксами вместе с королевским отрядом, ну или с той его частью, которую сможет повести за собой.

— Я опять призываю к осторожности. — Голос леди Моргаузы прозвучал еще резче. — Лорд Артур опасен. Он лучший военачальник в Британии, и он не останется безучастным, если его начнут втягивать в распри.

— Да ерунда это всё! — Похоже, король Лот пришел к каким-то умозаключениям и теперь был настроен благодушно. — Разумеется, я буду осторожен, особенно с твоим драгоценным сводным братом. Я видел его в бою.

— Я тоже видела, — мягко перебила его мать. Но что-то в ее голосе насторожило короля. Он замолчал и растерянно посмотрел на жену.

Мне показалось, что солнечный свет в комнате померк, а пылинки, танцевавшие в воздухе, замерли. На какой-то миг мне открылась бездна, лежащая у самых наших ног. Я вздрогнул, потому что узнал этот темный блеск в глазах матери. В них горела лютая ненависть, уже утопившая короля Утера, перессорившая его друзей, призвавшая на острова чужаков, поселившая раздоры среди людей. Так что теперь? Эта волна ненависти готова обратиться против Артура? Я снова задумался о том, как умер король Утер.

Агравейн шевельнулся. Пока говорил отец, глаза его горели от возбуждения. Он ни на миг не забывал, что совсем скоро, через месяц достигнет пятнадцатилетия, а значит, станет достаточно взрослым, чтобы принять участие в зарождавшейся у нас на глазах кампании. Ни о чем больше он думать не мог. Поэтому никого не удивил его возглас:

— И я? Я тоже буду сражаться?

Отец обернулся к нему и снова усмехнулся. Подойдя к Агравейну, он хлопнул его по плечу.

— Конечно! А иначе зачем бы мне звать вас? В марте, через месяц, мы выступаем. Пойдешь в отряд Диурана. Я дам ему половину наших воинов и еще войска с Гебридских островов. Надеюсь, ты многому научишься у него. У Диурана стоит поучиться управлять войсками.

Агравейн проигнорировал вопрос о том, как управлять отрядами, и погрузился в то, что его волновало.

— Значит, я стану сражаться наравне со всеми?

Лот еще больше ухмыльнулся, положив руку на плечо Агравейна.

— Не терпится? Ты не пойдешь в бой, пока я не буду уверен, что от тебя будет толк. Надо уметь управлять войсками. Никто не научится сражаться, бросая копья в цель. Но ты примешь участие в битвах.

Агравейну, похоже, было наплевать на военные премудрости. Он схватил отца за руку и пылко поцеловал ее.

— Спасибо, отец! — с восторгом выкрикнул он.

Лот обнял своего первенца, отстранил, потряс за плечи и сказал с улыбкой:

— Вот и хорошо. Завтра получишь оружие вместе с другими взрослыми. Иди и скажи Орламу, чтобы подготовил тебя к посвящению.

Агравейн выскочил из комнаты, чуть не подпрыгивал от восторга на каждом шагу, и отправился искать Орлама, главного друида моего отца. Я собрался последовать за ним, но отец остановил меня.

— Подожди, Гавейн.

Комната мгновенно превратилась в ловушку. Я вернулся от дверей и стал ждать. А что мне еще оставалось? Король Лот подошел к столу, взял свой кубок и налил в него вина из кувшина. Солнечный свет мелькнул в благородном напитке темно-красными искрами. Отец сел на кровать и посмотрел на меня испытующе. Я и раньше ловил на себе подобные взгляды. По спине пробежали мурашки. Отец вздохнул.

— Ну и как тебе новости? — спросил он.

— Какие из них? — Я упорно смотрел на покрывало.

— Твоему брату не терпится проявить себя на поле боя, — с усмешкой сказал отец. — Он хочет добыть славу для себя и для нашего клана. А вот ты к чему стремишься?

— Мне еще рано на войну, — сильно нервничая, ответил я. — Не меньше двух лет мне жить в мальчишеском Доме. И все знают, что я не очень-то гожусь для войны. — Я, наконец, осмелился взглянуть на отца.

— Да, это все знают, — задумчиво повторил он мои слова и уголки его губ скорбно опустились. Он сделал глоток вина. Солнечный свет играл на его расшитом золотом воротнике, горел в волосах, делая его еще больше похожим на солнечного бога Луга, нашего предка. Он как-то беспомощно посмотрел на мою мать. — Нет, не понимаю я этого.

Я разозлился. Между прочим, все также знали, что мой младший брат Медро не был сыном Лота! Никто, правда, не знал, чей он сын, и, похоже, Лот теперь сомневался и во мне. Конечно, я не похож на него, как Агравейн. Но я очень похож на мать, во всяком случае, вполне достаточно, чтобы не возникало никаких сомнений в моем происхождении. Временами я и сам сомневался, действительно ли король Лот приходится мне отцом… Но одно дело — я, а другое — сам король.

Он заметил, что я рассердился.

— Ну, так что скажешь?

— Ничего не скажу, — угрюмо ответил я. — Нечего мне сказать.

Лот глубоко вздохнул и потер лоб.

— В марте я уеду. Война есть война, могу и не вернуться. Вряд ли мой час пробил, но всякое бывает на войне. Там у меня голова будет занята другими мыслями, поэтому я сейчас и спрашиваю… Я хочу знать, Гавейн, кем ты собираешься стать.

Я пытался лихорадочно найти достойный ответ, но все было тщетно. В голову ничего не приходило. Поэтому я просто буркнул:

— Не знаю. — На миг наши взгляды встретились.

Король ударил кулаком по столу и тихо выругался.

— Он не знает! — воскликнул Лот. — Клянусь ветром и адскими гончими, я тоже не знаю. Но мне интересно. Ты же из королевского клана! Ты — сын короля и дочери Верховного Короля! Я — воин, твоя мать — великий стратег. А ты? Что ты можешь делать, кроме как скакать на лошади да бренчать на арфе? О, да, конечно, быть бардом — почетная профессия, но не для королевских сыновей! А теперь мы идем на войну, Агравейн, клан и я. А если Агравейна убьют? А если наш союзник Гулгоуд окажется предателем? Что с вами станет?

— Ну я-то уж точно не буду королем! — искренне воскликнул я. — Ты же можешь выбрать любого преемника из нашего клана, хоть Диурана, хоть Эйдана или еще кого. Любой из них справится лучше меня!

— Да, справятся. Только они не мои сыновья. А я хочу, чтобы после меня королем стал мой сын! — Лот некоторое время с гневом смотрел на меня. Потом его взгляд словно погас. — Но тебя я бы не выбрал.

— Вот и хорошо, — кивнул я.

— И тебя это устраивает? — с горечью спросил мой отец.

— Устраивает. Я не хочу быть королем.

— А кем?! Кем ты хочешь быть?

— Не знаю. — Я снова опустил глаза.

Лот резко встал.

— А должен знать! И я хочу это знать, отправляясь на войну!

Я помотал головой. От отчаяния и безнадежности положения мой язык словно получил свободу.

— Мне жаль, отец. Но я действительно не знаю. Не король, не бард, не… не знаю. Я хочу чего-то другого. Я не знаю, что оно такое. Мне не стать настоящим воином, нет у меня к этому таланта. Но… иногда мне снятся сны, и… и в песнях я слышу будто бы намеки на что-то. Однажды мне приснился меч, сияющий, словно пламя, и море… и солнце. — Я пытался передать то, что лежало глубоко внутри меня, и понимал, что мне не хватит слов. — Я пока не могу этого назвать. Но слова придут, нужно дождаться, и бороться за то важное, что я ощущаю в себе, хотя и не понимаю, что оно. Я дождусь… — Я замолчал, снова встретился глазами с отцом, и опять отвернулся.

Лот подождал еще некоторое время, понял, что продолжения не будет, и покачал головой. — Не понимаю… — протянул он. — Ты говоришь, как друид, словно бы пророчествуешь… Неужто хочешь стать друидом? А если нет, то что тогда?

— Да не знаю! — в отчаянии почти выкрикнул я и уставился в пол. Чувствовал, король продолжает смотреть на меня, но я больше не хотел встречаться с ним глазами.

Король снова отошел к ложу и, как мне показалось, в сердцах что-то разорвал.

— Чего-то подобного я и ожидал, — недовольно проворчал он. — Ты же не соображаешь, что говоришь! И драться не можешь. Стоит вспыхнуть ссоре, и ты даже не пытаешься постоять за себя, сразу бросаешься наутек. Агравейн и твои наставники говорят, что ты просто боишься. Трус. Тебя ведь так и зовут в мальчишеском Доме?

Да, он был прав. Так меня и звали мальчишки. Чести в этом не было. Да только у меня были свои представления о чести, и они сильно отличались от представлений других. Пришлось закусить губу, чтобы не нагрубить отцу.

— Ладно. Оставайся в Дун Фионне, — презрительно произнес Лот. — Иди, поиграй на арфе, на лошади покатайся. А теперь убирайся вон!

Я повернулся, собираясь уйти, но у самой двери почувствовал взгляд матери и обернулся. Мне вдруг стало понятно, что она, не отрываясь, смотрела на меня с того самого момента, когда я заговорил о своих снах. Когда я оглянулся, ее глаза были темнее ночи и красивее звезд. И тут она улыбнулась медленной, какой-то потаенной улыбкой, предназначавшейся только мне.

Я вышел. Но теперь гнев отца не казался мне таким обидным, ведь мать смотрела на меня совсем иначе. И хотя я поклонялся ей, хотя ее улыбка смягчила недовольство отца, все же я опять подумал: интересно, как же умер ее отец, король Утер? И вот тут мне стало совсем не по себе.

Глава вторая

Отец разослал сообщение королям Оркад. Собственно, это было распоряжение: собрать отряды, припасы, погрузиться на корабли и прибыть в Дун Фионн. Постепенно они начали прибывать: высокие воины в ярких плащах, украшенных драгоценностями, вооруженные длинными копьями с блестящими наконечниками, дротиками в колчанах, мечами на перевезях. Щиты прикрывали плечо и сверкали разноцветной эмалью. Короли и командиры отрядов носили кольчуги, привезенные из Северной Британии или Галлии, сияющие, как рыбья чешуя. Прочие воины одеты в кожаные куртки с металлическими бляхами. Воинов сопровождали боевые псы, здоровенные звери серой масти, в ошейниках, украшенных серебром. У некоторых королей на плечах сидели нахохлившиеся ястребы. Перья дыбом, глаза сверкают. Вся эта компания стала лагерем вокруг Дун Фионна, каждый остров отдельно от другого, но все они повиновались моему отцу. В общей сложности собралось около тысячи опытных воинов и около трех тысяч ополчения. К юго-востоку от Дун Фионна стояли на рейде их корабли: большие двадцативесельные карраги. Паруса были убраны и принайтованы к мачтам. Корабли то и дело приходили и уходили: кто-то пополнял припасы, кто-то отправлялся с сообщениями к нашим союзникам в Гододдине. В самом Дун Фионне и вокруг него было шумно и суетно. Вся организация, планы подготовки к походу лежали на отце, и моя мать всегда была рядом с ним. Приходилось заботиться не только о том, чтобы накормить всю эту разношерстную компанию, но и постоянно улаживать споры и ссоры между королями разных островов, предотвращать кровную месть между соперничающими кланами и согласовывать детали союза с Гулгоудом, королем Годдодина. В это время я почти не видел ни отца, ни мать.

Во все глаза я смотрел по сторонам, не переставая удивляться. Мне впервые довелось наблюдать такое скопище вооруженных людей. Сила, сосредоточенная в одном месте, поражала. Уже тогда я понимал, что долго без войны никак нельзя. Но во что же обходилось все это великолепие: блеск оружия, дорогая одежда, изукрашенные доспехи! Готовность воинов сражаться и, может быть, отдать жизнь на поле боя, вопреки очевидному восторгу вызывала во мне какую-то неясную тоску. Я пытался справиться с ней, в который раз говоря себе, что я не воин, во всяком случае, не такой воин, которого хотели бы видеть в рядах своих войск эти лорды. И все же, и все же... Уж очень здорово выглядело наше воинство. Иногда я отчаянно желал, как и любой другой мальчишка на острове, влиться в эти ряды, заслужить честь и славу для себя, для своего клана и моего господина.

Агравейн не сомневался, что слава на войне ему обеспечена. Получив оружие вместе с остальными четырнадцати и пятнадцатилетними, он теперь хвастался больше и громче всех. То и дело затевал со мной ссоры, часто перераставшие в драки. Он настолько ошалел от предвкушения и рвения, что его обычная вспыльчивость проявлялась на каждом шагу.

В середине марта армия отплыла в Гододдин. Они шли вдоль побережья южного Пиктленда под парусами или на веслах, если ветер заходил на встречный, затем втянулись в пролив, разделяющий Манау Гододдин пополам, и высадились возле королевской крепости Гододдина, Дин Эйдин. Последний воин еще не успел сойти на берег, а там уже вовсю шло создание укрепленного лагеря. Мой отец рассылал письма королям, в том числе и тем, кто вошел в союз с Докмейлом из Гвинеда, то есть нашим основным соперником в борьбе за трон высшего короля. Усилия отца поколебали намерения Вортипора из Дифеда, и теперь он в любой момент мог покинуть Докмэйла. Правда, пока не понять было, встанет ли Вортипор под руку моего отца или начнет собственную борьбу за трон Пендрагона. Он хитрый лис, и доверять ему стоит не больше, чем гадюке. В качестве союзника от него проблем больше, чем от врага. Но Дифед — сильная, обильная земля, а тамошние люди учились сражаться у римлян. Сам Вортипор носил титул «Защитника», чтобы напоминать прочей Британии о днях, когда его провинция защищала весь остров от ирландских разбойников. Вортипор — ирландец, но усвоивший римские манеры и приемы ведения войны. К тому же он располагал довольно значительной поддержкой, во всяком случае, такой, которую не стоило игнорировать. Отец и мать часами обсуждали, какую позицию он займет, и что делать, когда он определится со своей позицией. Из нашего мальчишеского Дома я мог видеть, что свет в покоях отца горит до глубокой ночи. Вообще было немножко странно видеть, как темно стало в Дун Фионне после отбытия армии. В крепости осталась только немногочисленная стража. Казалось, в ночи светились всего несколько желтых пятнышек от горевших факелов, а днем чернели проплешины на месте костров.

Без Агравейна и отцовского надзора у меня теперь было столько свободы, сколько не бывало никогда в жизни. К занятиям в мальчишеском Доме уже не предъявляли таких строгих требований, как раньше. Старшие ребята ушли с войсками, тиранить нас стало некому; не стало и поздних застолий для мужчин, после которых многие из нас маялись животом на следующий день. Большинство ребят целыми днями играли в херли. [Хёрли — ирландский вариант хоккея на траве.] Иногда и я составлял им компанию, но восторга по этому поводу никто не проявлял, игрок-то я был посредственный. Так что большую часть времени я проводил в Ллин-Гвалх или в разъездах по острову.

Оркады — очень красивые острова, несмотря на то что британцы зовут их «Ужасными». Климат у нас мягкий, зимой в Дун Фионне теплее, чем в Камланне на юге. Местность в основном холмистая, земля поросла невысокой травой и вереском, так что пастбищ для овец и коров хватает. Фермеры довольны. Открытое свинцово-серое море полно рыбы. Оно вечно бьется о скалистые берега на западном побережье. Там полно гнезд всяких морких птиц. Шум моря прекрасно слышен и в Дун Фионне, к нему настолько привыкаешь, что в какой-то момент просто перестаешь слышать, как стук собственного сердца. Тупики галдят на обрывах, чайки пронзительно вопят над серо-зелеными волнами, то и дело взблескивают на солнце белыми крыльями. Иногда их голоса кажутся даже мелодичными, как у жаворонков в солнечные дни над лугами.

Говорят, что земля, в которой жил в молодости, становится частью тебя самого. Похоже на то, ведь даже сегодня море и скорбные голоса чаек словно возвращают мне Ллин-Гвалх, окутанный туманом, каплями стекающим с вересковых веток.

Той весной острова казались особенно красивыми. Иногда я ездил с моим младшим братишкой Медро, делясь с ним разными мыслями и пересказывая истории, услышанные от взрослых. Он считал меня рассказчиком даже получше, чем бард моего отца Орлам, но это, скорее всего, потому, что он просто не привык к бардовской манере повествования. Я хотя и понимал это, но все же с удовольствием выслушивал его похвалы.

Медро исполнилось семь лет. Ребенок получился удивительно красивый. Кем бы ни был его отец, я не сомневался, что происхождения он был благородного. Волосы у Медро светлее, чем у Лота, глаза большие, серые. Кожа смугловатая, как у матери, а чертами он, наверное, походил на неизвестного отца. А вот по характеру он напоминал Лота. Больше всего он хотел стать воином, и ни у кого даже сомнений не возникало, что он им станет. Он очень любил слушать о подвигах Кухулина. Еще совсем маленьким он ничуть не боялся огромных боевых коней, оружия, быков и других подобных явлений, обычно пугающих детей. Однажды, когда мы лазили по скалам за чаячьми яйцами, он оступился и повис на руках, зацепившись за выемку в камне. Я не сразу смог добраться до него, и когда я потом спросил, не испугался ли он (меня-то самого просто трясло от страха), он удивленно посмотрел на меня и спросил, с чего бы ему бояться? Он же знал, что я его спасу. В характере у него удачно сочетались храбрость воина, щедрость короля и жестокость дикой кошки, а меня он просто любил и смотрел на меня с обожанием. Я не мог понять, как эти качества в нем уживаются, да и не особо ломал над этим голову, а просто с удовольствием делился с ним всем, что имел. Ну, кроме того, что могло смутить его детский ум, хотя и развитый не по годам.

Иногда, однако, вместо того, чтобы играть в Ллин-Гвалх, или с Мордредом, или разъезжать по острову, я устраивал себе напряженные тренировки с оружием. Мои наставники, заслуженные воины, ветераны королевского клана, никак не могли взять в толк, с чего бы это, как только кончались занятия, я тут же хватаюсь за арфу или норовлю сбежать куда-нибудь на другой конец острова. Они постоянно твердили, что только практика способна мне помочь, что вместо арфы мне нужны копья. Но стоило им отвернуться, как я удирал куда-нибудь подальше. Однако после того, как я посмотрел на отцовские войска, что-то во мне сместилось и я решил во что бы то ни стало овладеть воинскими искусствами. К своему удивлению, я скоро заметил, что мне без труда дается то, что безуспешно пытался вдолбить в меня Агравейн, хватая меня за руки после каждого неудачного броска копья. Стоило мне взять в руки меч, как на меня градом сыпались его насмешки. Нет, без него у меня определенно получалось намного лучше.

Но самое главное из того, что случилось со мной тем летом, связано не с оружием. Моя мать, леди Моргауза, научила меня читать.

Как-то раз я метал дротики в соломенное чучело на площадке за мальчишеским Домом. Я как раз прикидывал расстояние до цели, когда вдруг ощутил затылком ее взгляд и обернулся.

Мать стояла возле угла Дома. Полуденное солнце освещало ее сзади, и в этом золотом свете знакомая фигура казалась темной и бледной. Световой контраст подчеркивало платье из темно-красной шерсти с золотым поясом. Большая золотая брошь с гранатами украшала ворот платья, золото поблескивало в черных волосах. Пальцы унизывали золотые кольца. Я уронил дротик и уставился на нее. В тот момент она показалась мне не смертной женщиной, а одной из сидхе, народа холмов. [Аэс Сидхе, «Люди холма», стало в Ирландии общим названием богов, сокращенно — сидхе (сиды). Традиционно их местом обитания считались чудесные острова, расположенные посреди океана.] Мама пошла ко мне и чары рассеялись.

— Гавейн, — обратилась она ко мне, — ястреб мой, мы давно не виделись. Предстоящая война отнимала все время. Мы с отцом были очень заняты.

Начать с того, что она назвала меня просто «ястреб». На самом-то деле мое имя означает на ее родном британском языке «Майский ястреб», и оно мне не очень нравилось из-за его воинственного смысла. Но, в общем-то, имя как имя. Но когда мама сказала: «Ястреб мой», оно мгновенно стало нравиться мне не меньше, чем она сама.

— М-мама, — с трудом пробормотал я.

— Ты скучал без меня? — спросила она. — Знаешь, я тоже скучала, мой ястреб.

Я знал, что это неправда. Мать отдала меня няне сразу после родов и с тех пор не проявляла ко мне особого интереса. Но сейчас я поверил ей, потому что она так сказала, что ей хотелось верить.

— Я давно тебя не видел. А мне хотелось бы…

Она снова улыбнулась своей таинственной улыбкой.

— Ну что же, поговорим, пожалуй. Я вижу, ты внял совету отца. Воин должен хорошо владеть копьем. — Она посмотрела на дротики у моих ног. Я только что вытащил их из чучела, и никто бы не смог сказать, каковы мои успехи. — Давай посмотрим, как у тебя получается…

Я поднял дротик, посмотрел на нее и повернулся к чучелу с твердым намерением не промазать на этот раз. Возможно, из-за этой решимости дротик вонзился в солому только чуть в стороне от центра мишени. Леди Моргауза удивленно подняла брови. Я взял еще один дротик, который тоже почему-то угодил в цель, а потом без остановки метнул остальные пять. Только один пролетел мимо, зато один попал точно в центр. Я повернулся к матери, сияя от гордости. И она снова мне улыбнулась.

— Похоже, из тебя будет не такой уж плохой воин, как считает Лот. Ну, может, и не такой лихой, как тщеславный Агра, но вполне приличный. Я рада, сокол мой.

Мне хотелось петь. Я уставился себе под ноги и пробормотал:

— Это ты принесла мне удачу. Когда ты со мной, у меня все получается.

Она рассмеялась.

— О! Ты научился правильно подбирать слова! Думаю, нам надо почаще бывать вместе, Гвальхмаи.

Я судорожно сглотнул и кивнул. Во всей Британии, и в Эрин тоже, моя мать была самой мудрой и красивой женщиной. Если я смогу видеть ее почаще, так это просто подарок богов!

— Вот что, дорогой мой, — сказала она. — Я тут говорила с Орламом. Он считает тебя прекрасным арфистом, не хуже многих учеников бардов. Однако, по его мнению, тебе нужно знать побольше, чем простые легенды и расхожие мелодии. Думаю, тебе не повредит история. Знать прошлое, в том числе и своего клана, не только по балладам совсем не лишнее. Хочешь научиться читать?

У меня отвисла челюсть. Чтение было самым редким из всех умений на Оркадах. У друидов был свой огамический алфавит, но им владели лишь посвященные. К тому же, существовал строгий запрет использовать огамическое письмо для любых других целей, кроме мемориальных надписей или специальных друидских посланий. То, что человек запоминает, говорили они, остается с ним навсегда, а записи можно потерять, они могут сгореть, да мало ли что с ними может приключиться. Научиться читать означало выучить латынь. На латыни говорили, в основном, на юге Британии, но писали везде, от Эрина до Константинополя. Думаю, что на всех Оркадах кроме моей матери читать никто не умел. В Британии — другое дело, особенно, в монастырях, но на Оркадах это умение считалось настоящей магией. А теперь мама предлагала поделиться со мной своей силой!

— Ну что, как тебе такое предложение? Согласен? — спросила леди Моргауза.

— Я… да, да, очень! — От восторга я утратил способность связно выражаться.

Леди Моргауза улыбнулась. Мне даже показалось, что в ее глазах мелькнуло удовлетворение.

— Вот и славно! Когда закончишь занятия с оружием, приходи ко мне, начнем первый урок.

— Да я прямо сейчас…

— Нет, это не дело. Тебе нужна практика. Вот попадешь без меня раз десять подряд, уберешь дротики, поправишь чучело, тогда и начнем. Латынь вполне может подождать.

Мать ушла, а я, конечно, заспешил. Впрочем, скоро понял, что спешка только мешает. Пришлось успокоиться, вернуть себе ровное расположение духа, и не торопясь, поразить мишень десять раз. Зато уж после я помчался, как угорелый, в наш Дом, свалил дротики в угол — за оставленные во дворе меня бы высекли; ведь если оружие заржавеет, это никуда не годится! — и только потом побежал в покои матери.

Первый урок был совсем простым, хотя и дался мне не без труда. Мама нарисовала стилусом на восковой табличке знаки, обозначающие буквы, и объяснила мне, что такое алфавит. Потом она дала мне другую табличку и велела копировать буквы. Я несколько раз переписал буквы, а потом мама рассказала, каким звукам они соответствуют. Забрав у меня табличку, она внимательно изучила мои упражнения, сказала, что это никуда не годится, загладила написанное мной тупым концом стилуса, и снова ровно и аккуратно нарисовала буквы. Затем она с улыбкой вручила мне и табличку, и стилус, и отправила на волю.

— Завтра позанимайся с оружием и приходи опять. И не забывай повторять буквы.

Я побежал к Медро и, захлебываясь, начал рассказывать ему о своем первом уроке. Таблички показал, стилус, не забыл похвастаться своими успехами с дротиками и похвалой матери, и никак не мог успокоиться, расхаживая по конюшне.

Остаток лета прошел замечательно. Наши занятия продолжались. От алфавита мы перешли к составлению слогов, потом к словам и, в конце концов, к предложениям. Мама диктовала, а я записывал. С воинскими навыками дело тоже пошло на лад. Теперь мальчишки больше не задирали меня, высмеивая неудачные броски, шутки в мой адрес прекратились как-то сами собой.

Май прошел. Мне исполнилось двенадцать лет, и я уже мечтал о том дне, когда возьму в руки настоящее серьезное оружие и займу место в отряде отца. Однако о войне думалось как-то отстранённо, она шла где-то далеко, а летние дни с длинными зелеными сумерками и короткими ночами — вот они. Звезды высыпали на небе словно серебряные заклепки на щитах… Но моя мама постоянно находилась в напряжении, выслушивала сообщения из Британии, отправляла свои послания, давая советы мужу.

Все оказалось не так просто, как планировалось. В самом начале отца с союзниками немало удивила внезапная атака Уриена, короля Регеда. Лот рассчитывал, что брачные узы способны задержать Уриена на месяц или даже больше, но получилось не так. И хотя британскому королю пришлось все-таки отступить, отец и Гулгоуд раздумали немедленно атаковать Гвинед. Неудачный рейд Уриена запутал и без того непростую ситуацию. Вортипор из Дифеда под впечатлением атаки Уриена объявил себя союзником Гододдина и Оркадцев. А вслед за этим сразу пошел на своего соседа Поуиса. Тем временем Марч, сын Мейрчиан из Стратклайда, сумел добиться от Уриена поддержки собственным притязаниям на Верховный трон. Вскоре Вортипор передумал, решил сам побороться за верховную власть, нашел союзников и напал на Гвинед. Неудачно. Мой отец с союзниками воспользовались ситуацией, осадили и взяли королевство Гвинед, знатно пограбили, но возвращаясь из этой экспедиции, наткнулись на Уриена, Марча и их союзников. Случилась большая битва.

Мы-то узнали о ней спустя две недели. Даже при хорошем ветре и быстрых кораблях раньше новости никак не могли к нам попасть. Наш главный союзник Гулгоуд пал в битве, его место занял сын Гулгоуда Майниддог. Он подтвердил союзные обещания, но враги-то победили, войскам пришлось срочно отойти к Дин Эйдину, бросив припасы и добычу из Гвинеда. Мой отец отправил домой столько кораблей, сколько смог набрать экипажей, и просил срочно собрать новые припасы. Моя мать действовала решительно, припасы собрала и отправила на юг, сопроводив очередными советами. Наверное, она беспокоилась за Лота, Агравейна и остальных; но больше все-таки злилась на Лота за поражение в битве и за то, что выполнение ее планов задерживается.

Остаток лета прошел в бесплодных ссорах и взаимных обвинениях между королями Британии. Марч из Стратклайда и Уриен из Регеда, только недавно заключившие союз, теперь опять не доверяли друг другу, а потом Уриен объявил себя Верховным Королем. Естественно, это вызвало новые интриги и ссоры. Затем пришло время сбора урожая, и армии, собранные королями, естественным образом распались. Люди отправились по домам, где их ждали неотложные дела. Короли остались со своими отрядами. Некоторое время ничего не происходило, короли опасались воевать с малыми силами, да и против кого воевать не очень-то понимали. На юге и на востоке активизировались саксы. От их набегов страдали ближайшие земли. Если бы не старый королевский отряд под командой сводного брата моей матери Артура, не миновать бы большого вторжения. К концу октября Лот понял, что большой войне не бывать, и армия вернулась домой на зиму.

Отряды разбрелись по островам. Короли, словно усталые ястребы, расселись по своим крепостям на вершинах холмов и вздохнули с облегчением, что год кончился, и теперь есть время, чтобы восстановить силы и залечить раны.

Возвращение Лота оказалось вовсе не таким зрелищным, как начало похода. Позади была плохая, нервная война. Все устали. Щиты воинов были избиты, яркие цвета выцвели, копья потускнели и затупились, дорогие плащи выглядели драными обносками. Многие оказались ранены. Однако наступит весна, и они будут выставлять эти изрубленные щиты в доказательство того, как храбро сражались, щеголять шрамами на лицах, точить копья и снова рваться вдаль. Но это будет потом, а пока они понуро входили в Дун Фионн, не обращая внимания на проливной дождь. Тут уж не до хвастовства.

Леди Моргауза, Мордред и я стояли у ворот и смотрели на приближающийся отряд. Мама была в темном полосатом платье с серебряной брошью у ворота. Капли дождя в ее волосах блестели как драгоценная сеточка. Лот, ехавший во главе отряда, привстал, чтобы лучше видеть, и бросил коня в галоп. Он по-юношески спрыгнул с коня и крепко обнял жену, уткнувшись лицом в ее шею, хриплым шепотом твердя ее имя. Над плечом отца я видел лицо матери, заставшее, с плохо скрытым отвращением и одновременно с гордостью своей властью над мужем.

— Добро пожаловать домой, милорд, — произнесла она, освобождаясь от объятий. — Мы рады видеть вас дома целым и невредимым.

Лот кивнул и что-то пробормотал, глядя на распахнутые двери дома.

— А где же Агравейн, мой сын? — мягко спросила леди Моргауза.

Лот словно опомнился, повернулся к отряду, входившему через ворота во двор, и крикнул: «Агравейн!». Мой брат тут же подъехал к отцу. Мне показалось, что он стал немного старше, немного выше, намного грязнее, и его сходство с отцом обозначилось еще резче. Впрочем, особых изменений я не заметил. Он спрыгнул с лошади и широко улыбнулся.

— Здравствуй, мама, — сказал он.

— Привет и тебе, мой милый, — промолвила леди Моргауза. — Сегодня вечером пир... но теперь, я уверена, вам хотелось бы отдохнуть. — Глаза матери стали холодными. — Ты хочешь спать, милорд. — Она как-то неестественно улыбнулась Лоту.

Отец устало вздохнул, отпустил ее руку и побрел прочь. Агравейн смотрел ему вслед, и повернулся к нам с Медро.

— Как же хорошо дома! — воскликнул он. — Солнцем и ветром клянусь, рад снова вас видеть! — и он крепко обнял нас обоих.

— Хочешь, я принесу тебе воды? — вызвался я. — А то пойдем в дом, угощу тебя элем. — Несмотря ни на что, я был рад его видеть.

— О! Эль! Отличная мысль! — вскричал Агравейн. Он посмотрел на Медро, взъерошил ему волосы. — Гавейн, ты посмотри, наш брат вырос на несколько дюймов с тех пор, как я видел его в последний раз. Да и ты тоже подрос.

— Знаешь, по-моему, ты тоже вырос, — заметил я.

— О! Видно? Это же здорово! Еще немного, и отец отдаст мне свою кольчугу. Он обещал.

В обнимку мы дошли до праздничного стола, я принес ему эль и принялся расспрашивать о войне. Я же видел, как его распирает. В итоге он битых полтора часа рассказывал нам о сражениях. Как я понял, место его было в середине отряда, а во время боя ему надлежало метать дротики во врага.

— Я уверен, что пару раз в кого-нибудь да попал! — произнес он без особой уверенности. — Там же не вернешься, чтобы проверить. А потом пришлось отступать. Хорошо, что живыми вырвались!

Теперь он говорил немного иначе, чем до отъезда. Его всегда переполняла энергия, но теперь она нашла выход. Ему нравилось быть воином. В разговоре он явно подражал кому-то из ветеранов. Впрочем, на мой взгляд, он теперь не очень-то отличался от них.

Брат и в самом деле рад был возвращению. Последние месяцы войны оказались не особенно радостными. Между двумя королями Лота вспыхнула застарелая кровная месть, а в какой-то момент едва не случилась стычка с людьми Гододдина. Наши воины хотели всего лишь сбросить напряжение и немного перестарались с шутками в адрес чужаков. После всех этих напастей, конечно, хорошо было очутиться в тишине и уюте нашего дома.

Наговорившись, Агравейн зевнул и решил залечь спать прямо здесь, в зале. Ведь теперь он был воином, и впереди его ждал пир. Я не видел его до вечера следующего дня.

Лот, едва разместив свой отряд в Дун Фионне, озаботился планами следующей войны. Никаких сомнений в том, что война начнется, и продлится, возможно, несколько лет, у короля не возникло. Такие предприятия стоят недешево. То, что удалось награбить этим летом, не смогло окупить даже расходов на неудачную кампанию, а надо прикупить новое оружие, а урожай в этом году оказался так себе. Мой отец повысил дань для своих вассалов, те, в свою очередь, подняли налоги, народ, естественно, ворчал. Серьезных войн не случалось уже девятнадцать лет, от связанных с ними проблем успели отвыкнуть.

Агравейн в меру своего разумения старался помогать отцу. Для него это означало слушать, как отец рассылает посольства, уговаривает недовольных королей, пытается помирить роды, озабоченные кровной местью, кого лестью, кого угрозами и обещаниями. Брат выслушивал ветеранов, постоянно жалующихся отцу на величину дани; они напоминали о своих былых заслугах, недоумевали, с чего бы это их господа задерживают положенные выплаты. Агравейн изо всех сил старался не заснуть, даже не пытаясь вникнуть в причины тех или иных решений короля. В конце концов, он решил, что нет ничего скучнее, чем управление королевством, особенно когда никто не прислушивается к твоим прекрасным идеям. Он больше не просиживал на советах, а предпочел вернуться к друзьям по оружию. Поначалу Лот раздражался — Агравейн мало вникал в то, что слышал, а его предложения оказывались одно нелепее другого. Но делать нечего, какой-никакой, но старший сын оставался наследником королевской власти, и Лот всеми силами пытался донести до Агравейна искусство управления вождями и кланами королевства. Впрочем, скоро он пришел к выводу, что Агравейн просто пока слишком молод, охота для него куда интересней, чем разговоры старших. Поэтому он махнул рукой на попытки приобщить сына к государственным делам. Пусть делает, что хочет. Придет время, научится…

Меня-то совсем не удивляло то, что Агравейн предпочитает советам старейшин свои охотничьи забавы. Брат был человеком действия. Он быстро принимал решения, даже если они оказывались ошибочными, главное — побыстрее и, желательно, пожестче. Искусство управления требует от человека хитрости, организационных способностей, красноречия и тонкости. Поспешные действия часто просто вредны. Мой отец король Лот мог легко перехитрить лису, ему доставляли удовольствие сложные политические интриги, с помощью которых он сдерживал своих королей-вассалов, заставлял их платить дань, предотвращал междоусобицы и кровную месть, в то же время ухитрялся сохранять их благосклонность, а значит, и собственное положение. Агравейн ничего не смыслил в дипломатических тонкостях, советы быстро его утомляли, и он отправлялся на поиски развлечений. Он часто ходил на охоту и нередко брал меня с собой.

Прошло некоторое время после возвращения отряда, и как-то раз, в конце ноября, мой старший брат зашел на нашу тренировочную площадку в мальчишеском Доме. Я опять метал дротики в мишень. Это посложнее, чем владение копьем или мечом. Дротик — оружие ближнего боя, им приходится пользоваться на бегу, в гуще сражения. От умения воина часто зависит его жизнь. Вот я и отрабатывал навыки на ходу, на бегу и стоя на месте. Сегодня настала очередь упражнений стоя.

Агравейн подошел и остановился позади меня, наблюдая, как я один за другим послал три дротика в мишень, причем один из них пришелся точно в центр. Агравейн нахмурился.

— Ты хорошо занимался летом, правда, ведь? — спросил он.

Я повернулся, немного покраснев от гордости. Никто из них, ни отец, ни брат, еще не видели, насколько у меня стало лучше получаться, и конечно, мне хотелось похвалиться.

— Да, конечно, я занимался. Каждый день по часу. С дротиками, с копьем, с мечом, со щитом. Правда, у меня неплохо получается?

Он нехотя кивнул, все еще хмурясь.

— Кое-что и впрямь получается. Но если ты будешь так бросать во время битвы, тебя затопчут.

— А Дарроу говорит, что так и надо. Он же наставник…

— Это потому, что не ждет от тебя особых успехов. Смотри… Левую ногу отставь подальше назад, а левую руку держи поближе к телу. У тебя же там должен быть щит. Понимаешь?

— Но Дарроу…

— Ой, клянусь солнцем, ну что ты споришь? Я же хочу тебе помочь! — Он кривовато улыбнулся. Я продолжал смотреть на него, и улыбка исчезла. Брат опять нахмурился, то и дело сжимая и разжимая кулаки.

Я принял предложенную им стойку и метнул дротик. Промах!

Он покачал головой.

— Солнцем и ветром клянусь, не так! Держи дротик прямее! Морриган тебя забери! [Морриган — богиня войны в ирландской мифологии.] Ну, кто так бросает!

Я сделал еще один бросок. Опять промах!

— Ну как ты не понимаешь! — Агравейн фыркнул. — Вот, смотри. — Он поднял три дротика и один за другим метнул в мишень. Все три попали точно в цель.

— Вот таким образом! Запоминай. Давай, пробуй сам.

Мы пошли к мишени и принесли дротики. Я занял позицию, Агравейн меня поправил.

— Давай! — приказал он.

Я посмотрел на дротик в руке, с древком из темных холмов Пиктленда, с наконечником из тусклого железа. Мне показалось вдруг, что он потяжелел.

— Ну, давай же, Гавейн! — нетерпеливо скомандовал Агравейн. — Ты же говоришь, что у тебя стало получаться. Покажи! Или ты опять боишься? И какой ты ястреб после этого? Мать все еще зовет тебя майским ястребом! Этакое красивое воинственное имя. Давай, хочу убедиться, что ты не зря его носишь.

Я метнул дротик. Плохо. Агравейн фыркнул и хлопнул себя по бедру.

— Не получится у тебя до тех пор, пока ты будешь стоять, как фермер за плугом! Ты должен думать о себе, как о воине, если хочешь им стать. Или ты хочешь быть бардом? Друидом? Укротителем лошадей?

— Нет, — с тоской прошептал я. — Агравейн...

— Пари держу, — продолжал он, не обращая внимания на мой лепет, — тебе все еще интересней скакать верхом, чем сражаться! Но это же вздор! Лошади — это лишнее в битве. Настоящие сражения всегда ведут в пешем строю. А лошади — это так, украшение, они годятся лишь на то, чтобы покрасоваться, а в деле бесполезны. Для дела важно уметь точно метнуть копье. Ну-ка, попробуй еще раз!

— Агравейн… — опять начал, собираясь с духом.

— Ну что «Агравейн»? Опять боишься? Прекрати строить из себя идиота!

Да, я чувствовал себя глупо. Я отчаянно сжимал дротик. Я бы метнул его хорошо так, как привык. Но Агравейн был опытнее. Наверное, он прав. Я попробовал встать, как он говорил. «Ничего, — сказал я себе. — Так тоже можно попасть. Надо лишь собраться. Я должен».

Я опять промахнулся.

— Ты думаешь, что делаешь так, как я учу, — Агравейн задумчиво покивал. — Но это ты только так думаешь… Если хочешь быть мужчиной и воином, ты должны слушать меня… — Прекрати! — с яростью заорал я.

Агравейн изумленно замолчал.

— Ты думаешь, что помогаешь мне? Как бы не так!

— Хочешь сказать, что я вру? — тут же набычился брат.

— Да не в этом дело! Не нужна мне твоя помощь! Можешь не считать меня воином, но позволь мне не быть им так, как я считаю нужным! Нечего проедать мне мозги тем, что правильно, а что неправильно! Да не хочу я быть воином! Мама учит меня читать...

— Что она делает? — ошеломленно переспросил Агравейн.

— Чи-тать! — по слогам произнес я. — Она учит меня читать. Мы с ней все лето занимались, пока тебя не было.

— Ты что же, решил стать магом? — Глаза Агравейна сверкали, а его светлые волосы встали дыбом и блестели на солнце.

— При чем здесь магия? — Я сбился. — Просто мне интересно…

Неожиданно он ударил меня, причем так, что я опрокинулся на спину. Лицо брата побагровело.

— Хочешь быть умнее всех! Умнее меня? — В исступлении орал он. — Наша мать Моргауза — ведьма! Это все знают! Воин из тебя никакой, вот ты и решил заделаться колдуном! Будешь нашептывать в темноте вместо того, чтобы биться при свете дня! Вот, оказывается, чего ты хочешь! Хочешь власти, раз уж не можешь добыть ее в бою, решил действовать как трус, предатель или баба! Ты позоришь свой клан!

— Агравейн! Да послушай меня! Я же только…

— Хватит врать! — Он никак не мог успокоиться и хотя бы выслушать меня.

Я вскочил на ноги. На меня накатила слепая ярость, холодная, как лед, как глаза леди Моргаузы.

— Я и не думал тебе врать, — сказал я и с удивлением услышал собственный голос, тихий и холодный, — и я не опозорю свой клан.

— Ах, ты не думал? А что же это еще, как не позор для клана, когда сын короля не может толком метнуть дротик? — Он натужно расхохотался. — Разве это не позор, если ты не можешь убить на охоте даже воробья? Только подумайте! Он хочет скакать на лошади! Он хочет играть на арфе! Это же надо — на арфе! А теперь он еще хочет учиться колдовству! Лишь бы не сражаться, как подобает воину!

— Неправда! — Я тоже кричал.

— Ах, ты все-таки называешь меня лжецом! — закричал Агравейн и снова ударил меня.

Хорошо, что у меня не получилось с дротиками. Если бы получилось, я бы, наверное, схватил сейчас один. Но я набросился на брата с пустыми руками, зато с яростью, которая его удивила. Я стукнул его изо всех сил. Мне было холодно, смертельно холодно, меня залило море тьмы. Я угодил ему прямо по скуле. Он вскрикнул от боли, а я ощутил восторг. Да, я хотел сделать ему больно, хотел причинить боль всем, кто причинил боль мне, кто готов обидеть леди Моргаузу, брата Мордреда, хотел наказать всех врагов, заставлявших меня страдать.

Агравейн отшвырнул меня, и дальше драка пошла как обычно. Он даже не очень возбудился. До меня вдруг дошло, что он громоздил все свои обвинения вовсе не потому, что считал их справедливыми, а просто злился на меня за то, что я хоть в чем-то превзошел его. Искусство чтения едва ли ему далось бы. В какой-то момент я споткнулся и растянулся на траве. Агравейн ударил меня ногой, навалился сверху и потребовал, чтобы я просил пощады.

Я подумал о глазах леди Моргаузы; о брате Медро, вспомнил улыбку отца, представил, как бы он похвалил меня за доблесть, перед моим внутренним взором прошла целая череда воинов в ярких плащах, при оружии, при боевых псах… Я пытался сопротивляться, но только еще сильнее разозлил Агравейна.

— Хоть тебя и назвали ястребом, дерешься ты как баба! Как ведьма! Сдавайся, маленький ублюдок, иначе никакой ты мне не брат...

Силы стремительно покидали меня. Черная волна схлынула и унесла с собой остатки сил. Да, я не воин. Мне не справиться с Агравейном. Действительно, какой я ему брат? Я же не претендую ни на что в нашем клане. По крайней мере, отец и брат должны это понимать… Я расслабился.

— Ну, сдаешься? — спросил Агравейн.

Смотри-ка, а он тоже тяжело дышит! Впрочем, мне было намного хуже. И выбора не оставалось. Если я не сдамся, он и дальше будет колошматить меня, да еще издеваться при этом!

— Ладно. Сдаюсь.

Агравейн поднялся, отряхнулся. На его лице начали проступать два синяка, но в остальном никакого особого ущерба мои удары не причинили. Я перевернулся на живот, встал на четвереньки и уставился на утрамбованную землю тренировочного двора, влажную от зимних дождей. Я вымазался в грязи и в крови.

— Запомни, младший, — нравоучительно произнес Агравейн, — старших надо почитать. Тренируйся. Со временем, может, и научишься метать дротики. Может, и воином станешь. Ладно. Забудем о размолвке. Завтра приду и еще помогу тебе.

Он уходил. Я слышал его шаги — это были шаги уверенного в себе воина, моего старшего брата, будущего короля. Но я вспомнил леди Моргаузу, самую красивую женщину на свете, уверенно державшую судьбу короля Лота в своих тонких белых руках. Вспомнил ненависть к отцу, мелькнувшую в ее глазах. Ненависть. Нет, тьма не оставила меня, она просто свернулась клубком у меня внутри и ждала своего часа. И это тоже была ненависть. Я ведь сын своей матери.

Леди Моргауза сразу все поняла, как только увидела меня. Я умылся, прежде чем идти на занятия, но скрыть следы недавней драки не удалось. А с кем я подрался — тоже невелика загадка. Поэтому мать встретила меня медленной понимающей улыбкой. Она не стала ничего говорить. Просто налила мне немного заморского вина, посадила на свою кровать и только как-то без особого интереса спросила, что случилось. Я рассказал о ссоре с Агравейном.

— Он сказал, что ты ведьма. Он обвинял меня в том, что я хочу сражаться с помощью проклятий и магии в ночи, а не с помощью честной стали...

— А ты в самом деле хочешь этого?

— Ну… Я хотел быть воином. Хотел приносить пользу моему клану, хотел угодить отцу… и Агравейну... Диурану, отряду, всем. Хотел, чтобы меня перестали считать никчемным. Я хотел… — У меня перехватило горло, и внезапно я понял, как напрасны мои усилия. Я отпил вина из кубка, покатал глоток во рту и проглотил. Это было сухое красное вино. Спустя миг оно раскрылось у меня во рту множеством оттенков вкуса. В покоях леди Моргаузы всегда царила полутьма, поэтому никаких рубиновых искр на этот раз не случилось, как в тот день, когда я узнал, что король Пендрагон мертв.

— Я больше не буду стараться быть тем, кем я не являюсь, — сокрушенно произнес я. — Не воин, так не воин.

— Воины бывает разные, ты просто другой, — сказала мама, присаживаясь рядом со мной на ложе. От нее и от всей комнаты таинственно пахло мускусом, по углам затаились неведомые тайны. Леди Моргауза смотрела на меня широко раскрытыми глазами, впитавшими, казалось, сумрак здешних покоев и таившими неведомые сладкие обещания.

Я снова отпил вина. Оно оказалось крепче того эля, к которому я привык. Сейчас это было хорошо.

— Наверное… — согласился я. — На свете есть много вещей, которых они не понимают просто потому, что боятся на них посмотреть внимательно. Я хочу показать им, кто я на самом деле, рассказать, каков я настоящий.

— Действительно, хочешь?

— Это правда, что вы ведьма?

— А если бы и так? — Ее голос был мягким, мягче, чем перья совы в темноте.

— Если бы так оно и было, я… я хотел просить тебя научить меня некоторым… вещам.

Мама улыбнулась, причем так, словно эта улыбка предназначалась только нам двоим.

— Знаешь, мой милый, есть разная власть, — задумчиво сказала мама. — В мире есть разные силы. Их могут использовать те, кто умеет, но любая власть таит в себе те или иные опасности. Некоторые из них настолько велики, что ты, мой ястреб, просто еще не сможешь их понять. Но чем больше силы, которыми ты можешь управлять, тем больше награда. — Внезапно она схватила меня за руку. Ее пальцы были холодны, как лед, а хватка оказалась тверже стали. — Бывают великие награды, но и платить за них приходится немало. Я заплатила определенную цену… — они тихонько рассмеялась. — И придется заплатить еще больше. Но и силы, которыми я владею, огромны. Впереди меня ждет бессмертие. Сейчас никто не сравнится со мной в магии. У меня есть сила, сын мой, очень большая сила! Я говорю с предводителями Дикой Охоты, с лордом Ифферном, с келпи, живущими в морских глубинах, с демонами подземного мира. Я сильнее их. Я королева, Гвальхмаи. Король Лот догадывается о моем королевстве, но только догадывается. И боится его. Я наблюдала за тобой, мой ястреб. В тебе есть сила. А теперь, раз ты пришел сам, и сам просишь меня научить тебя, я выполню твою просьбу.

Мне стало страшно. Но потом я вспомнил презрение, звучавшее в голосе Агравейна, и страх прошел. Леди Моргауза говорит о служении Тьме, ну так и что из этого? Она же говорила, что может управлять Тьмой.

— Научи меня, — тихо попросил я.

— Не торопись! Не забудь то, что я сказала о многих опасностях. Я научу тебя, Гвальхмаи, но пройдет немало времени, прежде чем ты сможешь повелевать силами, к которым стремишься. Но ты научишься. Я очень хочу, чтобы ты научился, сын мой.

Мама достала из ножен, которые я совершенно не заметил вначале, короткий клинок, провела по своему запястью и подержала руку над вином, давая нескольким каплям крови упасть в кубок. Потом протянула кинжал мне. Я понял, что мне надо сделать то же самое.

Леди Моргауза взяла кубок и отпила из него. На ее губах осталась едва заметная красная полоска. Мама передала кубок мне.

Он показался мне неожиданно тяжелым. Тонкая медь, покрытая золотом, холодная и красивая. Я подумал о зимнем солнечном свете за окном, об Агравейне, о пренебрежении, с которым относились ко мне воины. На миг мелькнула мысль о Ллин-Гвалх и бескрайней чистоте серого моря. «Нет, — подумал я. — Сейчас это неважно». — Медленно поднял кубок к губам и одним глотком осушил его. Вино было густым, сладким и темным — темнее, чем самая глубокая полночь.

Глава третья

После того все как-то изменилось. Мама учила меня латинскому языку, Агравейн по-прежнему рвался «помогать» мне в занятиях с оружием. У него в руках оружие представлялось легким и сверкающим, а мне казалось грубым и тяжелым. Я много ездил по острову, отрабатывал свой собственный стиль боя верхом. Агравейн по этому поводу наорал на меня, упирая на то, что я должен его слушать, а не заниматься всякой ерундой. В общем, жизнь, казалось, постепенно вошла в привычную колею. Но на самом деле все стало иначе. Привычные вещи словно окутались легкой тенью и выглядели странными. Я заключил договор и постоянно помнил об этом. Во мне словно посадили семечко, и теперь, просыпаясь по ночам в окружении спящих ребят, я прислушивался к себе, не прорастает ли оно там, в глубине моего тела, готовясь расцвести каким-то фантастическим черным цветком.

Агравейн ничего не замечал. Когда нам случалось подраться, я уже не лез на рожон, а он сдерживался. Я больше не хотел защищать какую-то абстрактную непонятную мне честь. Она принадлежала миру короля Лота, миру брата Агравейна. А в моем мире места для таких вещей не находилось.

А вот Медро заметил изменения почти сразу. Я начал ловить на себе его растерянные взгляды в самый неподходящий момент, например, посреди какого-нибудь разговора или игры. Я ждал, что однажды он задаст прямой вопрос. Интересно, что я отвечу.

К восьмому дню рождения Медро король Лот предложил ему выбрать в королевских конюшнях любого пони. Я пошел с ним, собираясь помочь ему с выбором. Когда король Лот объявил о подарке, Медро очень разволновался, но по дороге к конюшням успокоился. Мы вместе осмотрели пони — все они были мелкой лохматой породы, распространенной на северных островах. Я постарался тщательно обсудить достоинства и недостатки каждого животного. Мордред с серьезным видом выслушивал мои рассуждения, а потом, когда я осматривал ногу одного пони, вдруг спросил:

— Что-то не так, Гавейн?

Я вздрогнул и, стоя на коленях, повернулся к нему.

— Да нет, с ногами у него все в порядке. А вот холки почти совсем нет…

— Я не про пони. Я про тебя… — как-то растерянно произнес братишка.

— Про меня? Да что со мной сделается? С чего ты взял, что со мной что-то не так?

Он стоял лицом ко мне в пыльной конюшне, серые глаза смотрели на меня с тревогой. Солнечный свет играл на его волосах, — единственное яркое пятно в этом месте. Братишка выглядел слабым и невинным.

— Ты стал странным, — с опаской, словно боясь меня обидеть, сказал брат. — Если тебе надо идти, ты иди…

— Ты же знаешь, я люблю ездить верхом, — я улыбнулся. — А теперь у тебя есть свой пони. Хочешь, будем ездить вместе?

— Я не об этом. — Голос Медро звучал слабо и немного дрожал. — Просто все лето ты был здесь, даже когда уезжал с королем и Агравейном, а теперь… теперь… — Мордред закусил губу и отвернулся. — Теперь тебя словно нет. Ты ушел. Я больше не могу с тобой разговаривать даже когда ты со мной.

— Не понимаю я тебя, — сказал я как можно беспечнее, хотя прекрасно понимал, что он пытается сказать.

— Помнишь, ты подрался с Агравейном? — чуть не плача, спросил Медро.

Я равнодушно пожал плечами.

— А после этого что-то случилось. И ты… ты словно ушел от всех.

Вот ведь наблюдательность! Действительно, иногда я начинал видеть окружающее словно издалека, а вместо своего собственного лица обычно носил такое выражение, которое больше всего напоминало маску… Пожалуй, он правильно сказал: «Ушел».

— И еще… ты теперь не ходишь к Ллин-Гвалх.

Я подумал о Ллин-Гвалх, о водорослях, блестевших на камнях, о каплях тумана и брызгах волн на замшелых валунах. «Таким местам нечего делать в этом мире, — мелькнула мысль.

— Это была детская игра, — спокойно ответил я. — А теперь я вырос. Теперь мне не до игр.

— Но ведь что-то же случилось? — Мордред подался ко мне и схватил за руку. — Расскажи, что это было?

— Зачем тебе знать? — Я посмотрел на братишку так, как мог бы посмотреть ястреб на малую пичугу.

Он ответил долгим взглядом исподлобья, а потом вдруг обнял, уткнувшись лицом в плечо. Мне стало горько. Я ничем особенным не заслуживал ни его любви ко мне, ни доверия, и теперь, когда я потерпел поражение на том пути, по которому ему предстояло идти, теперь я заслуживал этого еще меньше, чем когда-либо. Я не мог больше врать ему. Слишком долго я притворялся. Я ведь никому не говорил о том, что случилось на самом деле.

В самом деле, я внезапно почувствовал, что слишком долго жил притворством. Я никому не рассказал о том, что произошло, и я был один, тренировался, ел и спал рядом с другими мальчишками, делал вид, что такой же, как и они. И постепенно во мне рос протест. Сейчас он стал невыносимым. Я должен рассказать Медро, и хотя бы тем отплатить ему за доверие. К тому же мне казалось, что брат сможет меня понять.

— Я просил леди Моргаузу научить меня колдовству, — совсем тихо, только для него, прошептал я.

Медро вскинул голову и широко распахнутыми глазами уставился на меня. Я обнял его за плечи. Мы оба молчали.

— Зачем? — спросил он наконец.

— Затем, что мне не стать воином, — с досадой ответил я.

Он немного подумал и протянул задумчиво:

— Интересно… А как ты думаешь, я могу научиться колдовству?

Теперь уже я опешил. Ощущение было такое, будто конь двинул меня копытом в живот. Нет, только не Медро! Передо мной стоял будущий светлый воин, как раз такой, каким бы хотел стать я сам, — ни тени высокомерия, но гордый, воинственный, но не жестокий, настоящий сын короля и брат Агравейна. Я не хочу вести его за собой во тьму. Нельзя допустить, чтобы они с мамой столковались.

— Нет! — решительно произнес я.

— А почему?

— Это не для тебя! Ну… это неправильный путь, совсем неправильный.

— Но ведь мама — ведьма, и ты станешь магом. А почему мне нельзя? Я тоже хочу владеть магией.

— Леди Моргауза — это совсем другое дело. А я… мне пришлось. Но это вовсе не для тебя, Мордред!

— Да почему? Думаешь, я не смогу научиться? Ты не думай, я хорошо соображаю…

— Да не в этом дело! Просто это не твой путь. Для тебя это неправильно.

— Думаешь, мама не права? Но ты же решил у нее учиться.

Я набрал в грудь воздуху… и выдохнул. Ну что я ему скажу? Медро всегда доверял мне и восхищался мной. Даже сейчас, когда я ему сказал…

— Просто это не для тебя. Ты и так будешь воином, сможешь сражаться при свете дня… а я не могу. И мама не может. Вот поэтому мы и выбрали другой путь.

Мы еще долго спорили, но, в конце концов, он отказался от желания учиться магии, повеселел и быстро выбрал себе мышастого белогривого пони с длинным хвостом. И тут же дал ему имя: Лиат Маха, «Серый боец», в честь лошади Кухулина. В общем, ему понравился день рождения.

Весна приходила медленно, мало заметная после мягкой зимы Оркад. Постепенно теплело, небо иногда прояснялось, а холодные морские туманы реже вставали на западе.

Мы с Агравейном снова поссорились из-за моего желания тренироваться с оружием верхом. Однако Лот, случайно оказавшийся поблизости и осведомившийся о причине ссоры, задумался.

— Может, ни к чему ругать Гавейна за подобные фокусы, — сказал король Агравейну. — Ты прав, сражаемся мы в основном в пешем строю. Воину не пристало скакать на лошади, как фигляру на ярмарке. Сейчас это нам не нужно. Но вот Артур обучил своих людей сражаться конными. Теперь они говорят, что именно это и позволяет им побеждать саксов. Так что ты, Гавейн, продолжай… Может, толк будет.

Агравейн нахмурился. Ему решительно не нравилось менять свои представления о том, как надлежит сражаться нашим воинам. Еще меньше ему нравилось, когда указывали на его ошибки. Поэтому он тут же нашел другой повод для ссоры, но потом больше не приставал, а только посматривал на меня искоса с недовольным выражением. Мне кажется, брат начал замечать, что не все я делаю так уж плохо. И это не понравилось ему еще больше.

Наши занятия с леди Моргаузой продолжались. Пока она учила меня не всяким заклинаниям, а говорила вообще о мире вокруг, о тех законах, которые им управляют. Конечно, всех законов не знала и она сама, но кое-что из того, что я узнал от нее, помогло мне понять многое происходящее вокруг.

Мордред быстро привык к моей новой личности, мы с ним еще больше сблизились, хотя время от времени он посматривал на меня с недоверием. Не скажу, что мне это нравилось. Но я часто брал его с собой на прогулки по острову, рассказывал ему всякие истории, играл на арфе. Я стал хорошо петь. Конечно, у любого барда получалось бы получше, но я был рад и такому своему умению. Зато король больше не корил меня за мои музыкальные пристрастия. Я вообще перестал обращать внимание на то, что кому-то что-то не нравится во мне.

Наступил яркий апрель, а отец пока так и не собрался в Британию. Начало войны запаздывало. Все зимние союзы с наступлением весны распались, и британские короли поспешно выстраивали новые. Вспыхнуло несколько новых междоусобиц, продолжались старые, началась война между двумя нашими врагами, которые прежде были верными союзниками. Причиной стала, по обыкновению, кража скота. Вроде бы, обычное дело, но теперь ко всеобщей вражде прибавилась еще одна партия. Это уже становилось похоже на войну всех со всеми.

Так оно и тянулось все лето. Ничего нельзя было понять в раскладах. Король Лот гневался, ожидая подходящего момента вступить в сражение. Шестнадцатилетний Агравейн, считавший себя мужчиной, точил копье и ждал момента, когда оно понадобится.

В начале августа старый враг Гвинеда, Дайфед, и наш постоянный союзник Гододдин решили сообща атаковать Гвинед. Может, идея была и неплоха, но только не ко времени. Наши союзники выступили, и звали отца присоединиться к ним. Но близилось время жатвы, и отец знал, как трудно в это время собирать войска. Все же он призвал своих вассалов с их отрядами, и однажды ночью проплыл мимо Далриады, чтобы атаковать Стратклайд, а там уже присоединиться к своим союзникам.

Леди Моргауза явно обрадовалась уходу мужа на войну. Теперь она безраздельно правила Оркадами, а власть ей нравилась. Времени на занятия оставалось совсем немного. Во-первых, управление островами отнимало много сил. Король оставил большинство мужчин для сбора урожая. Как только урожай оказался собран, пришла пора собирать королевскую дань и думать о том, как ее сохранить. Во-вторых, теперь ей не нужно было думать, как привлечь меня на свою сторону. Я сам пришел… и оказался в ловушке. Мама понимала, что я теперь никуда не денусь.

Я-то надеялся, что колдовские навыки сделают меня счастливым. Не тут-то было! Да, теперь у меня имелись все основания для тайной гордости — я же знал такое, чего никто не знал! — но, с другой стороны, я ощущал постоянную неловкость из-за того, что отличался от всех. Носить в себе такую раздвоенность оказалось тяжело. Я видел то, чего не видел никто, и то, что мне открывалось, пугало. Иногда я слышал над головой лай гончих псов Дикой охоты, преследовавших души проклятых в аду, а потом чистый серебряный звук рога охотника. Тогда я еще не понимал, что это означает, а ведь это всегда означало смерть. До меня дошло, что когда-нибудь умру и я, и мысль эта совсем меня не радовала. Больше того, я понял, что и леди Моргауза тоже этого боялась! Но она умела сделать так, чтобы держать предводителя Дикой охоты подальше от себя. Я ей завидовал. Я хотел узнать больше, надеялся, что знания изгонят страх, но становилось только хуже, и, в конце концов, темные воды глухой тоски затопили меня совсем. Бежать мне было некуда, да и не хотел я никуда бежать.

Наступила суровая зима. Обычно на Оркадах не бывает снега, но этой зимой его оказалось предостаточно. В северной Британии боевые действия уже прекратились, холод жестокой рукой стиснул горы; огромные сугробы вставали на пути отрядов. Обычно большинство королей дают своим воинам отдохнуть зимой, а потом собирают их вновь, как только на ветвях появятся молодые листья, но этой зимой установленный порядок нарушился.

На востоке саксы и не думали униматься. Не то чтобы они активно принимали участие в боевых действиях, но зато с энтузиазмом составляли заговоры и вели политические игры, извлекая из боевых действий других максимум пользы для себя. Продолжались пограничные набеги, иногда они перерастали в крупные стычки, и — самое главное — границы под их напором все время менялись, а ведь их устанавливали кровью в последней войне. Артур, военачальник старого Пендрагона, сражался с саксами. Но за ним не стоял никакой клан, он мог полагаться лишь на Констанция, короля Думнонии. При Верховном короле вся Британия платила налоги. На них содержался большой королевский отряд. Теперь же Артур не мог позволить себе содержать столько воинов, сколько потребно для надежной охраны границ.

Саксы — молодой варварский народ, свирепый, на удивление энергичный. Есть у них одна особенность, отличающая их от британцев. Неведомым образом они умудряются сохранять мир между собой. А британские короли никак этому не научатся. Некоторые из саксонских королевств были основаны римлянами еще при последних императорах и поклялись защищать империю. Так что официально можно было считать их подданными верховного британского короля. Однако беда в том, что их земли скудны, а плодятся саксы быстро. Да еще из-за моря постоянно прибывают новые. А новые королевства не признают древних клятв. Только Верховный Король и его войска до сих пор препятствуют захвату всей Британии саксами. Вот и получается, что саксы, как волки, расселись и смотрят, как бодаются олени, то есть без конца воюющие британские короли, и ждут, кто из них возьмет верх, чтобы потом всем скопом напасть на ослабленного победителя. Нам-то на Оркадах наплевать было на саксов, но у нас была другая беда — набеги скоттов. Они временами появлялись из своей Ирландии и грабили западные берега Британии. Между Скоттами и Оркадами не было мира — в свое время мой отец поссорился с тамошними королями и покинул Ирландию. Но до нас скоттам было далековато. Да и что бы они встретили здесь? Скалы и стены Дун Фионна? К тому же зимой ни один даже спятивший скотт не выйдет в море.

И все-таки британские короли предпочитали сидеть в своих крепостях. Только отец, островам которого никто особенно не угрожал, отваживался путешествовать. Наш отряд прошел Британию вдоль и поперек, награбил немало и держался только за счет награбленного.

Медро без конца болтал о войне, второй его любимой темой было правление нашей мамы, леди Моргаузы. Она держала власть на островах куда жестче отца. Отцу требовались припасы. Мама повелела нашим вассалам отправлять часть дани сразу Гододдину, на их собственных кораблях. Короли ворчали. Путь через Северное море зимой был дорогим и опасным. Многие просили снизить размер дани. Мама в ответ пригрозила, наоборот, увеличить ее. В итоге пропал один корабль со всей командой. Король, хозяин корабля, стал жаловаться. Мама приказала ему отправить еще один корабль — пусть платит за собственную неосторожность. Правосудие у нее получалось неизменно суровым. Ни один клан не мог скрыть от нее ссору или междоусобную стычку. Она всегда каким-то неведомым образом узнавала об этом и требовала виновных к ответу.

Как-то раз один из королей самовольно уменьшил размер дани и ни в какую не хотел признавать ошибку. Леди Моргауза взяла в заложники его посланцев, и даже после того, как король заплатил всё причитающееся и даже сверх того, не спешила их отпускать.

Один из королей, правивших недавно захваченными отцом землями на западе, тайно принимал послов короля Далриады, еще одного королевства на юге. Леди Моргауза вызвала его в Дун Фионн; он отказался приехать. Но получая королевство из рук отца, он оставил заложников. Одного из них леди Моргауза казнила и отправила его голову на копье королю-злоумышленнику. После этого король поспешно прибыл в Дун Фионн. Мама сделала вид, что верит его клятвам, но потребовала взамен убитого заложника оставить нового. Им оказался собственный сын короля.

Что бы она не делала, все оправдывалось благом королевства. Вассальные короли ее ненавидели, но боялись и подчинялись. Мы с Медро тоже боялись мать, но, в отличие от королей, обожали леди Моргаузу.

В ту зиму она частенько занималась магией в своих покоях. Изредка она позволяла присутствовать и мне. Даже в самые сильные морозы она ходила в платье с короткими рукавами. Длинный темный плащ, скрепленный у горла драгоценной брошью, развевался на ветру у нее за плечами. Как бы жестоко она не правила, взгляд ее, обращенный на меня, неизменно был мягким и бархатным, как самая темная ночь. Любые помещения, в которые она входила, тут же становились тусклыми и невыразительными, поскольку взгляд любого человека останавливался только на ней.

Могло показаться, что мой братишка и думать забыл о своем намерении учиться колдовству. Но я видел, что он помнит тот наш разговор. В наших отношениях иногда возникали странные паузы. Он наблюдал за мной, пытаясь понять, что открыла мне мать, чему такому я успел научиться у нее. Однако проходила минута-другая, и он становился прежним, делясь со мной планами на будущее, или расспрашивая о том, о сем. Мы часто теперь отправлялись с ним в холмы, пуская наших пони в галоп, распугивая овец или останавливаясь поиграть в снежки. С ним я чувствовал себя почти счастливым.

Этой зимой Мордреду исполнилось девять лет, и он перебрался в мальчишеский Дом, чтобы вместе со всеми учиться воинскому ремеслу. Как я и думал, он не затерялся среди своих ровесников. Ум, быстрота, ловкость, способность схватывать на лету слова наставников сделали его самым заметным учеником. В седле он вообще оказался лучше всех, ему просто нечему было учиться. Вот разве что импровизировать на арфе ему пока не удавалось, зато он быстрее всех запоминал новые баллады и уверенно исполнял их. Теперь, под одной крышей, мы проводили вместе большую часть дня, все делили пополам и никогда не ссорились.

Но когда мама расспрашивала меня о брате, я отвечал уклончиво. Да, леди Моргауза была прекрасна, казалась мне совершенством, она повелевала Тьмой, но мне не хотелось, чтобы Мордред следовал за ней этим путем.

В марте ненадолго вернулся король Лот с отрядом. Я увидел Агравейна и был потрясен переменой, произошедшей с моим старшим братом. Он вошел в пору зрелости и теперь походил на отца больше, чем когда бы то ни было. Высокий, с длинными до плеч светлыми волосами, сиявшими на солнце, он был заметен издали.

Отряд отца пребывал в полном порядке. Хотя зимние бои оказались нелегкими, добыча радовала, а теперь еще хватало времени на отдых. Но все равно Агравейн был лучше всех. В ярком плаще, расшитом драгоценностями, добытыми в боях у людей Гвинеда и Стратклайда, Эльмета и Регеда, в блестящей кольчуге, со сверкающим оружием, он подъехал к воротам Дун Фионна сразу вслед за отцом, держа на плече наше знамя. Жители Дун Фионна и члены нашего клана из окрестностей смотрели и радовались тому, что король вернулся вместе с сыном, да еще таким красавцем. Агравейн широко улыбнулся, поднял знамя, и отряд дружно издал боевой клич. В ответ раздались громкие приветственные крики.

Агравейн искренне радовался возвращению домой, встрече со мной и Мордредом. Он без конца рассказал о войне, о том, как удачно они планировали свои набеги, о том, как он убил своего первого противника в пограничной стычке в Стратклайде, как он объехал всю Британию, а однажды даже сражался с отрядом наемников-саксов в Гододдине. Он стал тем, кем ему суждено было стать: принцем-воином, а в перспективе — королем Оркадских островов. Он больше не возмущался моими скромными успехами, скорее, беззлобно подтрунивал над ними, и выказывал явное дружелюбие. Обретя уверенность в себе, он больше не нуждался в самоутверждении по мелочам. На Медро он произвел огромное впечатление и тот с гордостью держал большое копье Агравейна, поглаживая потертое древко. Я внимательно слушал брата, но больше все же просто смотрел на него. Я видел перед собой великолепного солнечного героя, знать не знающего о «величайшей силе» леди Моргаузы, повелевающей Тьмой. Я ему завидовал.

Король недолго пробыл дома. Он посетил несколько островов, проверил, как там идут дела, собрал новых воинов и снова ушел в поход. Война шла своим чередом, и шла неплохо. Молодые воины тянулись к своему предводителю, словно к любовнице, еще не успевшей надоесть.

К маю, когда мне исполнилось четырнадцать и я покинул мальчишеский Дом, ситуация в Британии, казалось, наконец-то обрела определенность. Король Лот твердо стоял на нашем старом союзе с Гододдином и Дифедом; Поуис и Брихейниог неуверенно выступали против него; [Брихе́йниог (валл. Brycheiniog), по-английски Бре́кнок (Brecknock) — небольшое королевство на юго-востоке Уэльса, управляемое династией ирландских поселенцев. Брихейниог был основан в V веке и просуществовал до XI, когда попал под власть норманских лордов Валлийской марки.] срединные королевства Британии поддерживали короля, выступавшего против саксов, и, наконец, Гвинед, первый претендент на трон Пендрагона, с относительными союзниками Регедом и Стратклайдом, составлял антиирландскую, антиримскую партию. Относительное равновесие могли бы поколебать восточное саксонское королевство, зимой отправлявшее послов в Дайфед и Гвинед, и державшее стойкий нейтралитет королевство Думнония. Таким образом, несколько решительных сражений могли бы решить исход войны. Но в июне все планы рухнули.

Саксы! Все дело было в этих варварах. Те из них, кто давно прижился в Британии, чаще других ходили в набеги, убивая, грабя, обращая мужчин, женщин и детей в рабов, но прежде всего их интересовали новые земли. Границы в последний раз устанавливались давно. С тех пор приток саксов в Британию не останавливался. Прибывали родственники тех, кто давно осел здесь, прибывали их соплеменники, родственники соплеменников, какие-то новые роды привлекали рассказы о новых землях, смутные обещания и угрозы со стороны своих старых врагов. Много было просто одиноких искателей приключений, их, в основном, привлекала война и возможность грабить безнаказанно. Всем им нужна была земля, которую можно было бы обрабатывать, жить с нее, строить на ней свои приземистые деревни. Они уже владели многим. Старые земли Кантиев, пологие холмы и леса вокруг столицы Британии; болота, которые искони принадлежали древнему кельтскому племени иценов, все теперь отошло к саксам. [В области Кантий (ныне Кент) обитало одно из белгских племен, живших в Британии до римского завоевания. Столицей считался город Дуроверн (ныне Кентербери).] Самые старые королевства саксов Дейра и Берниция были созданы еще римлянами, они тогда раздавали земли своим наемникам. Формально они подчинялись британскому верховному королю, преемнику римских королей. Саксы приносили ему ту же клятву, что и британские короли, но, в отличие от британцев, и не думали ее исполнять. Скорее, наоборот, им казалось, что британцы постоянно ущемляют их права, завоеванные еще при римлянах. При таких настроениях достаточно было любого повода, чтобы начать полномасштабное вторжение в Британию.

И вот в июне большие силы саксов высадились на юго-западном побережье, захватили построенный еще римлянами форт Андерида, объединились с южными саксами и вторглись в восточную Думнонию, сметя немногочисленные заслоны. Во главе вторжения стоял вождь Кердик. [Первый король Уэссекса Кердик считается основателем Уэссекской династии (дома Кердика).] Саксы считали его королем и готовы были следовать за ним хоть к вратам ада. До адских врат оказалось далековато, а Думнония — вот она, прямо перед ними. Начатое Кердиком и его племенем продолжили другие саксонские племена. В разрастающийся конфликт втянулись сначала южные саксы, затем восточные, а потом и все остальные: племена англов, ютов, франков, фризов и швабов осаждали британские королевства, и вовсе не собирались уходить с этих земель.

Удивительно, но англичане словно бы и не обратили внимания на вторжение саксов. Они так увлеклись междоусобицей, связанной с простыми и понятными предметами: кровной местью, честью и копившейся издревле взаимной ненавистью. Ни один воин не станет менять старые обиды на новые. Саксов побеждали и раньше, победят, наверное, и теперь. А тут решается важнейший вопрос о троне верховного короля!

Раз на них не обращали внимания, саксы восприняли это как разрешение на захват земель, лежавших вдоль восточных границ. Примерно в это время Кердик начал создавать свое королевство. Владетели западных земель, такие как Гвинед, не имевшие границ с саксами, вполне удовольствовались тем, что их британские враги оказались в затруднительном положении. Все согласились, что Думнония была, пожалуй, слишком велика; а поскольку это королевство упорно не хотело вставать на чью-нибудь сторону, то и ладно, они все равно ни за кого не выступали. Моего отца саксы раздражали, особенно этот Кердик, но и он верил, что хотя Кердик и захватил какие-то там земли, со временем его можно будет без особого шума убрать (незачем им здесь в Британии какие-то пришлые великие вожди!). А тогда уж Британия, пусть и ставшая немножко поменьше, будет управляться из Дун Фионна.

Таким образом, после некоторых заминок, вызванных неугомонными саксами, война могла бы продолжаться и дальше, но тут появились новые претенденты на верховный трон.

Артур стал военачальником Утера Пендрагона в двадцать один год. Утер мог бы выбрать на эту должность кого угодно из своих многочисленных незаконнорожденных сыновей, но по каким-то своим тайным причинам выбрал именно Артура и не прогадал. Ко времени вторжения Кердика Артуру исполнилось двадцать пять лет, и пока британские короли увлеченно воевали друг с другом, только Артур сдерживал саксов. Из всех британских королевств поддержку ему оказывала лишь Думнония. Постепенно Артур, по общему признанию, стал блестящим полководцем, лучшим со времен Амвросия Аврелиана, первого Верховного короля после ухода римских легионов. И все же никто не ожидал, что Артур встанет на чью-либо сторону в борьбе за власть. Все почему-то думали, что он так и будет бороться с саксами.

Артур оценил масштабы вторжения, понял, что бритты не собираются из-за внешней угрозы прекращать свои обычные игры в союзы и контрсоюзы, и тогда он начал думать как римлянин с богатым военным опытом. Произошло то, о чем предупреждала моя мать: Артура спровоцировали обстоятельства, и он решил вступить в борьбу за власть. Во главе своего отряда он отправился в Камланн, королевскую крепость Британии. Там он встретился с Констанцием, королем Думнонии, и там же объявил себя Верховным Королем, Августом и Пендрагоном Британии.

На остальных британских королей это произвело куда большее впечатление, чем вторжение Кердика. Однако Артур не дал им времени вволю повозмущаться претензиями незаконнорожденного сына короля Утера. Он собрал большую армию и напал сначала на Брихейниога, а затем на Дифеда. Он быстро взял главные крепости этих двух королевств, неизменно побеждая силы противника, превосходящие его собственные. Обоим королям пришлось принести ему тройную клятву верности и обеспечивать припасами войска Артура. А потом Артур занялся Гвинедом.

Докмайл, король Гвинеда, отказался приносить Артуру клятву верности, и вместо этого гордо принял яд с проклятиями в адрес внебрачного сына Утера. Спустя три часа Артур прибыл в Каэр-Сегейн. Докмайл назначил своим преемником сына, Мэлгуна, ровесника Артура. Мэлгун без колебаний присягнул Артуру.

Кончался май. Никто из королей не успел подготовиться к новой битве за власть с человеком, претендовавшим на звание Пендрагона. Войска Артура передвигались стремительно. К моменту гибели Докмэйла Артур уже знал, что все племена Британии готовы объединиться против него. Главными врагами следовало считать Уриена из Регеда, союзником которого выступил мой отец, король Лот. Причина этого внезапного союза была проста: оба считали, что Артур может победить.

Однако объединение двух серьезных врагов не застало Артура врасплох. Оказалось, что еще до объявления своих претензий на трон Пендрагона он заключил союз с королем Малой Британии. Бретань находилась в Галлии, богатой и могущественной стране. Первым верховным королем Бретани был Максим еще в те времена, когда Рим уверенно стоял на ногах. Позже, после ухода легионов, в Бретань переселялись бритты, согнанные со своих земель саксами. Ко времени Артура Бретань пребывала в относительном мире: явной угрозы не наблюдалось ни со стороны саксов, готов или гуннов, но зато назревала междоусобица. Но до войны так и не дошло. Сыновья старого короля никак не могли договориться. Младший из братьев, Бран, некоторое время назад сражался вместе с Артуром и теперь увидел в этом свой шанс. Он отплыл из Галлии с большой армией, высадился в Каэр-Уиске в Думнонии и присоединился к Артуру в Каэр-Сегейне через несколько дней после падения крепости. Артур немедленно отправил его в Динас Поуис, крепость, которую Артур хотел успеть захватить, прежде чем другие короли смогут объединиться против него. В Поуисе случилась короткая жаркая схватка, закончившаяся победой Артура. Он с триумфом въехал в крепость, принял клятву верности Родерка Хаэля из Поуиса и объединил его отряд со своей армией.

Наконец кое-как прочие британские короли сумели объединиться. Их войска ни в коем случае нельзя считать единой армией, они и слышать не хотели о совместных действиях, но все же под их знаменами собралась весьма значительная сила. Своих воинов привели Гулгоуд, король Гододдина и Эльмета, Карадок, король Эбраука, Марч со своим флотом из Стратклайда, Уриен из Регеда, которого называли Львом Британии, и мой отец король Лот из Оркада, один из сильнейших королей, потомок солнца.

На протяжении последних двух лет Артур командовал королевским отрядом Утера. К нему следует добавить отряды союзников: Констанция, короля Думнонии, и Брана из Бретани. Гвинед, Дайфед, Брихейниог и Поуи вынуждены были придерживаться обещанного нейтралитета.

Историю этой битвы часто рассказывают, а еще чаще поют во дворцах всех британских, ирландских и саксонских королей. У себя на Оркадах мы услышали об этом за две недели до того, как король Лот вернулся с отрядом.

Стоял июль. Жара. Душно. Казалось, воздух затвердел и его можно резать ножом. Из гавани на востоке примчался гонец. По его виду можно было понять, что вести самые срочные. Леди Моргауза приняла гонца в своих покоях, подала ему обязательную чашу с вином и потребовала новостей. Я сидел на кровати и смотрел.

Посланник жадно выхлебал кубок, не забыв, впрочем, разбавить вино водой. От его одежды разило потом и пылью. Он оказался из отряда отца, хотя ни в каком родстве с нами не состоял. Впрочем, в отряде многие не входили в наш клан. Их просто привлекала слава и щедростью отца. Звали гонца Коннолл.

Он начал с рассказа о том, что мы уже знали. Артур, не собиравшийся затягивать с решительным сражением, продвигался на северо-запад, а объединенные отряды британских королей сопровождали его, не решаясь атаковать. Леди Моргауза нетерпеливо тряхнула головой, показывая, что это она уже слышала. Гонец заспешил и перешел к описанию самой битвы. Армии сошлись неподалеку от истоков реки Сэферн, у одного из ее притоков, Дубгласа. Здесь в холмах Артур успел закрепиться и правильно разместить свои силы.

Леди Моргауза нахмурилась. По одному виду гонца уже становилось ясно, что исход сражения не позволял надеяться на победу. Впрочем, никто и не ждал, что победить Артура будет просто.

— Это случилось около трех недель назад, — продолжал между тем Коннолл. — Армии расположились друг напротив друга, но в бой пока не вступали. Было жарко… мы стояли в кожаных доспехах и кольчугах. Ждали, что предпримет Артур. Мы видели штандарты Брана и Констанция в долине, напротив нас, но штандартов Артура среди них не было. Мы проклинали ленивого ублюдка за то, что он медлит, но выбора не было. Перед нами стоял серьезный противник.

Тут в самой гуще артуровых войск поднялось знамя с Красным Драконом. Они заорали от восторга, а мы — от злости. Экая наглость — вот так, в открытую объявить себя Верховным Королем и поднять знамя Пендрагона. Он же безродный, за ним не стоит никакой клан. Король Лот приказал начинать атаку. Наш боевой клич раскатился над окрестными холмами. Мы бросились вперед. Прямо перед нами была долина, а по сторонам поднимались склоны холмов. Там было слишком круто, поэтому все наши силы устремились в долину...

— Ну и дураки! — презрительно прервала его леди Моргауза. Коннал смущенно замолчал и уставился на нее. — Только дураки могли угодить в такую ловушку! — Я видел, что мама с трудом сдерживает себя. Конечно, она обращала свои слова к Лоту, а не к гонцу.

Коннал тоже это сообразил и с опаской продолжил:

— Во всяком случае, мы атаковали. Противник был хорош. Там стояли люди из Бретани. Они прикрывались большими щитами. Но нас было больше, нас вели великие воины — ваш муж и ваш сын. Леди, мы славно сражались, почти проломили эту стену из щитов. Командовал Уриен из Регеда — настоящий лев. Воины Регеда вообще…

— Я знаю, каковы воины Регеда, — опять резко оборвала его леди Моргауза. — Говори, что случилось дальше! — Ее темные глаза сузились, в них сверкали искры гнева.

Конналл сглотнул, опустил глаза и продолжал.

— Войска Артура медленно отступали. Мы напирали. Это была тяжелая битва. Однако около полудня они начали прогибаться… ну, так нам казалось. Мы усилили натиск. Наконец стена их щитов совсем продавилась внутрь, потом рухнула, и они побежали.

Они бежали, а мы орали им вслед, правда, уже не так громко, как вначале. Жарко было… да и устали мы изрядно. Но преследовать врага — все равно, что набираться новых сил. — Лицо Конналла просветлело, когда он вспомнил этот миг почти победы, а затем внезапно потемнело. — И тут Артур бросил на нас своих всадников.

Леди Моргауза со злобой швырнула свой кубок в стену.

— Они спустились с холма… — процедила она сквозь зубы, словно видела эту сцену воочию.

— Да, с холма, — кивнул Конналл. — Они просто обрушились на нас, очень быстро, ведь они были на лошадях… В бой не идут верхом, так нельзя… и они были с копьями. Они метнули копья, еще не добравшись до наших первых бегущих, и там полегло сразу много воинов. Образовалась брешь, и фланги были совсем открыты. Мы же преследовали их… И вот их лошади уже среди нас. Они били копьями, рубили мечами, а у нас не осталось дротиков, мы же все потратили раньше. Непонятно было, как сражаться с ними. Щитами не закроешься, они ведь уже прорвали передовых и оказались прямо среди нас. Их вел сам Артур, оказывается, он просто отправил кого-то со своим знаменем, а сам оставался с конницей. Он хохотал, он во весь голос орал боевой клич Верховного Короля… Воины Бретани и Думнонии, которые только что показывали нам спины, вдруг развернулись и бросились на нас. А мы… нам нечем было сдержать их, мы не могли сомкнуть щиты, потому что конные воины не позволяли нам… Лошади топтали нас копытами, сбивали с ног. Мы не понимали, что делать. Король Лот кричал, чтобы мы держались, чтобы собрались возле него, но было поздно. Мы бежали. Мы даже щиты побросали, чтобы они не мешали бежать. Король Лот рычал от гнева, и ваш сын стоял с ним. Некоторые из нас вспомнили клятвы, данные ему, и мед, над которым мы клялись ему в верности. Мы остановились, мы даже попробовали пробиться к нашему предводителю, чтобы сохранить свою честь. Мы хотели организовать отступление по всем правилам, медленно и с достоинством, но даже этого не смогли сделать. Щиты наши были изрублены, под ногами лежали тела наших товарищей, убитых при отступлении. Я был рядом с королем Лотом, и потому слышал, как он сказал: «Остается только пасть в бою, вместе с моими воинами!».

Леди Моргауза рассмеялась резким неприятным смехом.

— Как же! Размечтался! — воскликнула она. — «Пасть в бою!» Глупец! Артуру не нужна твоя гибель, Лот из Оркада. Зачем ему лишняя война!

Конналл потерянно кивнул.

— Так и было. Подошел Констанций со своим отрядом и предложил нам сдаться. Я... я...

— И ты сдался! — выкрикнула леди Моргауза. Ее лицо покраснело от гнева. — Вы все сдались и принесли Тройную клятву никогда больше не сражаться с Артуром или с его сторонниками!

— Нам не оставили выбора, — Конналл совсем опустил голову. — Либо сдаться, либо умереть.

Леди Моргауза застонала, словно от боли, и закрыла лицо руками.

Конналл некоторое время помолчал, а потом продолжил.

— Та часть отряда, которая бежала вместе с воинами других королей, попала в ловушку. Их окружили, их гнали, как скот, по долине в Дабхлас. Перед этим прошли дожди, река вздулась, переправиться на другой берег не было никакой возможности. Они сдались, сдались все. Артур приказал не убивать королей. Все они принесли ему Тройную клятву верности. На следующий день он провозгласил себя Августом и назначил войскам сбор в в Камланне. А королю Лоту приказал собрать отряд и возвращаться домой, иначе он сожжет наши корабли, а воинов предаст смерти. Но вашего сына, леди, он оставил в заложниках. Он же видел, как Лот любит Агравейна.

— И вот мы вернулись в Гододдин… Меня послали вперед, чтобы сообщить вам эту весть...

— Артур Пендрагон, — прошептала леди Моргауза, застыв в своем кресле. Ее взгляд был прикован к чему-то бесконечно далекому. Я вздрогнул, потому что понял: ненависть, которую она испытывала к Утеру, теперь всецело перешла на его сына. — «Арториус, Великий Дракон, Август, Император Британии». Он никем себя не провозглашал! Это и есть его римский титул, идиот! Артур, Пендрагон, Верховный Король Британии. Артур… — леди Моргауза неотрывно смотрела на Конналла. Ее лицо искажали ярость и ненависть, недоступные человеческому пониманию. Ненависть пылала черным костром в ее глазах, глубоких, как ночной океан, который, как я знал, давно поглотил ее. — Артур! — взвыла она. — Артур! Ты победил в битве, но война еще не окончена! В том клянусь я, Моргауза, законная дочь Верховного Короля! Тебя ждет смерть! А смерть ты примешь от своего же семени! Да восстанет оно на тебя, и твои новые боги окажутся бессильны против нашего древнего колдовства. Ты во славе, ты уверен в себе и в своих новых богах, тебя любил Утер, но мое проклятие найдет тебя, где бы ты ни был! Я клянусь клятвой моего народа, и пусть земля поглотит меня, пусть небо упадет на меня, пусть море сокрушит меня, если ты не умрешь от руки собственного сына!

Моргауза уже стояла, воздев руки. Мне показалось, что тьма облекла ее сияющей мантией, и в этот миг она была прекраснее любой смертной женщины. Меня ослепила ее красота и тьма, затопившая все вокруг! Я готов был пасть перед ней на колени. Конналл, скованный ужасом, не в силах даже молиться, глядел на нее широко распахнутыми глазами. Последние слова страшной клятвы еще звучали в воздухе, когда моя мать вспомнила о гонце и повернулась к нему. Наверное, она показалась ему разгневанной богиней. Мать засмеялась. Она уже вернула себе контроль над чувствами, но от этого не перестала быть прекрасной.

— Я вижу ужас в твоих глазах, — усмехнулась она. — Но ты не видишь и десятой доли настоящего ужаса, Конналл из Далриада. Хочешь увидеть?

Он отпрянул от леди Моргаузы и сжался возле двери в покои. Руки матери заметались, словно змеи, когда она начала плести заклинание. Я видел, как черная сила вливалась в призрачные нити, образуя странный узор.

— Ты еще не видел настоящей силы, которой нет у воинов короля Лота или Артура, — прошептала она. — Эту силу нельзя увидеть простому смертному, она действует не так явно, как меч или копье, но она вызывает ужас в умах людей. Ни один мужчина, ни один король не способен защититься от нее. И Артур не способен! И уж тем более ты, Конналл из Далриада... Показать тебе, Конналл? — вкрадчиво спросила мать.

Он замотал головой, облизывая пересохшие губы. Спиной воин упирался в дверь, нашаривая руками засов. Засов был отодвинут, но дверь не открывалась, словно ее держали железные цепи. Леди Моргауза медленно приблизилась к нему. Конналл стал бледнее привидения.

— Прошу тебя, не надо, Великая Королева Морриган! — прошептал он.

— Ты не хочешь изведать силу своей Королевы? — Словно бы удивилась мать.

Но воин только дрожал крупной дрожью и мотал головой.

Моргауза отступила назад, уронив руки. Тьма, клубившаяся в воздухе, рассеялась. Холод, затопивший покои несколько мгновений назад, внезапно исчез. А ведь на дворе стоял июль.

— Ты никогда не расскажешь никому о том, что слышал, иначе тебе не жить, — уверенно произнесла леди Моргауза. — И тебе никогда не увидеть настоящую силу. Все твои воспоминания останутся здесь. Иди! — повелела она.

Конналл нащупал дверь за спиной, и вылетел вон. Последний его взгляд оказался обращен ко мне, но был ли он осмысленным?

Когда дверь закрылась за ним, леди Моргауза опустился на кровать, содрогаясь от хохота. А я понял, что мое посвящение в маги состоялось.

Глава четвертая

Отряд вернулся домой. Короли разъехались по своим островам, а для Лота и его воинов оставался лишь один путь — в Дун Фионн. Мы спускались в порт, когда они прибыли, и теперь наблюдали, как подходят к берегу боевые карраги, как корабли вытаскивают на берег и крепят их там. С нами были запасные лошади, и когда отец покончил с хлопотами на берегу, мы все вместе поехали в крепость.

Отец устал. Это было заметно с первого взгляда. Энергия, обычно бившая в нем через край, словно бы иссякла, в буйной шевелюре появилось несколько ранних седых прядей, приглушивших обычную яркость волос. Глаза налились кровью, под ними залегли темные круги, а складки возле рта стали резче и глубже. И еще… он стал очень тихим.

Я молча ехал позади и смотрел на спину отца. Побежденный отец — зрелище почти невозможное, нереальное. А мысль о том, что Агравейн остался в заложниках, и вовсе не укладывалась в голове. Интересно, каково ему одному там, при дворе Артура. С заложниками обычно обращаются хорошо. Отец держал в заложниках родичей подчиненных ему королей, и все они сражались в отряде и обладали всеми правами других воинов, — но я понимал, что для Агравейна сам факт того, что он является заложником, стал сокрушительным ударом. Я почти видел, как глубоко ранят его разговоры окружающих о поражении отца, видел, как он впадает в ярость от нападок чужих людей, один, в чужой земле…

Потеря Агравейна ничем не улучшила моего положения. Король Лот по-прежнему смотрел на меня недоуменно и презрительно. Впрочем, так же недоуменно он время от времени посматривал и на мою мать. Ненадолго во мне родилось прежнее желание попытаться оправдать его надежды, но я почти сразу оставил эти попытки. Я был сыном своей матери. Хотя я уже покинул мальчишеский Дом, я не взялся за оружие, чтобы стать воином и не перешел в Мужской Дом. Теперь я ночевал то в одном из гостевых домов, а если там вдруг не оказывалось места, уходил к Орламу, друиду моего отца и главному барду. У меня было мало общего с королевским кланом воинов, и я определенно не был потомком Света. И Лот, и Агравейн вправе обижаться на меня.

Леди Моргауза молчала всю дорогу. Я видел, что мать пребывала в ярости. В ее взглядах, которые она изредка бросала на отца, сквозило презрение. Она не могла простить ему поражения и не собиралась сдерживаться, демонстрируя мужу свое отношение к его силе, доблести и мужеству. Я видел, как руки короля Лота то сжимают поводья, то почти бросают их, когда он смотрит на гордо выпрямленную спину жены.

Отряд выглядел плохо. Погибших или искалеченных оказалось не так уж много, ведь до встречи с Артуром они не знали поражений. Но военная добыча осталась там, где их покинула удача. В Гододдин пришлось возвращаться поспешно, оставив трофеи победителю. Похоже, новый Пендрагон не собирался отказываться ни от богатства, ни от припасов. Да это и понятно. Отряд у него большой, впереди война с саксами… Только теперь оплачивать эту войну придется и нам здесь, на Оркадах. Если не повезет с урожаем, выжить нам будет не просто.

За воротами Дун Фионна мы спешились. Люди молча отправились отдыхать. Ночной пир по случаю возвращения никто не назвал бы веселым. Воины то и дело мрачно задумывались над своими кубками с медом, а король Лот, бледный, как смерть, сидел за своим высоким столом, поглядывая на дверь в покои леди Моргаузы. Орлам, наш главный бард, пел как-то неуверенно, и слова баллад словно гасли в спертом воздухе.

Мужчины пили много. Я это видел, потому как был виночерпием. Пил и отец. В какой-то момент он оглядел зал, увидел меня и громко стукнул кубком о стол.

— Гавейн! — Он впервые обратился ко мне напрямую после возвращения. Да и вообще не часто он называл меня по имени.

— Да, отец? — Я поставил кувшин с медом на стол.

— «Да, отец», — горько повторил Лот. — Ты знаешь, что Агравейн… ну, остался в заложниках?

— Да, отец.

— Вот ты умеешь читать, знаешь латынь, играешь на арфе, поешь, как птица, на лошади скачешь, демон бы побрал этих лошадей! А на что еще ты годишься?

Гм, интересно, откуда он знает про латынь? Я беспокойно переступил с ноги на ногу. Некоторые воины подняли голову и тоже смотрели на меня, словно пытались определить мою ценность.

— Я ничего другого не умею, отец.

Лот страшно вытаращил на меня глаза. Воины смотрели тяжело. Я видел, что моя репутация для них не секрет. Я решил не отступать и выдержал взгляд отца.

— Ну да, не умеешь… Не воин, — наконец произнес отец. — Ну что же. Тогда забери у Орлама арфу и сыграй, наконец, что-нибудь приятное. Мне надоело его нытье.

Орлам со вздохом протянул мне арфу. Я взял инструмент, сел и внимательно осмотрел струны. Во мне нарастала злость, но ненависти не было. А короля Лота жаль… Я рассердился еще больше, но мне все равно было его жалко. Что я могу ему спеть? Наверное, что-нибудь, что не будет напоминать о поражении…

Я осторожно прикоснулся к струнам, нащупал мелодию, потянул ее из арфы, как стеклянную паутину, и спел плач Дейрдре о том, как она покинула Конхобара, отправившись в Ирландию, навстречу своей смерти.

Возлюбленная земля, восточная земля,

Чудесами прославленная и богатая,

Не думала я покидать тебя

С тех пор, как ушла с Найси.

Я любила Ардана, любила Андле,

Но возлюбленный мой — как твердыня над ними;

Я любила всех сыновей Уснеха.

В зале стало удивительно тихо, воины сидели, пригорюнившись, забыв о своих кубках. Да как это может быть, подумалось мне. Ведь песня известная, они не раз ее слышали! Но я продолжал петь, пытаясь голосом передать сложный ритм и тоску Дейрдре.

Лес Куана, где охотился Андле,

Прекрасный лес на берегах Альбы,

Только времени нам оставалось мало.

Мы построили там свой дом,

И Солнце играло в холмах,

На рассвете, в Глен Этив...

Я спел всё, весь плач Дейрдре. В последней строфе говорилось о любимом береге, оставленном Дейрдре:

… Мой любимый берег!

Волны, песок… Никогда бы я не ушла отсюда,

Где держала за руку своего любимого Найси!

Я в последний раз тронул струны, заставляя их плакать, думая о Дейрдре, красавице, умершей пятьсот лет назад, которая бестрепетно взошла на колесницу и отправилась навстречу своей гибели.

Когда я закончил, в зале было очень тихо, но тишина теперь изменилась. Король Лот долго смотрел на меня, а потом вдруг рассмеялся. Он был доволен.

Я сидел, смотрел на арфу и не верил происходящему.

— Клянусь солнцем, ты хорошо спел! — воскликнул Лот. — Глядишь, и из тебя толк выйдет. Сыграй что-нибудь еще.

— Я... устал — ответ давался мне с трудом. — Отпусти меня, отец. Мне надо отдохнуть.

Улыбка короля погасла.

— Ладно. Иди, отдохни, — кивнул он.

Я положил арфу и ушел, но спиной чувствовал взгляд отца до самого выхода из зала. На самом деле я не устал, и отдых мне был не нужен. Я лежал на койке и неотрывно смотрел на пятно лунного света, ползущее по полу. Отцу понравилось. Бард — почетная должность, не король, конечно, но тоже неплохо. Орлам — прекрасный бард, но, выходит, я не хуже? Я смотрел на лунный свет и думал: «Не слишком ли далеко я зашел по дороге Тьмы, чтобы теперь свернуть с нее?». Чернота свила гнездо где-то у меня внутри, и я плакал, один, в темноте.

Наутро я обнаружил, что Лот и леди Моргауза тоже не спали той ночью. Мой отец напился и пошел в комнату матери, чтобы заявить о своих правах. Она хотела выгнать его, но король решил, что раз он — муж, жена должна быть покорной. Следующие несколько дней мама выходила только в платьях с высоким воротником, скрывающим синяки. Да только король выглядел куда хуже. У него был измученный, больной вид, а леди Моргауза тихонько усмехалась. Я внезапно понял, что пока мой отец пытался получить удовольствие от обладания такой красивой женщиной, какой была его жена, она поглощала его силу и медленно, но верно истощала его. Я не стал думать на эту тему дальше, мне было как-то неудобно.

Август уходил медленно, но все-таки уходил. Уже сентябрь стоял на пороге. Посмотреть со стороны, для меня мало что изменилось. Я по-прежнему тренировался с оружием, брал уроки у мамы, ездил верхом и играл с Мордредом. Но разница все же была. Король Лот приказал всем учиться новым приемам боя верхом, именно тем, с помощью которых Артур выиграл сражение. Сам того не желая, я вдруг из последних превратился в первого, причем не только среди моих ровесников, но и среди старших воинов. Мне недавно исполнилось четырнадцать, я все еще продолжал расти, но я уже знал все уловки конного боя: как достать с лошади пешего воина, как управлять лошадью в условиях ограниченного пространства, как заставить лошадь прилечь, чтобы не заметили противники, и как потом заставить ее быстро встать на ноги, как метать дротик на полном скаку и прочие вещи, требовавшие ловкости и быстроты вместо грубой силы. Всё это я давно отработал во время своих долгих конных прогулок в холмах.

Шпионы отца снабжали нас сведениями о том, что происходит в Британии. Отец очень надеялся, что Артур падет в очередном бою, хотя и не забывал об участи Агравейна и принесенной клятве. Но здесь ему не везло. Артур погибать не собирался. Вместо этого он обложил данью всех королей Британии. Даже церковь убедил платить свою долю, хотя это оказалось нелегко. Со времен последних римских верховных королей вся Британия, кроме саксонских королевств, придерживалась единой веры. Церковь получила от римлян множество привилегий и со временем изрядно разбогатела. Церковные земли и имущество не облагались налогами, от дани их тоже освободили. Ждали, что Артур с уважением отнесется к правам и привилегиям церкви; что он сделает ей щедрые пожертвования. Он же вырос в монастыре на западе Британии, жил вместе с другими сиротами и незаконнорожденными детьми на церковный счет; он просто обязан быть набожным и взывать к Богу перед битвами. Церковь готова была признать его Пендрагоном, несмотря на сомнительное происхождение. И вдруг, вместо того чтобы осыпать церковь дарами, он потребовал от церкви участия в снабжении войск. Разумеется, это вызвало возмущение епископов и аббатов, причем такое, что даже до нас дошли отголоски.

Я не очень понимал, в чем проблема. Хотя Британия уже довольно долгое время считалась христианской, даже Ирландия приняла христианство, на Оркадах знали об этой вере только понаслышке. Я спросил об этом маму.

— Да глупости всё это! — раздраженно ответила она. — Церковь утверждает, что есть один бог, который правит всем миром, и что только она может привести людей к этому богу. Церковники говорят, что природа этого бога — сплошная справедливость и любовь, но сами-то ни о том, ни о другом не заботятся. Но чего у них не отнять — так это богатства. И влияния. Артуру придется с этим считаться, — закончила она с улыбкой.

— Ну и что? Если они против Артура, вы с отцом попробуете заключить с ними союз? — спросил я.

Мама нахмурилась.

— Они не захотят союза с язычниками и еретиками. Я же для них еретичка! Хотя для них любой, кто не разделяет их веру — еретик, и никто не будет разбираться, во что он там верит на самом деле. Когда я покидала Британию, одно радовало: мне больше не придется выслушивать ворчание их священников! Если они с нами объединятся, над ними вся Британия смеяться станет! Как это — выступить против Верховного христианского короля? Нет. Им придется подчиняться Артуру, поскольку у него власть, и он в любой момент готов ей воспользоваться. Но втайне они, конечно, будут подыскивать другого короля.

И мама с Лотом, действительно, не стали посылать гонцов ни к одному епископу, даже после того, как Артур потребовал от церкви принять участие в снабжении войск. Но отец выслушивал все новости и продолжал надеяться. Когда Артур рассчитался с Бранном за помощь и отправил его домой, в Бретань, Лот не спал всю ночь, диктуя послания. Король часто появлялся в казармах, чтобы посмотреть, как воины осваивают новые способы ведения боя, да и сам тренировался до седьмого пота. Он начал подумывать о том, чтобы присоединить к нам северные Гебридские острова, возобновив старую вражду с Энгусом Макером из Далриада. Но из его планов ушел былой задор. Мой отец больше не собирался управлять Британией с помощью марионеточных королей. Теперь в Великобритании появился новый хозяин — король Артур.

Мама тоже строила планы. В сентябре в новолуние, в полночь мы закололи черного ягненка. Я придерживал его за голову, когда мать каменным ножом перерезала ему глотку, а потом долго изучала его внутренности. Ягненок еще дергался, а кровь все текла и текла из его горла. Ясно было, что внутренности ничего хорошего маме не сказали, хотя ничего объяснять мне она не стала. В конце концов, на следующий день я прямо спросил ее, почему она не может уничтожить Артура, как уничтожила его отца.

— Знаешь, дорогой, не так-то это просто, — с досадой ответила она. — Артура что-то хранит от моих заклинаний, а я не понимаю, что оно такое. Ты же видел ночью внутренности ягненка? Там сплошные узлы!

Я не видел. Не хотел смотреть. Подобные вещи все еще вызывали у меня тошноту.

— Ладно, не обращай внимания! — все-таки улыбнулась мама. — Проклятие я наложила, и вряд ли кому-нибудь по силам снять его. Рано или поздно Тьма заберет его.

Тьма… Я видел ее в маминых глазах, особенно когда она радовалась удачному колдовству. Я же видел, она что-то задумала, и потроха бедного ягненка должны были открыть ей, как будут осуществляться ее планы. Судя по тому, как серьезно она ждала результатов, планы были весьма важными. На мои вопросы она отвечала только загадочной улыбкой.

Кончался октябрь. Начался сезон туманов. Соседние острова скрылись из вида. Я по-прежнему не знал, что именно мама задумала, но уже понимал, когда она собирается начать действовать. В конце октября отмечается праздник Самайн, один из четырех великих праздников Колеса Года. Время это священно для сил земли и неба. Самайн — это ночь, когда открываются врата между мирами. Этой ночью мертвые возвращаются в мир живых, и для них оставляют места за пиршественным столом. Но это — самое малое, чего можно ждать от Самайна. В эту ночь проводят самые сильные ритуалы, в эту ночь сбываются самые черные желания, такие, о которых не принято говорить. Вот этой ночи и ожидала леди Моргауза.

В день Самайна я пришел к ней в покои на урок, как обычно. Большую часть занятий заняло чтение. Леди Моргауза купила у странствующего торговца римскую поэму «Энеида». Покупка обошлась в десять коров золотом. В библиотеке мамы я знал семнадцать книг, стоивших баснословных денег. Я прочитал их все. Но «Энеида» понравилась мне больше остальных, хотя в книге было полно странных имен людей, о которых я раньше ничего не слышал. Конечно, это мешало пониманию. К сожалению, у нас оказалась только первая часть, первые шесть книг, и к вечеру мы почти дочитали их.

...Молвила жрица в ответ: «О, рожденный от крови всевышних,

Сын Анхиза, поверь: в Аверн спуститься нетрудно,

День и ночь распахнута дверь в обиталище Дита.

Вспять шаги обратить и к небесному свету пробиться –

Вот что труднее всего!

(«Энеида», кн. VI, пер. Котляревского)

Я разгладил страницу и начал перевод заново:

— Так… жрица? Или прорицательница?

— Или бард, — тихонько подсказала леди Моргауза. — Как наш Орлам.

— Аверн — это Йфферн, ведь правда? — догадался я. — Потусторонний мир?

Мама кивнула, глаза ее при этом оставались холодны, но в них мелькала легкая усмешка. — Это пугает тебя, мой ястреб?

Я положил руку на страницу, кивнул, но прочитанное беспокоило меня.

— «Спуститься нетрудно…» Но она говорит, что обратная дорога намного труднее?

Леди Моргауза внимательно смотрела на меня.

— Хорошо, хватит на сегодня, — решила она. — Ну и что ты теперь думаешь об Энее, мой ястреб?

— Он... во всем полагается на свою мать, богиню. По правде сказать, он мне не очень нравится. Ну, не так сильно, как Кухулин, Коннал Сирнах или Найси из Уснехов.

— Стало быть, ты считаешь, что полагаться на мать не стоит? — спросила она со смехом. Я смотрел на нее и чувствовал, как щеки мои заливает краска.

— Она была не такой богиней, как ты, — тихо пробормотал я.

— О! Красиво сказано! Эней слаб, как и его мать Венера. И все же римляне считают это своей величайшей поэмой. Римляне — скучные люди, куда им понять глубины вещей, страсти души. Они построили сильную империю на крови людей, и дороги у них хорошие, а в остальном… Ты знаешь, что Артур наполовину римлянин?

— Как это может быть? Ведь римляне давно ушли?

— Ушли их легионы. Феодосий так и сказал: «Легионы ушли. Мы больше не будем вас защищать Защищайтесь теперь сами». Он обращался ко всем британским провинциям. Но память о римлянах осталась, и остались люди, которые хотели бы возродить павшую империю. На юге многие до сих пор думают, как римляне. И Артур знает это. Вот почему он ведет бриттов против саксов: хочет оберечь последний оплот империи от варваров, один народ защищается от другого. Он не понимает, что Британия — вовсе не более единый народ, чем саксы. У него вообще своеобразный взгляд на вещи. Да и слабостей у него немало. Я их знаю. Я знаю Артура. — Она замолчала, улыбаясь каким-то своим мыслям, а после долгой паузы продолжила совсем другим, деловым тоном. — Возвращайся сюда сегодня вечером. Ты пройдешь посвящение. Обретешь настоящую Силу. Сегодняшняя ночь хороша для этого. Пусть тебя примет Тьма, сын мой. Тогда ты поймешь и мою силу. После сегодняшней ночи ты будешь располагать такой же.

Я кивнул, поклонился и вышел из комнаты. Я оседлал лошадь и отправился в долгую прогулку по берегу. Я не мог оставаться в Дун Фионне. Прогулка не принесла мне успокоения. С каждым шагом лошади я боялся все больше. Как известно, неведомое пугает сильнее, чем зримое и понятное. Я уже глубоко заглянул в Тьму, и она пугала меня. Да, я хотел походить на мать, хотел владеть Силой и с ее помощью победить страх. Однако выяснилось, что как раз Сила и пугает меня больше всего. Я не знал, чего мне ждать от сегодняшней ночи.

Я глубоко задумался и не сразу сообразил, что лошадь несет меня прямо к Ллин-Гвалх. Впрочем, почему бы мне и не посетить некогда любимое место?

Я добрался до края обрыва, туда, где ручей падал вниз, причесывая своими чистыми пальцами и без того перемытый гравий. Легкий туман придавал холмам мягкий зеленый оттенок. Казалось, вдалеке они растворяются в таком же нежном небе. Море билось о берег с вечным постоянством, временами ритм его совпадал с ударами моего сердца. Удивительно, но раньше я такого не замечал.

Я спешился и привязал лошадь, а затем стал осторожно спускаться по тропинке.

Внизу все неожиданно оказалось меньше, чем я помнил: и пляжик, и прудик, и ручей… Должно быть, я вырос с тех пор, как приходил сюда в последний раз. Но на красоту этого места время не повлияло. Мои детские мечты все еще жили здесь и, казалось, вовсе не утратили своей былой яркости, во всяком случае, без труда соперничали с нынешними. Бассейн под водопадом оставался таким же глубоким и чистым, дно его выстилали обкатанные водой округлые камни. Море все так же набегало на пляж, шипело и вздыхало в камнях. Крепкий морской запах сегодня казался мне печальным. Чайка пролетела над головой, протяжно крича и покачиваясь на воздушных волнах. Из тумана ей ответили другие птицы.

Я подошел к бассейну, встал на колени и напился холодной вкусной воды. Водное зеркало отражало лицо парня лет четырнадцати или чуть постарше. Буйные черные волосы сдерживает ремешок из потертой кожи. С лета еще оставался легкий загар, придававший коже смуглый оттенок, лицо напоминает мамино. Задумчивое лицо… Темные глаза отражения словно пытались заглянуть мне в душу, пытаясь понять причину беспокойства. Да только темно было у меня на душе. Кто этот Гавейн? У него есть имя, но что оно означает? К чему обязывает? Я не понимал.

Я откинул голову и посмотрел в серое небо. На память пришли мечты о великом воине, ночные сны, в которых часто появлялся меч, горевший каким-то неземным огнем… а еще песня, звучащая словно бы из воздуха, и дивный перебор струн арфы. Я вспомнил, как строил здесь лодочки, как отправлял их в море, мечтая о Земле вечной молодости. Покои бога Луга со стенами, украшенными золотом и белой бронзой, с крышей из соломы с птичьми перьями. Море тяжело ударялось о берег, кричали птицы. Когда же и где же началась Тьма, подумал я. Я чувствовал себя мужчиной, оглянувшимся на собственное детство, и задавался вопросом, действительно ли можно быть мужчиной в четырнадцать лет, и что я потерял, оставив детство позади? А чайки кричали и кричали… Сегодня все кончится. Сегодня вечером.

* * *

К ночи поднялся ветер. Рваные облака то и дело набегали на луну, и ночной свет то разгорался, то пригасал. Переходя двором в покои леди Моргаузы, я взглянул на луну и подумал о древних молитвах, которые люди испокон обращали к ее холодному лику. Жемчужина ночи, драгоценный камень на плаще небес... Я подумал о всех тех, кто смотрел на ночное светило. Кто они были? Чего хотели? Воины, замышлявшие набег, любовники, сплетавшие объятия в ее свете, друиды и маги, возносящие молитвы, поэты, слагающие песни в ее честь — все это она, должно быть, видела бессчетное число раз. Лунная ночь, наверное, могла бы помочь мне. Вот только в чем? А на исходе этой ночи понадобится ли мне ее помощь?

Когда я добрался до покоев матери, казалось, в воздухе еще висит какой-то неслышный вопль. Дверной засов под моей рукой задрожал, как живое существо. Все было пропитано силой, ее было столько, что дышать трудно.

Мама уже подготовила покои. Никакой мебели, окна плотно занавешены. На голом полу, рассеченном продольной чертой, только знаки, выложенные зерном и плошками с водой. Сама она стояла посреди комнаты в темно-красном платье, казавшемся почти черным. Оголенные руки по контрасту казались очень бледными, сильными и холодными. Распущенные волосы темной мерцающей волной тьмы спадали на спину. Босые ноги выглядывали из-под платья, на котором не было даже пояса. И то правда: время развязывать узлы… Мама как раз чертила в воздухе последние знаки горящей свечой.

В животе родилась противная слабость, ноги сами собой подогнулись в коленях. Густая душная тьма охватила меня со всех сторон. Мне хотелось кричать, махать руками, бежать, лишь бы не видеть того, что могло прийти из дальних закоулков моего разума. Однако я тихо прикрыл дверь и молча ждал, пока леди Моргауза закончит приготовления.

Она поставила свечу и выпрямилась. Мама и так была очень высокой, а сейчас казалась еще выше. Тьма облекала ее словно плащ, пламя свечей тянулось к ней, словно вода в водоворот. Сейчас она казалась мне уже не смертной королевой, а владычицей какого-то иного царства. Она внушала ужас… и обожание. Увидев меня, мама улыбнулась, но это была не обычная приветливая улыбка, а странный торжествующий оскал. Меня передернуло.

— Ты пришел. Хорошо, — голосом холоднее зимнего льда сказала она. — Подойди. Стой здесь, молчи и смотри, что я буду делать.

Я кивнул. А что мне еще оставалось?

Она взяла кувшин с чем-то красным — может, это было вино, а может, и кровь, не могу поручиться. Даже если сейчас кувшин наполнен вином, то к утру кровь обязательно появится. Мама полила из кувшина каждый знак, нанесенный на полу. При этом она читала заклинания, которые раньше мне слышать не приходилось. Вдруг она разбила кувшин на две части и поставила осколки по обе стороны черты.

— Ты внимательно смотришь? — спросила она, повернувшись ко мне.

Я не мог доверять собственному голосу и потому только кивнул.

Она снова улыбнулась и повернулась к одной из драпировок, прикрывавших двери. Именно в этот момент дверь распахнулась!

Я подавился криком, ожидая, что сейчас в покои ворвется король Лот с воинами. Я даже приготовился сражаться, ухватившись за рукоять кинжала за поясом.

В дверях стоял Мордред.

— Закрой дверь, — спокойно приказала леди Моргауза. — И встань там, напротив Гавейна.

Но как Медро мог оказаться здесь?! Я же ничего ему не говорил!

— Уходи, Мордред, — с трудом вымолвил я. — Уходи. Тебе нечего здесь делать.

Мордред с удивлением посмотрел на меня. Потом он кивнул, словно сам ответил на свой вопрос, и перевел взгляд на рисунок на полу. Он уже не отрывался от него, внимательно разглядывая знаки и словно бы понимая их.

— Мама приказала мне прийти, — как-то отстраненно ответил он.

Тут я вспомнил, как неожиданно Мордред перестал задавать мне вопросы о магии, как вдруг пропускал тренировки, и еще множество других мелочей, и все понял!

— Нет! — хрипло выкрикнул я.

Он холодно посмотрел на меня.

— Что ты хочешь сказать? Мама и меня учила латыни и колдовству. Можем теперь учиться вместе. — Он пожал плечами. — Да-да, я знаю, ты не хотел. Но так же лучше! Если мы будем учиться вместе, ты не станешь так плохо относиться к Силе.

— Нет! — повторил я. — Нельзя тебе, Медро! Ты же не понимаешь! Ты себя убьешь. Тьма проникнет в твой разум, пожрет твою душу, пожрет всего тебя, останется только пустая оболочка! Уходи! Уходи, пока не поздно!

Леди Моргауза стояла у стены, держась за витую веревку, отодвигавшую тяжелую занавесь, закрывавшую ниши в стене, и с интересом смотрела на меня.

— Да с какой стати? — сердито воскликнул мой брат. — Ты же никогда не говорил мне, почему это так плохо. А если это действительно так плохо, то что ты-то здесь делаешь? Ты просто хочешь, чтобы я оставался все таким же дурачком, когда сам сделаешься мудрым и могущественным.

— Нет, Медро, нет, все не так! Может быть, я не прав, но это моя ошибка! Тебе нельзя ее повторять. Пожалуйста, не делай этого! Ради тебя самого — не делай!

— Значит, ты считаешь, что это все неправильно? Значит, и мама не права? Разве так бывает? — воскликнул Мордред и перевел взгляд на маму. Тут же его раздражение сменилось обожанием и восторгом.

— Медро, уходи. Уходи отсюда немедленно! — я уже отчаялся убедить его, да и не слушал он меня в этот момент. — Уходи! Ты не понимаешь! Сегодня ночью здесь будут твориться ужасные вещи!

— Так я потому и пришел, — невозмутимо ответил брат. — Я ведь тоже учился, Гавейн… — он легко перешел на древний колдовской язык. В его исполнении слова больше походили на ворчание какого-то странного животного, звучали дико, немыслимо. Это невозможно было вынести, и я зажал уши руками, чувствуя, как слезы выступают у меня на глазах.

— Достаточно, милый, — остановила леди Моргауза Мордреда и повернулась ко мне. — Мордред останется здесь. — Сказано это было холодным непререкаемым тоном.

Мне хотелось кричать, плакать, топать ногами, но я не мог не только говорить, но и шевелиться. В комнате стало холодно, просто невозможно холодно и темно. Пламя свечей словно отдалилось на несколько миль. Я пытался подавить рыдания, пытался вдохнуть, и тут меня затопил черный прилив.

Леди Моргауза дернула за веревку и отодвинула тяжелую занавесь. В нише лежал один из воинов моего отца, связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту. Я знал, что без крови сегодня не обойдется. Дикие от ужаса глаза воина метались по комнате, ни на чем не задерживаясь подолгу. Я узнал Конналла из Далриада.

— О! — вырвался у меня удивленный не то вскрик, не то всхлип. Во рту стоял неприятный привкус.

— Представляешь, — мама обращалась ко мне мягким голосом, ужасно не вязавшимся с происходящим. — Он пошел к Лоту и рассказал о моей клятве. А я ведь обещала ему… и выполню обещание. Мы поступим с ним так же, как с бараном в прошлом месяце. Мужчина подойдет даже лучше. — Она с улыбкой поглядела на Конналла. — Ну-ка, мальчики, тащите его сюда! — Мама показала на центр комнаты.

Медро выступил вперед. Я стоял, не шевелясь, и ощущал себя совсем больным. Глаза Конналла встретились с моими. Он знал, что его ждет.

Я посмотрел на Медро и вспомнил его слова: «Значит, и мама не права? Разве так бывает?» Я перевел взгляд на леди Моргаузу и, кажется, впервые увидел ее истинный облик: это было средоточие силы, заключенной в человеческую плоть, силы, давным-давно поглотившей разум, призвавший ее. Темная сила, Королева Тьмы. Да, когда-то эту силу вызвала сама леди Моргауза, как слугу для своих целей. Да, поначалу она управляла силой, но с каждым днем силы становилось все больше, а самой леди Моргаузы все меньше. Сила выпила из нее жизнь, надежду и любовь, как вино. Передо мной стояло само невыразимое древнее зло, отвратительное, несмотря на прекрасную оболочку, страшное существо, давно уже не человек, и в глазах его плескался только черный ненасытный голод.

Я дико вскрикнул и поднял руки, чтобы защититься от страшного видения. Оказалось, что в одной руке у меня зажат кинжал.

Лицо леди Моргаузы мгновенно изменилось, это опять было лицо моей мамы, красивейшей из женщин, только теперь оно стало гневным. Она тоже подняла руки, и покров силы облек ее, словно огненный плащ. До меня дошел удивленный голос Медро:

— Гавейн! Что ты делаешь?

— Убирайся отсюда, — ровным чужим голосом приказал я. — Это давно уже не леди Моргауза, дочь короля Утера. Уходи, покуда есть время! Уходи, если любишь меня, если любишь свою жизнь, убирайся отсюда!

Он растерянно смотрел на меня, потом перевел взгляд на Королеву Тьмы. Его лицо отчаянно исказилось, а затем… затем он шагнул к леди Моргаузе, шагнул мимо меня, и встал с ней рядом.

— Ты что, обезумел? — с удивлением и легким пренебрежением произнес он. — Наша мама — лучшая на свете. Отец не понимает. И ты не понимаешь. Брось кинжал и помоги нам.

— Неужели ты не видишь? — обреченно спросил я. — Она же хочет принести Коналла в жертву.

Кажется, на мгновение смущение мелькнуло у него на лице, но мама коснулась его плеча и тут же все сомнения покинули моего брата.

— Она — лучшая! — убежденно проговорил Медро. — Он оскорбил ее, — брат кивнул в сторону Конналла. — Конечно, он заслуживает смерти.

— Однажды она так же убьет и отца. — Я пытался задеть его хоть чем-то.

Задел. Медро рассмеялся.

— Вот и хорошо! Может быть, тогда... тогда я стану королем! Верховным Королем! Мама обещала мне. Я отниму трон у Артура! Эта скотина незаконно присвоил себе титул!

Я во все глаза смотрел на него. Я пытался разглядеть в нем хоть каплю страдания и боли, они должны там быть! Но нет. Я ошибался насчет своего брата. Я давно должен был понять, что его желания простираются куда дальше, чем участь простого воина. Он хотел стать так высоко, чтобы никто в мире не смог дотянуться до него. Поздно было призывать его одуматься. Слишком поздно.

Я снова посмотрел на темную тварь, когда-то бывшую леди Моргаузой, дочерью короля Утера Пендрагона, и понял, что мой кинжал бессилен перед ней. Я пока еще был жив только потому, что она надеялась и меня заполучить на свою сторону. И я чуть было не сгинул в огромном черном приливе, забыв о сострадании, одиночестве и тяжком чувстве вины ради того, чтобы обрести силу, получить бессмертие. Да и есть ли оно, бессмертие для смертных? «В Аверн спуститься нетрудно», — вспомнил я.

Мои руки бессильно упали вдоль тела. Медро радостно улыбнулся, и мама улыбнулась тоже. В следующий миг я метнул кинжал, и он пробил горло несчастного Конналла. Я еще успел заметить благодарность в его умирающих глазах, спиной распахнул дверь и вылетел наружу, спасаясь от Тьмы, вздымавшейся огромным валом позади меня.

Я слышал, как Медро бежал за мной, как его крик разносится по двору: «Предатель! Предатель…» Возможно, мне показалось, что в голосе его слышались слезы.

В конюшне ждала моя лошадь. Я вскочил на нее и вылетел из ворот, оставляя позади Дун Фионн и море Тьмы, ярость Королевы и едва не случившуюся собственную гибель. Я скакал сквозь лунный свет и тени облаков, прочь от Дун Фионна, прочь... Копыта лошади выстукивали знакомый ритм по камням тропы. Я обернулся. На миг на фоне ночного неба вырисовались очертания крепости, а затем я обогнул склон холма, и она исчезла.

Глава пятая

Под ногами песок и гравий, совсем рядом волны бьются о берег. Я поднял голову и взглянул на море. Оно в этот момент с шипением пыталось дотянуться до маленького бассейна с пресной водой у подножия утеса. Ллин-Гвалх.

Воспоминания прошлой ночи снова нахлынули на меня. Я устал, слишком устал, чтобы сосредоточиться и обдумать последствия своего шага. Сейчас я хотел пить. Кое-как я дотащился до бассейна и припал губами к воде. Она была очень холодной, чистой и вкусной. Утолив жажду, я умылся, поплескал на голову и, сев на берегу, стал смотреть на море.

Я вспомнил дикую гонку до самого обрыва, вспомнил, что меня преследовал демон Тьмы, пытаясь ухватиться хоть за краешек моего разума. Я добрался до Ллин-Гвалх, слез с лошади, шлепнул ее по крупу, отпуская на все четыре стороны, а затем спустился по тропе и упал на песок в моем единственном убежище. Наверное, оно и вправду оказалось убежищем, потому что я до сих пор был жив и, насколько можно судить, пребывал в здравом уме. Интересно, надолго ли? А впрочем, какая разница? Я чувствовал себя слабым и опустошенным, но совсем не больным. Наоборот, мне сейчас было лучше, чем в последние месяцы. Я свободен. Доведись мне теперь умереть, я и умру свободным.

Солнце заглянуло через край обрыва. Я улыбнулся ему и проговорил неожиданно пришедшие на ум строки:

Добро пожаловать, осеннее солнце!

Ты долго шло по небу,

И радостными были твои шаги.

Когда ты уйдешь, зажгутся звезды.

Это ты позволило им сиять!

Ты — мать ночных звезд.

Ночью ты тонешь в опасном море,

Но приходит утро,

И ты встаешь из волн,

Как молодая королева Света.

Не знаю, откуда пришли эти строки. Помню, что в тот момент я подумал: «Пойду за светлой королевой!». Я вспомнил, как вернуться из Аверна. Чувство наполнило меня восторгом, но ему на смену сразу пришла боль. Моя мать пыталась убить меня. Я видел, какой яростью вспыхнули ее глаза, когда я метнул кинжал в бедного Конналла, вспомнил, как за ее спиной воздвигся огромный вал Тьмы.

Я содрогнулся. Путь в Дун Фионн для меня закрыт. Я до боли стиснул руки, пытаясь прогнать осознание того, что осознавать не хотел. Мне больше никогда не войти в светлые стены родной крепости, никогда больше мне не выслушивать сухие объяснения старого Орлама о размерах стихосложения или о способах построения генеалогических дерев, никогда больше не морщиться от грубых шуток Диурана. Между мною и родным домом пролегла пропасть. Даже если мне когда-нибудь суждено вернуться, потерянного не обрести. Мне уже довелось оставить мир воинов, а теперь я утратил и другой мир, который, как мне казалось, привлекал меня. Теперь я свободен. Только эта свобода — свобода изгоя. Нет у меня больше клана, нет места, где меня считали бы своим. А раз для меня нет места в Дун Фионне, то почему я решил, что здесь, в Ллин-Гвалх, я в безопасности? Тут же новая мысль отвлекла меня от скорбных сожалений. А что, если здесь присутствует некая сила, которая помешает Темной Королеве добраться до меня? Почему-то я тут же подумал об Артуре.

Конечно, моя мать давно бы уничтожила Верховного Короля… если бы могла. Уж чего-чего, а ненависти для этого хватило бы с лихвой. Что же ей мешает? Может быть, новые боги, которым поклоняется Артур? Может быть, их заступничество хранит его от бед?

Я с горечью напомнил себе, что Артур победил отца и держит в заложниках моего брата. Наверное, мне следует думать о нем, как о заклятом враге. Но почему-то так не думалось. Думалось о том, что Британию раздирают бесконечные войны ее королей, что только воины Артура до сих пор сдерживают вторжение саксов. Осуждать Артура не получалось. Мне на ум пришли новые места, связанные с именем Верховного Короля: сердце Британии — Камланн с его тройными стенами; великий Каэр Эбраук, крепости Сорвио Дунум, Каэр Гвент, Каэр Легион… Монастыри, хранящие собрания книг и знаний, мощеные дороги из края в край острова, триумфальные арки, высокие, как деревья, мозаики во дворах богатых вилл, фонтаны и статуи, театры и арены — всё, о чем я читал, но никогда не видел. Британия, последний остаток римской империи… хотя на востоке есть Константинополь, но до него дальше, чем до потустороннего мира. Британия, отстоявшая свою независимость, не смотря на многих правителей, тянущих к ней жадные руки. И правит этой сказочной страной Верховный Король Артур Август, поднявший знамя дракона, а защищает его магия, непреодолимая для леди Моргаузы. А еще мне вспомнилось, что враг-то он мне враг, но все же он мой родич, а точнее — просто дядя, а раз так, что мешает мне прийти к нему и просить место у его трона? Да, воин из меня никакой, но, может, и от меня будет ему какая-нибудь польза? Значит, судьба велит мне отправляться в Камланн или в любое другое место, где я найду короля Артура, и предложить ему свою жизнь и душу.

Решено. Только вот как это сделать? Допустим, в Ллин-Гвалх я в безопасности, хотя бы ненадолго. Но мать призвала против меня Тьму, и стоит мне подняться на обрыв, как моя жизнь не будет стоит и ломанного гроша. До порта на востоке острова не добраться, это уж точно. А даже если и доберусь, где взять лодку? А даже если и добуду лодку, что я с ней буду делать? Я же не моряк, чтобы выйти в море в одиночку, да еще на зиму глядя. А за проезд на корабле платить решительно нечем.

Может, пойти к отцу и рассказать обо всем? Нет, не годится. Леди Моргауза не позволит мне рассказать отцу, как она решила умертвить одного из его воинов. Даже интересно, что она ему скажет? Что я убил Конналла? Вряд ли. Тогда ей пришлось бы объяснить, как это случилось. Скорее всего, она скажет, что и знать не знает об исчезновении какого-то воина, а уж от тела избавиться она сумеет. Моя лошадь вернется в конюшню без всадника, а может, ее найдут где-нибудь в лесу, и тогда клан решит, что я лишился ума в ночь на Самайн. А Медро… он наверняка даже поплачет. Мне снова стало плохо. Бедный Медро! Если бы я только мог... Нет, слишком поздно. Пусть лучше считает меня мертвым. Если он будет знать, что я жив, он меня возненавидит.

Я смотрел на море и обдумывал все эти вещи, крутя их в голове так и этак, но ответ — точнее, отсутствие ответа — оставался прежним. Я сижу здесь, в Ллин-Гвалх, как в ловушке.

К полудню я почувствовал голод. Посмотрел, нет ли рыбы в бассейне. Никого там не было. Но на камнях есть устрицы, а на скалах гнездятся птицы. Я разделся, вошел в воду и пошел вдоль подножия утеса, собирая устриц в свою тунику. Я набрал уже изрядное количество, когда почувствовал внезапный озноб, совсем не связанный с холодной водой. Я взглянул наверх. Солнце освещало скалу, только над обрывом лежал заметный клочок тени. Но там же нет ничего, что могло бы ее отбрасывать! Я поспешно вернулся на свой пляжик. Озноб исчез. Просто холодная вода Северного моря в ноябре. Так. Понятно. Леди Моргауза отправила за мной какую-то нежить, и теперь она ждала меня на обрыве.

Я раскинул тунику на камнях на солнце, закутался в плащ, немного подрожал и съел устриц. Вкусно! Но толку от них!.. На устрицах долго не продержаться. Я не мог оставаться в Ллин-Гвалх, но и оставить его я не мог.

Ладно. Рано или поздно уходить придется. Только почему бы и не отдохнуть сначала? Я посмотрел на солнце. Оно уже клонилось к горизонту, над водой сгущался туман. Дни становились короткими, скоро зима. Я оглядел мой пляжик, чистый ручей, впадающий в океан по гладким камням, и заметил большую корягу. Я улыбнулся и решил в последний раз соорудить игрушечную лодку.

Навыки оказались при мне. Каррах, который я сделал из коряги и морских водорослей, отлично плавал в пруду. Жаль, конечно, что нельзя построить большой, чтобы мог держать меня, но и так вышло неплохо. Я решил проверить, как ему будет на волнах в прибое. Кораблик прошел по ручью, вошел в прибой, дернулся от удара первой волны, но не перевернулся, а, поймав течение, пошел в море. Он уходил, а я опять подумал об Островах Блаженных. Интересно, какие они? С силами Тьмы я познакомился, выяснил, что они весьма могущественны, а вот как насчет сил Света? Магия Артура оказалась достаточно сильной, чтобы противостоять леди Моргаузе… Но если Артур смог воззвать к этим силам, может, я тоже смогу?

Тьма была совсем рядом со мной, еще немного — и я в ней захлебнусь. Поэтому мысль о Свете, противостоящем Тьме, была отрадной. Провожая глазами качающийся на волнах каррах, я тихо говорил про себя: «Свет, какое бы имя Ты не носил… Я порвал с Тьмой, и теперь она хочет забрать мою жизнь. Но я пойду за тобой, как воин за своим господином. Народом моим клянусь, я буду служить тебе вернее всех, покуда жив. Защити меня, как лорд защищает своего воина. Отведи меня в Британию. Пусть мой предок, король Луг Длиннорукий, если он и вправду мой предок, поможет мне с Островов Блаженных, куда я отправил свою лодку. Помогите мне, прошу вас, помогите!».

Каррах скользил по волнам, словно нес важное послание. Я наблюдал за ним, пока он не затерялся среди волн.

Сквозь туман лучи заходящего солнца бросали золотые отблески на волны. На западе громоздились тяжелые облака. Туман сгущался на глазах. Он будет висеть над водой до утра, он несет в себе холод… Я смотрел на запад, пока солнце не село окончательно, а после смотрел, как сумерки меняют цвет от мягкого зеленого до густо-синего, в то время как море поначалу становится серебристым, затем серым, затем свинцово-черным, когда луна поднялась над обрывом. Лунный свет разлился по волнам, мир стал невыразимо красив. Я запел. Прибой вторил мне. Потом я закутался в плащ, лег у подножия утеса, в самой сухой части пляжа, и почти сразу заснул.

Около полуночи я проснулся, открыл глаза и уставился в темноту, застыв от ужаса. Какой-то сон на огромных черных крыльях посетил мою голову, и улетел, оставив неприятные ощущения. Нет, сначала был звук. Демон! Он проник в мое убежище и, должно быть, крадется ко мне. Ладно, не хныкать же мне, зарываясь в землю.

Я сел и откинул плащ. Ножны на поясе оказались пустыми. Ах да, мой кинжал остался в горле бедного Конналла. «Придется драться голыми руками», — сказал я себе.

Но на пляже не оказалось ни малейшего намека на Тьму. Луна с трудом пробивалась сквозь туман, и все-таки света было вполне достаточно, чтобы убедить меня в том, что в Ллин-Гвалх я один. На берегу, носом к воде, стояла лодка.

Странная лодка. Очень красивая. Совсем не похожая на каррах, с высокими носом и кормой, без весел, мачты и руля. По цвету борта ее не были похожи ни на дерево, ни на тюленью шкуру. От лодки исходило слабое свечение. Даже на первый взгляд становилось ясно, что это вовсе не брошенное суденышко, долго носившееся по волнам. На скамьях лежали покрывала. На борту никого не было. Нос лодки касался воды. Волны стали совсем маленькими. Они тихо плескались и вздыхали в тумане. Никаких других звуков в мире не осталось.

Я медленно поднялся на ноги. Никто и никогда не причаливал к берегу Ллин-Гвалх. Течение ручья в сочетании с отливом отбрасывало все плавающие предметы на скалы справа и слева. Я сделал несколько шагов к лодке. Она действительно стояла наполовину на берегу, наполовину в воде. Я понял, что глаза не обманули меня. От лодки исходило слабое свечение, и дело не в лунном свете, как мне показалось вначале. Я ощутил магию, вплетенную в ее борта. Волосы у меня на затылке шевельнулись, словно легкий ветерок взъерошил их. Нет. Никакой темной магии в этом удивительном творении не было. Лодка выглядела легкой, быстрой и чистой, как чайка на волнах. И хотя глаза могли обманывать меня, но всё же слова, сказанные вслед моему уплывавшему карраху, еще звучали во мне.

Хорошо. Даже если это ловушка, устроенная демоном, таящимся на обрыве — какая разница, умереть сейчас или немного позже?

Я сделал еще несколько шагов и положил руку на нос лодки. Он был мягким, теплым, как живое существо, как прирученный ястреб, вздыбивший перья от желания лететь прямо сейчас. Я снял сапоги, бросил их в лодку и столкнул ее с камней. А потом, уже в нескольких футах от берега, перевалился через борт. Лодка спокойно покачивалась на волнах, пока я искал весла. Вдруг меня потянуло взглянуть вверх. Тень наверху никуда не делась, но теперь она беспокойно металась взад-вперед. Я сжал кулаки и снова пожалел об утраченном кинжале. И тут я обнаружил, что мы уже плывем. Лодка сама развернулась от берега в открытое море, нос ее был обращен строго на запад. Мы уходили от спасительного берега Ллин-Гвалх по легким волнам, пестрящим лунными бликами.

Тень на обрыве сорвалась с места и помчалась в обход Ллин-Гвалх. Холодный мрак, казалось, пронесся мимо меня, как хищная ночная птица, и я испытал тоже тошнотворное чувство, которое помнил по прошлой ночи. Но лодка набирала ход, она легко скользила по волнам, и я внезапно вспомнил разговоры о том, что злым духам не дано пересечь широкое море. Я рассмеялся. Последние черные путы спали с меня, словно изношенные истлевшие веревки.

Обернувшись назад, я видел, как стремительно уменьшается мой Ллин-Гвалх, как превращается в бледное пятнышко на фоне мрачных утесов и легкого прибоя, как в последний раз сверкнул лунный блик на падающей сверху воде, словно на серебряной цепочке, свисающей со скалы… Потом туман сгустился, лодка вошла в него, и мой любимый Ллин-Гвалх окончательно скрылся из виду. Я не стал прощаться с ним, а просто повернулся и посмотрел прямо по курсу, на запад. Скорость всё росла. Я снова засмеялся, чувствуя, как на меня водопадом обрушивается ликующее ощущение свободы. Лодка резко прибавила ход, словно ловчий ястреб, падающий на добычу, и заскользила сквозь туман и лунный свет, выруливая на лунную дорожку.

Я широко зевнул, усталость еще не успела покинуть тело. Покрывала на лавках оказались шелковыми, подбитыми мехом горностая, что уж во всяком случае намного теплее моего поношенного плаща. В открытом море стало не просто свежо, а по-настоящему холодно. Я лег на лавку, натянул на себя покрывало, и поблагодарил лодку и ту силу, которая ее послала за заботу.

Наверное, я все же заснул, потому что следующее мое воспоминание — восход солнца и море света, окружавшее меня со всех сторон. Я не помню, чтобы когда-нибудь видел подобный рассвет. Я лежал на спине на дне лодки и смотрел вверх на цветные полосы, покрывавшие небо с востока до зенита. Такое сияние не могло предшествовать дурному месту прибытия.

Я сел. Лодка все еще двигалась, но теперь уже медленнее. Нос и борта по-прежнему светились, только теперь этот свет растворялся в сиянии, льющемся с небес. Изменилось даже море. Такой воды мне еще не доводилось видеть. На лодку набегали легкие лазурные волны, и каждая была под стать драгоценному самоцвету, рассыпавшему причудливые блики. Моя тень бежала перед носом лодки, и мы все время накатывались на нее. С запада летели птицы, их бело-розовые крылья редко взмахивали, сверкая под солнцем. Я нетерпеливо вглядывался вперед, надеясь различить землю, откуда они появились.

Еще немного, и я увидел ее! Из моря встал прекрасный зелено-золотой остров. Солнце упало на яркую поверхность, и чистый ясный свет вспыхнул, как крик радости. Воистину, передо мной явилась Равнина Радости, о которой пели барды. Я простер руки к восходу и запел одну из песен об островах, поднимающихся у нас прямо по курсу:

…Там увидишь Серебряную Землю,

Где идет дождь из драконьих камней и алмазов,

Где море разбивается о драгоценный песок,

И каждая песчинка веками поет свою песню тем,

Кто населяет благословенные земли;

Эта музыка сливается в дивный хор,

Могучий, бессмертный, свободный…

Едва я замолчал, как лодка подошла к белому причалу, на конце волнолома, далеко выдающегося в море. Она замерла, как будто вросла в камень, и я понял, что путь ее завершен.

Я встал и вышел на причал. Прежде всего, я посмотрел на лодку. Честно говоря, мне было немного страшновато покидать ее безопасный борт. Но я тут же повернулся и окинул взглядом землю, поросшую зеленой травой, тропинку с золотым песком, ведущую от пристани, высокие деревья… О, да, это были настоящие деревья! У нас на Оркадах таких почти нет. А здесь они тянулись ввысь и качались, качались как танцоры в медленном плавном ритме. В недоумении и восторге я пошел по тропе. Казалось бы: вокруг чужая, неизвестная земля, надо быть настороже, но даже тени тревоги я в себе не нашел. Все вокруг казалось совершенно естественным, как бывает в ярком сне. Я подумал, что изумление придет, наверное, потом, а сейчас и здесь Остров Блаженных представлялся мне куда более реальным, чем недавно покинутые Оркады. Наоборот, мои родные острова представлялись теперь зыбким сном.

Я неторопливо шел, наслаждаясь красотой вокруг. Меня окружало море цветов, и ни один не походил на другой. Их запах удивительно гармонично сочетался с пением птиц и музыкой ветерка в кронах огромных деревьев. Я ускорил шаги, а потом и вовсе побежал, испытывая острое удовольствие от самого движения, но, пройдя поворот, замер, потому что передо мной встал Дворец, сердце и средоточие острова.

Я узнал его по описаниям из баллад. Стены из белой бронзы и сплетенных блестящих золотых полос. Крыша из перьев всех птиц, когда-либо живших на свете, удивительных расцветок, и подобранных так, что цвета не спорили между собой, а составляли прекрасную палитру. Дворец сиял почти столь же ярко, как солнце.

Я медленно двинулся вперед, немного опасаясь и в то же время понимая, что меня бы здесь не было, если бы судьба сулила иное. Я подошел к большим дверям, обитым серебром, и тихонько постучал. Они открылись сами собой, и за ними я увидел зал, который просто не в силах описать. Вместе с тем чему бы и быть здесь, как не пиршественному залу, в дальнем конце которого стоял на возвышении стол, подобающий только королю. Наверное, это он и сидел за ним, а множество других людей сидели за столами, расположенными ниже. Красота собравшихся вызвала у меня слезы восторга, но я тут же вспомнил о собственном затрапезном виде: грязной одежде, всклокоченных волосах и вообще весь свой облик совершенно неподобающий для столь возвышенного места. Но тут хозяин зала улыбнулся мне и жестом пригласил приблизиться.

Я прошел через весь зал в тишине, под взглядами собравшихся, медленно поднялся на помост и остановился, глядя на Лорда через высокий стол, и не зная, что сказать или сделать.

Он встал и снова улыбнулся. В этот миг я понял, что его черты напоминают мне отца и Агравейна, но лишь напоминают, поскольку в них не содержалось и тени сияния, озарявшего лицо здешнего хозяина.

— Добро пожаловать, родич, — звучно произнес солнечный бог король Луг. — Присаживайся к нашему столу. Ты проделал долгий путь, должно быть, устал и голоден.

Да, я сел за стол в Зале Сидхе, ел вместе с ними и пил сладкое вино, похожее на сгущенный свет, и я разговаривал с Лугом Длинноруким.

Он спросил меня о короле Лоте, и я рассказал ему об отце и Артуре. Он выслушал меня и кивнул.

— Такова судьба. Если начинается один день, значит, предыдущий закончился.

— Так Артур Британский служит Свету? — спросил я.

— Он служит… — Луг пожал плечами. — В его судьбе сплетено многое, и даже мне не ясно, чем все обернется. Мой день давно закончился.

— Как это, милорд? — удивился я. — Ты же правитель здесь!

— Здесь — да. Но там, на земле, моя сила оскудела. Некогда Запад смотрел лишь на меня, теперь они обратили взор на иное. Со временем исчезнет и то немногое, что еще осталось от моих славных дел, я стану лишь воспоминанием, а мой Дворец, и этот Зал, и все мои люди — сказкой, которую рассказывают детям. Так будет. — Он говорил спокойно, уверенно и без сожаления.

— Значит, этот свет угаснет? — спросил я, оглядывая сияющий зал.

— Свет не может угаснуть, — Луг с улыбкой покачал головой. — Нет. И за пределами конца этого мира мы будем продолжать пировать здесь, где нет ни времени, ни смерти, ни печали. Мой дворец лучше той земли, на которой мы жили когда-то.

— Значит, вы действительно жили на земле, как говорится в песнях?

— Это было давно. — Луг отпил из кубка. Его яркие голубые глаза словно смотрели сквозь время. — В той давней Эрин. Далеко на востоке еще только рождалась мечта о других богах, а я уже родился здесь, на западе. Моей матерью была дочь Балора, моим отцом — Киан, сын Диан Кехта, Целителя. Как и ты, Майский Ястреб, во мне сплелись Свет и Тьма. Но однажды мне тоже предложили служить. Я выбрал Свет. И я правил народами и странами, хотя мое правление не было легким. А то, что оно не вечно, я знал изначально.

— Ты знаешь мою мать, леди Моргаузу? — с замиранием сердца спросил я.

— Я знаю сущность, которую называют Королевой Воздуха и Тьмы. Сейчас она носит имя Моргаузы. Это давний враг моего народа. Она стремится уничтожить мир, которым больше не может владеть.

— Но ты же владел им! — воскликнул я.

Он снова улыбнулся.

— Некогда я правил колесницей Тары, — король заметил мое удивление, и пояснил: — нет, это было совсем другое место, а не то, где сидит сейчас Найл Девять Заложников. [Найл Девять Заложников — легендарный верховный король Ирландии, предок династии Уи Нейллов. Ирландские летописные источники относят его правление к концу IV и началу V веков.] Когда-то мой род правил всей землей, огнем, водой и воздухом, но это время давно прошло, так что даже земля забыла, что именно таков порядок в мире.

— Барды рассказывали, — припомнил я, — что первыми давным-давно пришли в Эрин сыны Миля и встретили там сидхе. Говорят, что Сыны Миля сражались с сидхе и проиграли сражение. О том говорил их собственный поэт Аморген. А после этого Эрин отдали Людям.

— Приблизительно так и было, — кивнул король Луг.

— Но кто же принял такое решение?

— Верховный король, разумеется. Свет, сияющий во веки веков. Это Он отдал мне королевство, а затем забрал и передал Сыновьям Миля, а поэт Аморген рассказал об этом. Но Королеве Тьмы нет дела ни до меня, ни до Света, ни до Аморгена. Она хотела оставить землю себе.

— Свет, — потупившись, произнес я, — что надо понимать под этим словом?

— А как ты думаешь? — король лукаво взглянул на меня. — Никто не понимает, что такое Свет, когда сталкивается с ним впервые. И уж тем более этого не понять тому, кто пришел из великой тьмы. Тьма слепит глаза. Но разве ты не поклялся служить Ему?

— Да. Я дал клятву. Навсегда, — как можно тверже сказал я.

— Ну, значит, ты скоро познакомишься со Светом поближе. Свет — могучий властелин, великий король и часто требовательный хозяин, хотя и добрый. Свету нужны помощники и друзья, и у Него найдется для тебя больше дел, чем ты можешь представить. Во всяком случае, так было тогда, когда я нашел Свет..

— Ты нашел… но я подумал…

— Что я и был Светом? Нет, конечно. Многие так думали, а в Эрин мне поклонялись именно как Свету. Но теперь настали другие времена. На Земле многое изменилось. А я, как был, так и остался слугой Света.

Мы еще долго говорили. Вина выпили немало. Время летело незаметно. Впрочем, здесь о времени говорить бессмысленно. Наверное, те, кто сидел в Зале, иногда выходят на остров — есть же песни о лошадях сидхе и золотых колесницах, мчащихся по полям цветов, и о чудных танцах, даже о сражениях, — но я думаю, что все это происходит тогда, когда угодно их духу, и совсем не зависит от времени суток. Я и себе-то толком не могу этого объяснить, но именно так здесь все и устроено. И все же, пока мы разговаривали с королем Лугом, пир закончился, а сидхе, сидевший справа от меня за высоким столом, поднялся и подошел к большой арфе, стоявшей в углу. Он заиграл. О! Что это была за песня! В этой было все, о чем мечтали и к чему стремились все люди во все времена, то, что иногда удавалось ухватить счастливцам на несколько мгновений, а потом оно опять растворялось в человеческом мире. В песне был сам Свет, огонь, чистый экстаз бессмертной радости, без малейшей примеси печали, всегда сопровождающей радость на земле. Я слушал и чувствовал, как мой дух покидает тело и воспаряет к небесам. Я всем существом погрузился в музыку, с трепетом ожидая каждой следующей ноты. Я мог бы сидеть так вечно, если бы король Луг не коснулся моей руки.

Оказалось, что лицо мое мокро от слез. Я плакал. Арфист продолжал играть. Луг встал и махнул рукой, приглашая следовать за собой. Я с трудом заставил себя оторваться от музыки. Мне казалось, что приходится с болью вырывать ее из себя. Мы вышли из Зала, чудесные звуки утихли, это было так ужасно, что я сел на пол и разрыдался. Король Луг молча стоял и ждал, пока я успокоюсь. Только когда рыдания перестали сотрясать меня, король присел рядом со мной и положил руку мне на плечо.

— Не стоило тебе так долго слушать, — мягко сказал он. — Песни сидхе не для людей. Для вас эта музыка несет слишком много боли, ее огонь слишком яростен, человеку долго его не вынести. И все же ты должен был услышать, как поет Талиесин. Теперь ты кое-что знаешь о Свете и будешь помнить об этом, когда вокруг тебя снова сомкнется Тьма. Музыка сидхе поможет тебе выстоять, да к тому же с тобой будет мой подарок. Идем.

Мы прошли через несколько переходов, спускаясь всё вниз и вниз. По моим прикидкам, мы оказались под тронным залом. Здесь стояла тишина, коридоры были слабо освещены светящимися стенами, да еще от короля Луга исходило довольно яркое свечение, как и должно быть, когда рядом с тобой идет мастер всех искусств. В подземных переходах не ощущалось ни тени запустения. От короля исходила огромная мощь, сейчас приглушенная, но в любой момент готовая выплеснуться наружу. Песня в Зале утомила меня, но и обострила чувства, и я хорошо ощущал силу этого места, по-видимому, сердца Дворца.

Король Луг остановился перед дверью из дерева золотистого цвета с красным бронзовым засовом и повернулся ко мне.

— Ты размышлял, зачем тебя привели сюда, Майский Ястреб. — Голос короля Луга звучал очень тихо, но даже в этом почти шепоте ощущалась огромная сила. — Хорошо, что ты думал об этом. А теперь послушай меня. Тебе не просто хотели показать Остров Блаженных, хотя увидеть его было для тебя необходимо. Ты увидел Свет после Тьмы. Ты пришел в мой Зал не только потому, что искал спасения от демона, хотя и поэтому тоже. Ты был призван. Теперь тебе пришло время взять оружие, чтобы биться с Тьмой. Теперь ты лучше многих сможешь распознать ее под любым обличием. Тебе почти семнадцать, это возраст воина, готового сражаться.

— Господин мой, — робко сказал я, — мне исполнится пятнадцать только через полгода…

— Пока мы с тобой сидели в моем Зале, — усмехнулся король, — на земле прошла зима, весна и лето, а потом еще один год. В Британии сейчас март, а когда ты вернешься, уже наступит май.

Меня словно обдало холодом. Я знал истории о том, как человек проводил ночь в землях сидхе, а по возвращении оказывалось, что миновало сто лет, но я никогда не думал, что такое может случиться со мной. Почти три года... Ну, ладно. Наверное, я еще вырос, тогда и силы у меня должно прибавиться. И все-таки…

— Больше никаких шуток со временем, даю слово, — король Луг опять улыбался. — Ты и так достаточно подрос, чтобы сражаться на стороне Света. Однако ты не вернешься в мир безоружным. Силы Тьмы захотят погубить тебя, и тебе придется защищаться. Помни: ты поклялся служить Свету, ты назвал его своим Верховным Королем. А воину надлежит сражаться за своего господина.

Я кивнул.

— Ты получишь оружие. — Мне показалось, или в голосе короля Луга проскользнуло беспокойство?

Он открыл дверь и встал, придерживая ее, пропуская меня внутрь. Я увидел комнату, небольшую, темноватую, только у противоположной стены заметно было ровное алое свечение, словно там горел огонь. Из стены торчал меч! А свет испускал огромный рубин, вправленный в яблоко. Он отбрасывал на стену тень в форме креста.

Я ощутил силу, заключенную в этом чудесном клинке, и сила эта была огромной, такой, что от нее по комнате прокатывались волны, вызывавшие во мне страх.

— Господин, — сказал я Лугу, который так и остался стоять в дверном проеме. — Господин, этот меч слишком хорош для меня. Он слишком хорош для любого человека. Большая честь, если ты решил, что я могу владеть им. Но, боюсь, он мне не под силу.

— Меч для человека, — медленно проговорил король Луг. — Правда, его мощи достанет, чтобы уничтожить многих, даже обладателю меча он способен принести немало горя. И все же меч этот предназначен для человека. Мои воины сражаются иным оружием. Другое дело, сможешь ли ты совладать с ним.

Конечно, король прав, я прекрасно это сознавал, и все же смотрел на меч, торчавший в стене, с большой опаской. А меч будто спал в ожидании руки, способной вытащить его из ровного алого пламени.

— Ты волен отказаться, — произнес король Луг. — И даже после этого ты сможешь служить Свету, но я бы советовал тебе попробовать.

На миг во мне вспыхнула радость, и у меня чуть не вырвались слова отказа, да только я сознавал, что назад для меня пути нет. Я не мог отступить после того, как Свет спас меня. Если мой новый господин желает, чтобы я вытащил меч из стены, я должен его вытащить. Свет не стал бы желать невозможного ни для меня, ни для кого другого. Наконец, воин обязан подчиняться своему господину.

— Я принимаю этот дар, — с трудом вымолвили мои пересохшие губы.

— Тогда возьми и владей им, — в голосе короля слышалась легкая улыбка и удовлетворение.

С трудом переставляя вдруг отяжелевшие ноги, я подошел к стене. Если меч окажется мне не по силам, здесь мне и конец. Я стоял перед мечом, и меня окатывали волны алого света. Не знаю, что заставило меня встать на колени.

— Великий Свет, — прошептал я, — мой господин Верховный Король, море вокруг меня, небо надо мной и земля подо мной, и если я нарушу свою клятву, пусть море хлынет на меня и я погибну в пучине, пусть небо рухнет на меня, пусть земля разверзнется и поглотит меня! Да будет так! — Я знал, что нет необходимости в Трехчастной клятве, но ее положено произносить, когда твой лорд берет тебя на службу. Я глубоко вздохнул, обеими руками взялся за рукоять, потянул меч на себя.

Мне показалось, что я сунул руки в костер. Драгоценный камень в яблоке меча вспыхнул и залил все вокруг морем алого света. Свет пульсировал словно в такт крови в моих жилах. Этот ритм сотрясал мое тело. Я потянул сильнее. Меч неожиданно легко подался из ножен, и открытая часть клинка оказалась такой же алой, что и свет, исходивший из рукояти. Руки мои горели, я был уверен, что они обуглились. Боль неимоверная! Мне даже показалось, что я слышу запах горящей плоти. Я резко дернул, и меч словно выпрыгнул из ножен, а я закричал, потому что сияние, исходившее от клинка, внезапно заполнило мою душу, и я горел в нем и понимал, что Свет проник в каждую самую потаенную частицу моего существа. Тьма, лежавшая там, и вообще вся Тьма, которая так долго была частью меня самого, вопила мне в уши, требуя бросить меч сию же секунду, а иначе он убьет меня. А меч и вправду убивал меня, Свет пронзил меня не хуже стали… Нет, это никак не мог быть обычный меч для обычного человека! Но раз Свет хотел, чтобы именно мои руки призвали его к жизни (о, Ард Риг Мор, Великий Верховный Король!), я должен исполнить Его волю. Раскаленный добела воздух врывался в легкие, выжигая все бренное во мне, проходя через сердце, разум, становясь солнечным светом. Мои собственные силы оставили меня. Я подался назад, но меча не выпустил. И тут из глубины моего естества, о которой я и не подозревал, пришли другие силы. Я поднял меч высоко над головой, смутно осознавая, что теперь свет его стал чистым, как свет звезды. Я издал торжествующий вопль, наверное, бессмысленный, но главное было в другом: я победил! Это мой меч! Это моя победа!

Боль внезапно утихла, в изнеможении я опустился на колени, а меч у меня в руках медленно потускнел, словно остывая.

— Свершилось! — воскликнул король Луг. — Я рад.

Я посмотрел на меч, а потом на свои руки. На них не заметно было ни следа ожога. Я снова посмотрел на меч. Теперь он выглядел, как обычный клинок. Его лезвие едва заметно мерцало отраженным светом. [Меч Света («сияющий меч») — Клив-Солаш (ирл. Claíomh Solais) — это волшебный меч, образ которого широко распространен в ирландских легендах. Одно из четырех сокровищ богини Дану, привезенных из-за моря. Три другие: камень судьбы Лиа фаль, копье Луга и Котел Дагды.]

Король Луг все так же стоял в дверном проеме и улыбался.

— Имя мечу — Каледвэлч, Твердый, — сказал он. — Раньше, у другого хозяина, он носил другое имя, но теперь он твой, и имя у него новое.

— Да, это мой меч, — все еще немного растерянно кивнул я. — Мой господин дал мне оружие.

— Ты теперь воин Света. Не забывай об этом, Майский Ястреб. — Луг подошел ко мне и помог встать на ноги. — Наш общий господин сражается, и тебе надлежит встать под его знамя.

— Где идет сражение? — спросил я. — К какому отряду мне присоединиться?

— Сражение идет в каждом из нас и за всех нас. И в этом сражении не всегда можно полагаться только на меч, даже на такой меч, как у тебя.

— Понимаю, господин. Я победил Тьму в себе, но уничтожить ее в мире я не смогу.

— Помни об этом. — Король Луг ободряюще кивнул мне. — Будешь помнить, будешь мудрым. Тьма может попытаться использовать твою волю, а может использовать волю других людей даже тогда, когда они сами об этом не подозревают. Тебя обмануть трудно. Ты жил в самом средоточии Тьмы и все-таки выбрал Свет. Трудно. Но все же можно. На земле много горя, и Тьма еще очень сильна… — Он замолчал и взгляд короля остановился на мне, возвращаясь из далей времени и пространства. — Воинство Света, где отныне будет и твое место, ведет ныне король Артур. Он не один. Других тебе еще предстоит узнать. Иди к нему, постарайся убедить его принять тебя под свою руку. Не думай, что это будет легко. Тебе придется доказывать, что ты отрекся от Тьмы. Но что бы ни случилось с тобой и твоими соратниками, я уверен, настало время великих дел на Земле, потому что идет великая битва. Исход этой битвы неизвестен даже мне, наверное, он будет неожиданным и странным для всех. Но в тебе я уверен. Ты станешь достойным воином. А теперь идем.

Мы покинули оружейную комнату. Я так и шел с мечом в руках. Король Луг непонятным для меня образом вывел нас на узкую галерею над пиршественным Залом. Такие галереи делают в больших домах, чтобы стричь и обновлять солому на крыше. Мы оказались на площадке, выходившей на закат. Солнце клонилось к горизонту, который здесь казался ближе, чем на оставленной земле. Король Луг указал на запад, и я проследил взглядом за его рукой. Передо мной лежал весь Остров Блаженных, дальше простиралось море, но я видел и еще дальше, до самого закатного солнца. На мгновение мне показалось, что за горизонтом занимается новый свет, будто там рождается новая звезда. Именно тогда я понял, о чем пел бард в Зале, именно тогда осознал, чему станем служить мы — я и мой меч. Я упал на колени и поднял меч перед собой, не то защищаясь, не то обещая... Король Луг воздел руки, словно одобряя мой жест, и свет, исходивший от него, вспыхнул ярче. В этот миг солнце коснулось горизонта, затмив тот, другой, нарождающийся свет. Король повернулся ко мне.

— Тебе пора, — с грустью произнес он. — Может быть, когда-нибудь, когда земные дела станут для тебя уже не важными, ты вернешься и услышишь конец песни. Но до тех пор мы не встретимся. Итак, родич, я даю тебе свое благословение, — он возложил руки мне на плечи. — Да хранят тебя боги в битвах, ждущих впереди. — Король помог мне подняться и обнял так, как никогда не обнимал меня отец. — Ступай, воин Света, ступай бестрепетно и и не удивляйся ничему.

Отступив на шаг, он произнес слово, которое тут же подхватил ветер. Стены замка, заходящее солнце, осветившее перья крыши, долины и леса Острова Блаженных, море у его берегов медленно исчезли с ветром и звуком слова. Наконец, и сам король Луг, все еще горящий неземным светом, растворился в светящемся тумане вместе со своей доброй улыбкой. Отголоски волшебного слова мягко обволокли меня, возвращая на землю и навевая непреодолимый сон.

Глава шестая

Высоко в небе надо мной медленно кружил ястреб. Я смотрел, как он наклонил крылья, ловя восходящий поток воздуха, а затем, балансируя на ветру, боком поплыл, почти не взмахивая крыльями. Я позволил мыслям плыть вместе с ним по голубому небу, оставив тело лежать далеко внизу, на земле. Ощущение легкости, силы и знания цели вполне меня устраивали. А что еще нужно?

Однако вскоре пришлось задуматься: а что же такое произошло со мной, и откуда это незнакомое чувство уверенности? Пришлось заглянуть в память.

Ллин-Гвалх. Я поскакал туда, а демон пустился за мной в погоню. Я пробыл там день, а потом… нет, дальше не помню. Остались лишь ощущения: вспышка света, боль, восторг. Песня, смывшая печаль, тревогу, страх, песня, слов которой я не помню, да они и не важны для ее глубочайшего смысла. И клятва. Острова Блаженных. Земля обетованная, Серебряная земля, Земля Живых: множество названий хлынуло из прошлого, словно прорвав плотину. Луг Длиннорукий… наверное, это был сон. Только во сне цвета могут быть такими яркими, а время и расстояние становятся неважными и бессмысленными. Ллин-Гвалх. Я определенно был там, так, может, я все еще здесь? Впрочем, об этом я еще успею подумать, а сейчас лучше бы поискать что-нибудь поесть. Я сел, зевнул и огляделся.

Так… Я сидел на вершине холма, среди низкой травы и вереска. С одной стороны пологий склон переходил в холмистую равнину, поросшую буйно-зеленым, явно весенним лесом. С другой стороны я видел холмы еще выше моего. Небо над головой слепило глаза невероятно чистым, синим цветом. Казалось, оно поднимается все ввысь и ввысь.

— Нет, — подумал я вслух. — Это невозможно. Нигде на Оркадах нет таких холмов и, главное, лесов. К тому же сейчас явно весна, а тогда… тогда была осень.

Но земля и небо не оставляли сомнений в своей реальности. Я в отчаянии схватился за голову. Где же я? Это уж точно не сон… или все же сон? Но тогда и Остров Блаженных — тоже сон? Или нет?

«Не удивляйся ничему», — сказал король Луг перед расставанием. Я отчетливо помню эти слова, помню его лицо, когда он их произносил, помню закат, раскинувшийся на полнеба над его замком. Я вспомнил и пиршественный Зал, и оружейную комнату, боль, сжигавшую руки, когда я вытаскивал меч из стены, радость и прилив силы, когда он оказался у меня в руках. Меч… рука непроизвольно ухватилась за пояс.

Меч был на месте. Я сжал рукоять и ощутил, как она становится частью меня. И снова этот поток силы… Я осмотрел меч. Он был реальней реального. Значит, и все мое путешествие реально. Магия Света оказалась не менее реальной, чем магия Тьмы. Я поклялся в верности Свету, и Он дал мне оружие. Я сжимал в руке клинок, который не ковал ни один земной кузнец.

Сомнения и ужас покинули меня, не оставив следа. Вскочив на ноги, я поднял Каледвэлч к солнцу и закричал:

— Господин мой, Великий Король! Благодарю за то, что ты избавил меня от врагов! За то, что принял клятву Тебе. — При этих словах меч снова полыхнул светом, как тогда, в оружейной, но теперь свет не обжигал больше, скорее, он просто радовался вместе со мной. — Благодарю тебя, мой родич, король Луг, — добавил я, — благодарю за гостеприимство и за твое благословение. — Клинок еще некоторое время полыхал светом, но потом потускнел, и скоро у меня в руке остался обычный меч, тонкий, немного слишком длинный, но прекрасно сбалансированный и точно по моей руке.

Если раньше мне не приходило в голову изучить свое новое оружие, то теперь я сосредоточился и внимательно рассмотрел его. Я держал в руках обоюдоострый клинок, которым вполне можно пользоваться и в пешем, и в конном бою. Рукоять очень красивая, крестовина намного длиннее, чем обычно, оплетенная золотом, плавно переходящая в рукоять с навершием, украшенным рубином. После того, как погас внутренний свет, я разглядел на клинке муаровые узоры дамасской стали. Заточка оказалась невероятной: я провел лезвием по руке, и меч срезал все волосы так, что я даже не почувствовал. Прекрасное оружие для обычного боя. Никаких подозрений на магию.

Оказалось, что на поясе у меня висят и ножны, простые ножны из дерева, обтянутые кожей. И кожаная перевязь. Я вложил меч в ножны и попробовал подвигаться. Никакой тяжести, никакого неудобства. С мечом я ощущал себя даже легче, чем без него.

Так. Теперь вопрос: куда идти? Я понятия не имел, где нахожусь. Король Луг наказал идти к Артуру. И где его искать? Артур, скорее всего, сражается с саксами где-то в Британии. Из этого можно сделать вывод, что и я в Британии, а не в Эрине… или в Риме, или в Константинополе. Но Британия — большая страна, и в любом из ее многочисленных королевств вряд ли обрадуются пришельцу с Оркад. Допустим, Артур где-то неподалеку. Стало быть, где-то здесь границы саксонских земель. А может, и нет. Что стоит отряду саксов спланировать набег на какое-нибудь королевство милях в ста от границы? Но граница с саксами на востоке, значит, на восток я не пойду. Я прикинул направление по солнцу. На запад от меня уходила цепь холмов. Идти по холмам — удовольствие среднее, не привык я передвигаться пешком. Надо поискать путь попроще.

Я снова взглянул на небо. Ястреб, которого я видел раньше, все еще парил там, медленно смещаясь на юг. Почему бы и нет? Решено. Пойду на юг. И я пошел.

Однако не успел я сделать и трех шагов, как пришлось остановиться. Да что же это такое? В этих сапогах вообще нельзя ходить! Я сел, снял сапоги и внимательно их осмотрел. Оказалось, они стали мне малы! Впрочем, и с остальной одеждой случилось примерно то же самое. Только тут я вспомнил слова короля Луга о том, сколько времени прошло на Земле за мой единственный день, проведенный на Острове Блаженных: два с половиной года! Я растерянно смотрел на сапоги и думал о том, что меня, должно быть, все уже похоронили и успели забыть. Еще бы! Сейчас поздняя весна и мне семнадцать лет!

Разные истории приходилось мне слышать о тех, кто после посещения земель сидхе возвращался домой. Некоторые просто стремились к обычной земной жизни, и стоило им прикоснуться к земле смертных, как они рассыпались в прах, разом постарев на все те годы, которые прошли здесь. Но бывало и так, что человек оставался тем же, а вот окружающий мир ушел вперед на столетия. Несчастные бродили среди живых, пытаясь отыскать своих умерших и давно забытых родных и близких. Меня охватил озноб. А вдруг и со мной приключилось то же самое? Вдруг прошло не два с половиной года, а десять, двенадцать, сто лет? Допустим, я подойду к какой-нибудь усадьбе и спрошу, где искать Артура Пендрагона, а люди с удивлением станут переспрашивать: «Кого, кого?» и странно смотреть на меня?

Нет, твердо сказал я себе. Раз король Луг сказал «два с половиной года», значит, так и есть. Не стал бы он меня обманывать. Сейчас весна. Я покинул Ллин-Гвалх два с половиной года назад. И вообще, как бы там ни было, мой господин — Великий Свет, как он желает, так и будет.

Я отложил сапоги в сторону. В конце концов, меня предупредили. И в том, что случилось, есть свои положительные стороны. Я и так вырос еще в Дун Фионне, а теперь и вовсе стал взрослым, и могу присягнуть любому лорду в Британии, ну, то есть любому из тех, кто захотел бы принять мою присягу. Боец-то из меня как был, так и остался неважный.

Я невесело усмехнулся. Вспомнил Агравейна, короля Лота и всех, кто пытался учить меня в Дун Фионне, когда я еще хотел быть воином. Ох, нелегкая это была работа!

Ладно. Что было, то было. Сейчас я знаю, куда идти и что делать. Труден будет путь или не очень, но надо его пройти. Видно, не так просто вернуться из Аверна, одним шагом здесь не обойдешься. Я вспомнил свет на закате на Острове Блаженных, и попытался понять, что бы он мог означать. Не знаю. Но песню Талиесина я запомнил, хоть и не услышал ее окончания. Печальной была та песня. Нет, лучше пока не думать об этом.

Я без сожаления посмотрел на сапоги — по траве можно идти и босиком — и начал спускаться с холма.

Погода стояла прекрасная. На Оркадах никогда не бывало так тепло в это время года, а вот в Британии может быть и еще теплее. Сначала я распахнул плащ, а потом и вовсе снял его. Небо оставалось голубым и безоблачным, легкий ветерок колыхал уже довольно высокую траву. Жаворонки звенели над головой, кролики прыгали со всех сторон, а однажды, уже на краю леса, стадо оленей вскочило и помчалось от меня огромными испуганными прыжками. Столько цветов, самых разных, я никогда не видел у нас на Оркадах. Лес и вовсе казался мне сказочным чудом, а игру солнечного света на листве не выразить словами.

После полудня, когда я все чаще начал вспоминать о воде, мне встретился ручей, сбегавший с холма. Чистейшая вода показалась мне даже сладкой на вкус. Напившись, я немного отдохнул, поболтав ногами в ручье (надо сказать, с непривычки они уже начали побаливать), а затем снова пошел, держа путь на юг.

Ближе к концу дня холмы начали становиться все ниже, пока окончательно не слились с окружающей местностью. Лес становился гуще, и каким бы чудесным он ни был, среди таких высоких деревьев становилось как-то не по себе. Ноги разболелись всерьез, к тому же в дороге им перепало немало порезов и ссадин. Отдыхать приходилось все чаще. Никаких признаков жилья за весь день мне так и не попалось. Я понятия не имел, где в этой обширной стране искать Артура. Однако уже на закате я неожиданно вышел к дороге.

Удивительная дорога. Никогда такой не видел. Широкая, вымощена большими каменными плитами, с легким горбом посредине. Те, кто ее строил, озаботились расчистить лес по обеим сторонам, но с тех пор обочины успели зарасти кустарником. Ширины хватало для того, чтобы могли разъехаться две телеги. Очень основательное сооружение, вполне способное выдерживать даже очень сильные дожди и самые холодные зимы. Мне доводилось слышать о римских дорогах, но я всегда думал, что в рассказах о них полно преувеличений. Зато теперь я убедился, что люди говорили правду.

Дорога шла с востока на запад, прямая, как древко копья. Я с некоторой опаской вышел из леса, ступил на дорогу и пошел на запад. После лесного бурелома идти было одно удовольствие. До сумерек оставалось около часа, когда я увидел людей, идущих мне навстречу. За их спинами как раз садилось солнце, так что издали не разглядеть, кто они и как одеты. Тем не менее, я ускорил шаги и поспешил им навстречу. Все-таки это были первые люди, которых я увидел после пробуждения, а если подходить строго, то — первые люди, встречные мной за два с половиной года. После лесного одиночества и прочих странностей, ему предшествовавших, меня радовала любая компания. Кроме того, люди означали кров над головой, огонь, еду. Но больше, чем голод во мне пробудилось странное ощущение, будто бы все люди, сколько их есть, входили в один клан со мной, мне хотелось ощутить тепло и привычность обычного человеческого общения. Все-таки представителей Света и Тьмы обычными людьми никак не назовешь. Довольно странное чувство, однако вполне понятное после моей присяги Свету.

Когда расстояние между нами сократилось, стало ясно, что группа состоит из одиннадцати человек. Они вели в поводу трех вьючных лошадей и гнали с собой одну корову. Пожалуй, мне встретились воины. Об этом можно было судить по солнечным бликам на концах копий, щитах, прикрывающих плечи и шлемах. Я остановился, нахмурившись. Воины Оркад не носят шлемов, и никто из британских воинов, входивших в отряд моего отца, тоже не носил. Большинство считает трусостью носить шлем, да и толку от него, если это, конечно, не очень хороший, а значит, очень дорогой шлем. И видно в нем плохо.

Пока я обдумывал все эти детали, один из воинов приветствовал меня, вот только говорил он на языке, которого я не знал. В голове щелкнуло. Я понял, что надо уносить ноги. Я понимал ирландский, знал британский, латинский и немного пиктский — все языки, на которых говорят в Британии, кроме одного. Я не знал языка саксов, а ведь именно саксы и носили шлемы. Но я слишком долго размышлял, и теперь бежать стало поздно. Воины подошли уже близко. Мне пришлось бы что-то придумывать и надеяться на то, что репутация саксов, как людей, бросающихся в драку по поводу и без повода не соответствует действительности.

Тот, кто заговорил первым, повторил свое приветствие. Я кивнул, принял глуповатый вид и отошел на обочину, пропуская их.

Теперь я видел, что мне повстречались рослые мужчины, светловолосые, как большинство саксов. Впрочем, трое из них мастью оказались потемнее. Вооружены они были, что называется, до зубов: мечи, копья, дротики, и еще длинные кинжалы, которые так и называли «саксами». Лошади везли еду: три свиные туши, и несколько мешков с зерном, овощами и фруктами. Шли они уже медленнее, а потом вожак и вовсе нахмурился и остановился. Он что-то произнес, причем интонация показалась мне явно вопросительной. Я покачал головой.

Он сделал еще один шаг вперед, пристально разглядывая меня. Потом махнул левой рукой. Один из шайки ответил на их странном гортанном языке, и вожак с сомнением покачал головой, а потом задал еще один вопрос. Какой-то неуверенный у него голос, подумал я, он что, боится меня? Саксы взяли копья наперевес. Я снова покачал головой.

Вожак оглянулся на своих спутников и неожиданно заговорил по-британски. У него был странный акцент, слова рождались словно в глубине горла, поэтому создавалось впечатление, что он резко выкашливает гласные и проглатывает окончания слов, но я все же вполне понимал его.

— Я приветствую тебя, кто бы ты ни был. — Он снова засомневался почему-то, поглядывая на меня исподлобья. Потом набрал в грудь воздуха, выкатил глаза и с напором продолжил: — Кто ты такой и почему идешь один по дороге на ночь глядя?

— Я… видишь ли, путешествую. По обету, — добавил я. — Ночью устроюсь на ночлег.

Один из саксов выступил вперед, потряс копьем и воинственно прокричал:

— Это не ответ, британец! Что ты делаешь на землях западных саксов? Если ты раб, то где твой хозяин? А если не раб, что тебя занесло сюда?

— Эдуин! — укоризненно остановил своего приятеля вожак. — Помолчи! — В последовавшей затем напряженной тишине он еще раз изучил меня, и, похоже, результат обследования ему не понравился. Я стоял, стараясь не делать резких движений, и напряженно думал.

Второй сакс, Эдуин, начал спорить о чем-то с вожаком, то и дело показывая на восток. Вожак выглядел неуверенно, кусал ус и, наконец, сердито повернулся ко мне.

— Где твой хозяин, британец? — снова требовательно спросил он.

Так. Они думают, что я — раб, а здешние земли называют владениями западных саксов. Я изо всех сил пытался вспомнить, что слышал о саксонских королевствах. Легко было говорить «саксы» и представлять определенный народ, живущий на востоке Британии. Но дело-то в том, что «саксы» — собирательное название для множества разных племен: самих саксов, англов, ютов, франков... но именно о западных саксах я кое-что слышал. Их королем считался Кердик. Он претендовал на одну из старых римских провинций, восточную половину Думнонии. Ему уже удалось захватить немалый кусок земли, но до полной победы оставалось еще далеко. Разумеется, при таких делах любой британец будет считаться либо рабом, либо врагом. Мне показалось, что назваться рабом все же безопаснее, особенно когда шансы одиннадцать к одному, и этот один — воин так себе.

— Да отвечай же, британец! — поторопил меня вожак. И снова в его голосе мне послышалось совершенно непонятное отчаяние.

— Я… — ну что я мог сказать? — Я — сам по себе.

Вожак тоже опустил копье. Теперь его наконечник оказался всего в футе от моей груди.

— Стало быть, ты не раб? — как-то неуверенно проговорил он тихим голосом. — Но ты ведь и не воин? — Он добавил что-то по-саксонски.

Остальные воины подошли поближе, опустив копья, один или два передвинули щиты, хотя, уверен, они не поняли, о чем говорил вожак на чужом языке.

Тут я сообразил, что рука моя непроизвольно легла на рукоять Каледвэлча. Отдернув руку, я попытался вернуть себе вид испуганного и сбитого с толку человека. Ну, в самом деле, не бросаться же на них с мечом! Я попытался отыскать в себе хоть какую-нибудь хитрость, унаследованную от отца.

— На самом деле, ты прав, благородный лорд! — пробормотал я, пытаясь придать голосу страх и растерянность. Не очень-то пришлось и стараться. — Я… видишь ли, благородный лорд, мой хозяин мертв, и я теперь не знаю…

Выслушав мой лепет, сакс заметно расслабился. Теперь голос его звучал уверенно и высокомерно.

— А-а, так ты пытаешься сбежать к своему верховному королю, что ли? Этот ублюдок Артур в сотне миль от нас, и ты все равно хочешь попасть к нему?

— Нет, милорд! — Я подпустил в голос жалобный тон. — Ты прав, я хочу сбежать. Но я же сказал, мой хозяин мертв! Артур держит в плену моего старшего брата. Он и меня схватит, если увидит. Я могу надеяться на твою защиту, милорд? Я бы не стал приветствовать вас, если бы бежал к Артуру…

— Точно! Он бы притаился в кустах, когда нас увидел, — сказал Эдуин другому воину. — Обычный раб, как и все! Я тебе верно говорю, Вульф. — Однако, похоже, Вульф сомневался.

Он повернулся ко мне и приказал:

— А ну-ка, отвечай быстро! Как умер твой хозяин? Кто его убил?

— Это кровники, милорд, — ответил я без раздумий, вспомнив истории, рассказанные шпионами отца. — Около месяца назад мой хозяин убил человека; а его родичи объявили кровную месть. Они сначала приняли виру, потому что так хотел король, но в сердце затаили гнев, и когда мы направлялись по холмам в те земли, которые король пожаловал моему хозяину, они устроили засаду, напали на нас и перебили всех, кто шел с ним. Там был мой брат, и еще один раб. Их тоже убили. Я прятался в кустах, пока они не ушли, а потом побежал. Боюсь, милорд, что они и меня убьют, если узнают, что я все видел. Они же клятву нарушили, они же взяли виру, а потом…

Вульф кивнул. Похоже, моя история его убедила.

— А как звали твоего хозяина? И кто эти клятвопреступники?

— Милорд, — тихо несчастным голосом промолвил я. — Не смею сказать. Я всего лишь раб. Меня же убьют.

Некоторое время он внимательно всматривался мне в лицо, а потом заметил рукоять меча под плащом, — я снова надел плащ, когда к вечеру похолодало. То, что он увидел, ему решительно не понравилось.

— Что это за меч у тебя? Хозяйский?

— Да.

Он видимо хотел спросить что-то еще, но раздумал. Я упорно смотрел себе под ноги.

— Ты всерьез думаешь, что мы станем защищать тебя? — язвительно спросил Эдуин.

Я растерянно пожал плечами, отчаянно молясь Свету, чтобы они больше не спрашивали о Каледвэлче.

— Зачем нам британские отродья? Чтобы под ногами путались? — Эдуин грубо рассмеялся. — Что умеешь делать?

Я позволил себе немного расслабиться. «Осторожно», — предупредил я себя. К счастью, мои босые ноги и затрапезная одежда вполне соответствовали образу раба, а послушные рабы достаточно редки и всегда в цене. Если я покажусь им достаточно ценным, они, конечно, подумают, что смогут продать меня, но если я покажусь им слишком ценным, за мной будут присматривать строже, а значит, убежать будет сложнее. С другой стороны, если меня сочтут ни на что не годным, могут и убить. «Свет! — взмолился я мысленно, — ну зачем ты привел меня сюда?» Впрочем, что толку удивляться? Что есть, то есть.

— Что я могу делать? Я хорошо разбираюсь в лошадях, господин. Я работал в конюшне хозяина. Могу еще немного играть на арфе, могу за столом прислуживать…

Вульф закусил губу и что-то сказал Эдуину. Он все еще выглядел настороженным. Эдуин резко ответил, и Вульф, как мне показалось, заспорил с ним. Эдуин пожал плечами и бросил какую-то фразу, которая здорово разозлила Вульфа. Он опять развернулся ко мне.

— Ладно, британец, пойдешь с нами. Только попробуй сбежать! Выпорем! Будешь присматривать за лошадьми, а потом продадим кому-нибудь, кому ты приглянешься, если до того не найдем родичей твоего хозяина.

— Благодарю, господин. — Я поклонился, а про себя подумал: «Когда это потом? Когда они придут к своим? Они же ушли в набег из какого-то большого отряда? В самом начале они сказали, что Пендрагон неподалеку. Это что же? Я угодил в самый разгар военных действий? Интересно, что же происходило в Британии, пока я гостил на Острове Блаженных?»

Вульф переговорил с остальными. Мне вручили поводья лошадей и без промедления двинулись на восток. Понаблюдав немного, я пришел к выводу, что их послали добывать провиант для войск. Как же мне не повезло нарваться на них! Если бы сначала мне попался какой-нибудь одинокий воин или фермер, я бы, по крайней мере, знал, где нахожусь, и мог бы спокойно и дальше идти на запад. Это, конечно, при условии, что после такой встречи мне удалось бы выжить. А теперь я в ловушке, в опасной ловушке к тому же. А еще меня беспокоила мысль о том, с какой стати они оставили мой меч при мне? Стоит им вспомнить об этом, как ловушка захлопнется. Да, и еще надо придумать имя для моего выдуманного хозяина! Тоже задача. Впрочем, выход должен отыскаться. Как-то не верилось, что Свет оставит меня в беде и даст пропасть мечу, который мне только что вручили. Хорошо, конечно, что Свет избавил меня от леди Моргаузы, а уж от саксов я как-нибудь сам избавлюсь. Но опасения все же оставались. Да, Свет спас меня от Тьмы, но то была магия против магии, а саксы — вот они, вполне себе реальные воины, сильные и вооруженные. Все случилось так быстро, что у меня пока не было времени обдумать ситуацию. Теперь-то мне больше всего хотелось бросить поводья лошадей и сбежать подальше. Я шагнул из мира короля Луга в мир леди Моргаузы и короля Лота, в ее владения. Сможет ли Свет действовать здесь столь же эффективно, как на Острове Блаженных?

«Эй! — осадил я сам себя. — Свет — Верховный король всего этого мира. Раз он привел меня сюда, значит, поможет и уйти». — Впрочем, как себя не уговаривай, а сомнения остаются. Уж больно дурную репутацию имели саксы! По крайней мере, отметил я про себя, король Артур где-то поблизости, и ведет войну с этими саксами. Артур, Пендрагон Британии. Артур, воин, сражающийся с Тьмой. Когда король Луг сказал мне об этом, я не стал расспрашивать, но теперь настало время поразмыслить. Артур, насколько я знал, всегда сражался с саксами. И, похоже, продолжает делать это до сих пор. Но означает ли это, что саксы — порождения Тьмы? Никакого особого зла в этих людях, что шагали по дороге рядом со мной, я не ощущал. Они делали то же самое, что бы на их месте делали любые другие воины. Наверное, они чем-то отличаются от наших воинов, но так ли уж важны эти отличия? Да, саксы имели репутацию жестоких захватчиков, они плохо обращались с рабами и женщинами, считались тупыми, легковерными и наивными. Однако, наблюдая за холодной настороженностью Эдуина, я начинал думать, что, по крайней мере, в этой части мнение о них могло оказаться ошибочным. В конце концов, все воины жестоки по необходимости, да и отношение к рабам и женщинам — тоже не показательно. Зато саксам никогда не приписывали служение Злу как таковому. Никто не говорил о пытках, отравлениях и черной магии, в чем отличались мои родные бритты. А вот клятвам своим они всегда оставались верны. Саксы держали больше рабов, так это потому, что британским и ирландским кланам столько было просто не нужно. Насчет женщин… да, британки и ирландки не подвергались такому насилию просто потому, что не очень-то ты силой возьмешь британку, если она этого не захочет. Наверное, саксонские женщины посговорчивее. Нет, никак не получалось, что саксы служили исключительно Тьме. Но ведь король Артур сражался с ними? Если он действительно служит Свету, у его действий должна быть какая-то основательная причина.

Я внезапно вспомнил, как моя мать использовала отца. Если бы какая-то сила действительно использовала саксов подобным образом, и если бы эта сила указала на меня, то в лагере саксов ничего кроме гибели меня не ждет. Я вздохнул и сосредоточился на лошадях.

Саксы не остановились на закате, а продолжали идти в размеренном темпе. Мои ноги к этому времени совсем онемели, я перестал их чувствовать. Да оно и к лучшему. Зато почти не ощущалось боли от волдырей и ссадин. Некоторые из них, правда, кровоточили. Тело вообще постепенно утрачивало чувствительность. Мышцы окаменели от долгой непривычной ходьбы. Голод мучил меня, но еще сильнее мучила жажда. Однако жаловаться мне и в голову не пришло. Я просто старался не отставать, а саксы вообще не обращали внимания на мои страдания. Да и с чего бы им думать о каком-то рабе? А если он упадет на дороге, проще его прикончить.

Если их не останавливает наступающая ночь, лагерь должен быть рядом. Никаких привалов они не делали, стало быть, рассчитывают скоро прийти.

Звезды только начали зажигаться на небе, когда мы все-таки пришли. Становище оказалось огромным. Наверное, здесь собралось все войско саксов. Располагался лагерь на месте старой еще римской крепости или, скорее, укрепленного военного городка. Саксы заняли некоторые из сохранившихся римских построек, возвели несколько новых домов, а обширная территория вокруг города представляла распаханные засеянные поля. Несмотря на крайнюю усталость, я глазел по сторонам. Мне никогда раньше не приходилось видеть римских укреплений. Форт опоясывал защитный вал, за ним следовал ров, а пространство внутри заполняли дома горожан и шатры ополчения. И вал, и ров поддерживались в хорошем состоянии. Посевная закончилась, и сельчан собрали в отряды ополчения. Это называлось фирд, большой отряд, который король созывал по необходимости из окрестных жителей. Но сколько же их здесь собралось! На стенах стояли часовые. Входы в город охраняли заставы. На одной такой нас остановили и весьма тщательно проверили. Видимо, саксы опасались шпионов.

Моя банда направилась прямиком в тот угол форта, где хранились припасы. Наше прибытие собрало небольшую толпу. Отовсюду звучали вопросы, поздравления с удачным набегом, тут и там слышались хлопки по спинам. Родичи моих конвоиров радовались возвращению воинов. Вульф охотно отвечал на вопросы, потом отыскал взглядом меня и что-то сказал собравшимся. Слово «раб» я уже знал. Но Эдуин повторил его каким-то несерьезным тоном, и многие рассмеялись. Саксы удостоили меня парой пренебрежительных взглядов. Некоторые с удивлением посмотрели на меч, вгляделись и равнодушно отвернулись. Почему-то Каледвэлч их решительно не интересовал. Вскоре толпа рассосалась, и многие вернулись к костру, на котором жарилась овца. В воздухе носились такие ароматы, что я чуть не подавился слюной. Я тоже непроизвольно подался к огню, но Вульф остановил меня.

— Иди-ка займись лошадьми, — приказал он. — Они вон там, в загоне. Позаботься обо всех, а не только о тех, которых мы пригнали.

Я кивнул, хотя больше всего мне хотелось стукнуть его или заплакать. Но ведь потом меня неизбежно изобьют. Так что пришлось сдержаться.

— Да, господин. А чем их кормить?

Вульф указал на кучку сена сомнительного качества и отошел к огню.

Я осмотрел лошадей. Их было восемнадцать, все в плохом состоянии, и потребовалось немало времени, чтобы обиходить всех. Бедные создания, похоже, совсем не видели овса, а вот работой их нагружали нещадно. К тому времени, как я закончил с ними, овцу успели съесть, а саксы сидели, пили медовуху и хвастались напропалую. (Мне незачем было знать язык, чтобы понять, о чем они говорят. Ирландцы, британцы, саксы или бретонцы, хвастаются одинаково. Даже истории о своих подвигах у них одинаковые.) Я бочком подобрался к огню и даже нашел не до конца обглоданную овечью кость. Тут же оказался и бочонок с водой. Только я расположился подремать, как меня заметил Вульф.

— Эй, ты! — завопил он. — С лошадьми закончил?

— Да, господин.

— Лошади, почитай что, дохлые, — лениво протянул один из саксов. У него был такой чудовищный акцент, что я едва разобрал смысл слов.

— Нет, господин. Им просто нужен уход, а иначе они действительно сдохнут, — как можно более уважительно возразил я. — А еще хорошо бы их подковать.

— Чего-чего? — удивился Вульф.

Однако остальные задумчиво покивали, и тема лошадей была забыта, а Вульф вернулся к своему ковшу. Я понял, что о лошадях они почти ничего не знают, и у меня немного отлегло от сердца. Вот интересно, с рабами они так же обращаются?

Я грыз кость и думал, как ускользнуть под покровом ночи, пока саксы пьют. Однако такой возможности не усматривалось. Лагерь хорошо охранялся, и часовые едва ли пропустят раба-бритта, вознамерившегося покинуть лагерь ночью. А даже если мне и удастся проскользнуть, далеко ли я уйду, босой и уставший? «Может быть, завтра, — подумал я. — Раздобуду какую-нибудь обувь и немного передохну…»

— Эй ты! Британец!

Голос принадлежал Эдуину.

— Да, мой господин?

— Ты вроде говорил, что умеешь играть на арфе?

— Говорил, господин.

— Ну, так возьми арфу, вон там, где свалена добыча, и сыграй что-нибудь.

Может, они обращаются с рабами так же, как с лошадьми? Я отложил кость и заковылял к арфе. Саксы, удовлетворившие первый голод, заинтересованно смотрели в мою сторону. Некоторые выжидательно откинулись назад, привалившись спиной к деревьям.

— Какую песню спеть для вас, господин? — спросил я у Вульфа.

— Давай какую-нибудь боевую. Хорошую.

Я пробежался пальцами по струнам, подстроил пару из них и задумался. Наверное, бриттская песня про победы над саксами им не понравится. Петь по-ирландски тоже не стоит. Зачем им знать, откуда я прибыл? Да и об Оркадах они едва ли слышали. Я решил остановиться на песне о танце с мечами (Огонь! Сталь! Дуб, ночь; земля, камень и свет костра...). Им понравилось, они отбивали такт ладонями по бедрам, глаза блестели из-под кустистых бровей. Когда я закончил, мне принесли рог с медовухой.

— Сыграй еще что-нибудь, — произнес голос с сильным акцентом.

— Какого рода, господин? — спросил я, с удовольствием допивая мед.

— Сыграй «Плач по павшим», арфист», — раздался из темноты голос. Человек говорил на британском языке без малейшего акцента.

Саксы как один вскочили.

— Се Циннинг! — крикнул Эдуин.

Мне приходилось раньше слышать этот титул, которым величают самых важных саксов в Британии. Все равно, что «король».

— Кердик! — произнес Вульф и добавил формальное приветствие.

Король западных саксов столь же формально ответил и вошел в свет костра. Позади стоял, видимо, телохранитель.

Кердик оказался невысоким худощавым человеком, даже не особенно похожим на сакса. Жилистый, с рыжими волосами, зеленоглазый, бородатый. Вовсе не красавец. Но с первого взгляда в нем ощущалась внутренняя мощь. Сила сквозила даже в манере носить плащ, причем так, чтобы обязательно видна была пурпурная кайма, положенная вождям. Он с улыбкой махнул рукой моим пленителям, показывая, что можно сесть, и сам уселся у огня, удивительным образом сохраняя властность и простоту одновременно. Наверное, он действительно был великим вождем. Но когда свет костра отразился в его глазах, я вдруг понял, что вот в нем-то как раз давно поселились Тьма и хищный голод, обостривший силы, таланты и способность без колебаний бросать людей, словно копья, в цель. И его спутник оказался вовсе не телохранителем. Вот уж в ком Тьма обосновалась прочно и навсегда. От него исходило ощущение черного незримого огня, выжигающего даже тени вокруг. Этот другой шагнул вперед вслед за Кердиком и прилег тут же, на земле. Очень заметный человек: высокий, светловолосый, с бледно-голубыми глазами, характерными для саксов, на редкость красивый. Думаю, лет ему было за тридцать. А уж разодет так, что королю впору. Он моментально ощутил на себе мой взгляд. На мгновение наши взгляды встретились, и он даже подался вперед, словно высматривая что-то. Я поспешил отвернуться.

Вульф подобострастно подал вновь прибывшим мед. Кердик отпил из рога и одобрительно поднял брови.

— Прекрасный мед, Вульф Эдмундсон, — сказал он все еще по-британски. — Это из последнего набега? Я же говорил, что в Даунсе умеют варить мед. Может, там и виноград можно выращивать? Ну, бритт, играй, что тебе велели.

— Да, милорд, — прошептал я, не глядя на него. — «Плач по павшим».

Если раньше его глаза равнодушно скользнули по мне, то теперь, когда я заговорил, он пристальней вгляделся в меня. И тут же оглянулся на своего спутника. Тот кивнул и побарабанил пальцами по колену. Кердик нахмурился.

Я подстроил струны. У песни было сложное вступление, но я хорошо его помнил. Эти двое были по-настоящему важными персонами. Кердик, Cyning thara West Seaxa, как сказали бы его люди, а вот кто этот другой? Я же вижу, что это сильный темный маг. Я-то думал, что Кердик не служит Тьме, что он просто использует ее ради своих амбиций, но теперь… Этот другой очень похож на Моргаузу.

Итак, «Плач по павшим». В этой песне больше причитаний, чем подвигов. А ведь сложена-то песня в память погибших от рук саксов, среди которых я сейчас сижу. Я спел эту знаменитую жалобную, медленную, жестокую и гордую песню, которая родилась в память о том времени, когда провинцию на юго-востоке Британии захватили саксы, старую песню, которая называла провинцию еще более древним названием, землей Кантий.

Немало саксов легло

У белых морских утесов,

омытых слезами женщин.

Да только горька наша слава:

Наш вождь уходит в Ифферн,

Так и не познав победы.

Пируют на полях орлы.

Горькая жатва нас ждет.

Они сражались с саксами

И пали в бою.

Соберем их тела,

Наполним колодцы слезами.

Не вернутся воины Кантия.

Кердик внимательно слушал и кивнул, когда я взял последнюю ноту.

— Очень хорошая песня. И спето отменно. Ты — прекрасный арфист.

— Благодарю тебя, Великий Вождь, — сказал я смиренным тоном. Не стоило давать ему повод подозревать во мне кого-то большего, нежели простого раба. Я накинул плащ на плечи, надеясь прикрыть меч.

— Сыграй-ка еще раз, — приказал Кердик.

Король заговорил с Вульфом, приложился к медовухе и больше не обращал на меня внимания. А вот его спутник внимательно следил за мной из-под полуприкрытых век. Глаза его в свете костра казались совсем черными.

Я играл и сам себе удивлялся. Похоже, мое мастерство возросло, наверное, после посещения Острова Блаженных, а скорее, после того как я послушал игру Талиесина. Теперь я сам чувствовал, что музыка оживала под моими пальцами, а такого не всегда добиваются даже истинные барды. Эх, не подумал я сыграть попроще, когда начинал!

Кердик закончил разговор с Вульфом, и поднялся, собираясь уходить. Я уже почти успокоился, когда услышал слова спутника короля:

— Хорошо играешь, британец. — Голос был холодным, говорил он медленно, растягивая слова, и тоном презрительно-насмешливым. — Цена тебе, как арфисту, велика, но все-таки недостаточно велика, чтобы заслужить право носить меч. Это против всех законов. Давай-ка его сюда.

Я с ужасом смотрел на него, хотя чего уж тут ужасаться? Этого следовало ожидать. Но ужас неожиданно сменила волна ярости. Какой-то саксонский колдун будет требовать у меня самое дорогое, что у меня есть! Этот прихвостень Тьмы смеет обращаться со мной, как со скотиной! Да и сам я хорош! Сам ведь назвался рабом, и не подумал отстоять свою честь хотя бы и ценой жизни! Я поднял глаза и прямо встретил взгляд колдуна, рука сама опустилась на рукоять Каледвэлча.

— Я не могу отдать тебе меч.

— Ты что же, бросаешь мне вызов? — все так же растягивая слова, проговорил он. — Интересно! Раб, бросающий вызов королю Берникии?

Ах, так вот он кто! Элдвульф из Берникии, слывший самым жестоким из сакских королей. Я попытался взять себя в руки. Элдвульф требовательно смотрел на меня. Его губы зашевелились, и я узнал непрозвучавшие слова. Меня учила им Моргауза.

— Сожалею, великий лорд, — сказал я тише, чем намеревался. — Меч принадлежит моему господину. Я не могу передать это никому… — Я изо всех сил пытался вернуться в выбранную роль, напоминая себе, что я не воин. — Никому, кроме моего хозяина или его наследника.

Но сакс неожиданно усмехнулся, будто я подтвердил какие-то его мысли. Наверное, я совершил некую ошибку. Теперь он знал, чего требовал от меня, и я почувствовал мгновенный озноб.

— Значит, хранишь верность господину? — все еще с усмешкой сказал Элдвульф. — Ладно. Пусть побудет у тебя, пока не отыщется наследник твоего господина. — Он взглянул на Кердика и что-то сказал на сакском. Кердик удивился и в свою очередь спросил что-то. Элдвульф равнодушно ответил. Кердик подумал немного, повернулся к Вульфу и начал его о чем-то спрашивать. Вульф отвечал довольно многословно, а когда закончил, Кердик повернулся ко мне.

— Вульф говорит, что ты не только арфист, но еще и в лошадях разбираешься. А еще он сказал, что твоего хозяина убили кровники, и ты боишься об этом рассказывать… Вот, думаю, стоит ли покупать тебя, бритт. Кстати, как тебя зовут?

Я не поднимал глаз от арфы. Если меня купит король, то сбежать будет несравненно сложнее. Но, похоже, купить меня намеревался не сам Кердик, а Элдвульф. А у него-то мне уж точно не поздоровится.

— Гвальхмаи, — тихо ответил я. Не соврал ведь.

— Такое имя больше подходит воину, а не рабу, — удивился Кердик.

— Я родился свободным человеком, вождь. А мой хозяин не стал менять мне имя, потому что я к этому привык.

— И ты хранишь верность своему убитому хозяину, но сообщать об убийстве не хочешь… Как долго ты пробыл рабом?

— Три года, вождь. — На мой взгляд, не много, и не мало, в самый раз.

Он внимательно осмотрел меня с головы до ног, и я проклял себя за то, что выдал себя своим поведением. В самом деле, раб не стал бы распевать песни среди врагов. «Сделайся незаметным, — в который раз напомнил я себе. — Пусть им не придет в голову думать о тебе, как о свободном человеке. Любой из этих вождей способен уничтожить тебя в любой момент».

— Ладно. Поет он здорово, — тряхнул головой Кердик, обращаясь к Вульфу. — Куплю его, пожалуй, если сторгуемся.

Элдвульф снова ухмыльнулся и не спускал с меня глаз, пока Кердик торговался с Вульфом и Эдуином. Наверное, они пришли к какому-то соглашению, потому что Кердик снял с правой руки два тяжелых золотых браслета, подумал, и добавил еще один. Очень хорошая цена. Большинство рабов и половины не стоят. Ох, не стал бы Кердик платить такую цену только из-за того, что ему понравилось пение какого-то бритта. Это очевидно.

— Что ж, парень, теперь я твой хозяин, — сказал мне Кердик. — Пошли.

— Иду, господин. Арфу ты тоже купил?

— Арфу я так подарю, — встрял Вульф. — Это подношение королю от моего клана в знак уважения. — Голос его звучал вполне искренне. Интересно, о чем же они с Кердиком говорили? Торг-то продолжался довольно долго. Вместе с тем, я был уверен, что на моей покупке настоял Элдвульф.

Кердик только кивнул в знак благодарности и повернулся. Я, спотыкаясь, побрел за ним. После короткого отдыха ноги заболели еще сильнее.

Я думал, что король соберет вождей влиятельных кланов в одном из сохранившихся зданий внутри форта. Ему же надо похвалиться своим приобретением. Придется петь. Но ничего такого не случилось. Элдвульф вскоре свернул куда-то, и я сразу почувствовал облегчение.

Было уже за полночь, когда Кердик наконец решил, что пора отдыхать. Мы подошли к прекрасному зданию. Наверное, здесь располагалось когда-то римское начальство. К тому времени меня шатало от изнеможения, и я даже не остановился посмотреть на мозаику бассейна в атриуме. Кердик передал меня на попечение слугам, что-то коротко объяснив, и тут же отправился спать.

Я стоял перед рабами Кердика. Они смотрели на меня с уже знакомой смесью подозрительности и страха, так же, как смотрела на меня банда Вульфа при первой встрече. Однако я слишком устал, чтобы ломать над этим голову, и сказал только:

— Я Гвальхмаи. Ваш хозяин, наверное, сказал вам, что купил меня сегодня вечером, потому что я хорошо играю на арфе и могу ухаживать за лошадьми. Я весь день на ногах и очень устал. Где мне лечь?

Рабы еще некоторое время посомневались, но все-таки отвели меня на конюшню и показали место. Там я рухнул и тут же заснул.

Однако уже часа через три проснулся. Некоторое время полежал, пытаясь унять головокружение от усталости, и гадая, с чего бы это мне просыпаться. Какой-то сон серебряной рыбкой мелькнул в голове, и растаял. Я со вздохом сел и первым делом проверил, со мной ли мой Каледвэлч. Стоило руке коснуться рукояти, как рубин в навершии начал светиться. Я сидел и смотрел на него.

— Кажется, этой ночью у меня есть еще какие-то дела, господин? — вслух произнес я. Ответом стала глубокая тишина и ровное свечение камня, пробудившее внутренний огонь, совсем было задремавший в последнее время. Я встал, поправил перевязь (я так и заснул, не сняв ножен с мечом), и вышел из хлева.

Передо мной на фоне звездного неба возвышалась черная громада дома. Городок спал. Только вдали у стен горели сторожевые костры. Ночной воздух, несмотря на весеннее время года, оказался довольно прохладен. Меня передернуло. От дома передо мной исходило явное ощущение колдовской силы. Что-то там происходило прямо сейчас. Поколебавшись, я отправился отыскивать путь на хозяйскую половину дома. Все рабы спали.

В доме царила непроглядная темень и черная жара. Именно жара, а не холод, как в покоях леди Моргаузы, когда она занималась своими колдовскими делами. Тем не менее, ощущения оказались очень похожими. Дышать было трудно. Я постоял с минуту, позволяя глазам привыкнуть к темноте, положил руку на рукоять меча, помолился Свету и направился к закрытой двери в конце коридора. От нее так и несло магией. Я, как мог осторожно, приоткрыл маленькую щелочку и заглянул внутрь.

Первое, что заметили мои глаза, была тень, качавшаяся на фоне стены взад-вперед. Только потом я заметил тело, которое эту тень отбрасывало. Мужчина. Бритт. Мертв, конечно. Да и как ему не быть мертвым, коли тело висело в петле, а голова была свернута набок. Я узнал узор, нарисованный на полу под мертвецом, причем нарисован он был, несомненно, кровью повешенного. Помещение освещала толстая свеча, горевшая у двери. Элдвульф из Берникии опустился на колени перед сложным узором на полу и бросил на него горсть рунных табличек. Медленно он прочитал слова, которые они образовали. В стороне стоял Кердик. По блеску его глаз я определил, что руны он знает, но, видимо, не хочет, чтобы об этом догадался Элдвульф. Защити меня Свет! Я тоже понял, что говорили руны.

Тень вокруг головы повешенного сгустилась. Тело начало раскачиваться быстрее. Тень заметалась по стенам. Элдвульф выложил из рун призыв. Я видел, что он призвал не кого-то из иерархов Тьмы, а всего лишь демона-посланника.

— Предлагаю заключить сделку, — произнес Элдвульф на языке рун, на древнем колдовском языке. Мать успела обучить меня этому холодному, страшному наречию. Голос мага больше не казался протяжным и мягким, наоборот, он стал резким и беспощадным. Он разложил таблички на полу поверх рисунка. — Передай повелителю, что я предлагаю выгодную сделку.

Тело стало раскачиваться медленнее. Элдвульф сгреб руны, перемешал их и снова раскинул. Шевеля губами, прочитал ответ. Снова смешал руны, снова раскинул, а потом проговорил свое предложение.

— Смерть, — едва шевеля губами, произнес он. — Смерть... Артура, Верховного короля. За его смерть я предлагаю другую смерть. Жертва. Согласен?

Тело перестало раскачиваться, но тень по-прежнему клубилась вокруг головы покойника. Элдвульф снова раскинул руны и прочитал ответ вслух.

— Нет. Мало. Одной жизни смертного мало. Не согласен.

Я давно слышал едва различимый вой, тонкий, как лезвие ножа, ядовитый, ужасный для слуха. Элдвульф положил руку на руны и сказал на древнем языке:

— Нет, не жизнь смертного. У нас есть один из сидхе или полукровка. Это слуга Света. Зовут Гвальхмаи. При нем светоносный меч. Думаю, он вас заинтересует.

Я закрыл глаза, привалившись к дверному косяку. Мое тело будто стиснула большая холодная рука. Вой прекратился. Тело снова начало раскачиваться, на этот раз по кругу. Элдвульф кинул руны.

— Возможно, — прочитал он. — Меч нужен. Надо было сразу предлагать эту жертву. — Маг задумался, накрыл рукой руны, и через некоторое время ответил: — Нет. Сначала Пендрагон. Убей и получишь то, что хочешь.

Снова начался вой. Тело дернулось на веревке, как будто собиралось ожить. Элдвульф читал руны. «Невозможно. Нужен меч. Убей носителя. Тогда будем говорить».

— Хорошо, — согласился Элдвульф. — Но передай хозяину, что, если он не убьет Верховного короля Артура после жертвы, я, Огненный маг, найду столько ваших созданий, сколько смогу, и уничтожу всех. И первым будешь ты, демон. Сомневаешься?

Руны переложились сами собой. «Сделка… будет выполнена».

— Ладно. Через две недели, — сказал Элдвульф и, резко поднявшись, погасил свечу. Тень сразу же исчезла. Тело больше не раскачивалось. Элдвульф подошел к стене, скрывшись из моего поля зрения, и я услышал, как он ударяет по кремню. Вскоре вспыхнул факел, и Элдвульф прошел с ним через комнату, чтобы зажечь еще один факел на другой стене. Он внимательно осмотрел тело и узор на полу, затем взглянул на Кердика и улыбнулся.

— Ну, король западных саксов, теперь ты видишь мою силу? — спросил он прежним приятным и протяжным голосом.

— Вижу, Элдвульф, — ответил Кердик. — Твоя сила велика. Так ты договорился с Воденом? Артур умрет? [Воден или Один — главный бог скандинавской мифологии.]

— Умрет, когда мы принесем жертву.

— Похоже, Воден любит мертвецов, — пробормотал Кердик, глядя на труп. — Ты хочешь прямо сейчас пожертвовать ему этого самозваного раба из конюшни или подождешь до завтра?

Элдвульф пожал плечами и начал стирать узор ногой.

— Не сегодня и не завтра. Это не так-то просто. Нужно выбрать подходящее время, чтобы никаких помех не возникло. — Наклонившись, он собрал рунные таблички, аккуратно протер каждую тряпочкой и сложил в небольшой мешочек из черной кожи. — Через две недели наступит новолуние. Вот тогда...

— Две недели! — сердито фыркнул Кердик. — Значит, я буду держать его тут две недели, а когда он решит, что ему ничего не угрожает, мы его убьем? Не годится. Давай раньше.

Элдвульф резко затянул шнурок на своем мешочке. Руны внутри глухо звякнули.

— Неужто ты боишься, король западных саксов? А может, считаешь, что цена слишком высока? Так и скажи.

— Ты бы думал, прежде чем сказать мне «боишься»! — Похоже, Кердик рассердился. — Мне просто не по нраву такое убийство, особенно если речь идет о людях из моего дома, слуги они там, рабы или кто. Я скорее убью десять врагов в честном бою, чем… — Он не договорил, с отвращением взглянув на тело повешенного.

Элдвульф скептически посмотрел на него, затем вытащил из-за пояса кинжал и принялся перерезать веревку, на которой висело тело.

— Экий ты стал вдруг благородный! Может, мне лучше вернуться домой, а ты тут сам справишься с Артуром «в честном бою»?

Кердик ничего не сказал. Веревка лопнула, тело тяжело рухнуло на пол. Элдвульф отступил, сунул кинжал за пояс и строго посмотрел на Кердика.

— Я хочу, чтобы Артур сдох, — медленно проговорил король западных саксов. — А раз я не могу убить его в честном поединке, приходится пользоваться тем, что есть. Хорошо, через две недели.

— Да ты и вправду смельчак! — Элдвульф улыбнулся. — Ты только имей в виду, что этот молодой дурак, который спит в твоих конюшнях, вовсе не тот, за кого себя выдает. Никакой он не раб, и даже не простой смертный, как мы с тобой. И зачем он сюда явился? Вряд ли твои боги довольны его приходом. А мои боги хотят заполучить его меч. Однако ты и я понимаем, что живым он нам его не отдаст. Значит, отдаст мертвым. Нам здорово повезло, что твои люди привели его.

— Я поверю во что хочешь, когда Артур умрет, — хмыкнул Кердик. — А до тех пор…

— Как? — воскликнул Элдвульф, — тебе мало того, что ты видел? Какие тебе еще нужны доказательства? Я тебе что, хромую кобылу предлагаю?

— Артур пока жив, — резко ответил Кердик. — В твои силы я верю. Но, говорят, Артура защищает не то христианская, не то друидская магия. Вот когда он будет мертв, я поверю, что твой бог сильнее.

— Спору нет, он силён, — кивнул Элдвульф.

«Вы еще не знаете, насколько он силён, — думал я, возвращаясь в конюшню. — Но ведь и Тьма сильна… О, Свет, защити меня. Я боюсь».

Нет, подумал я, снова укладываясь на солому, демону Элдвульфа вряд ли удастся справиться с Артуром. Моргауза не справилась, а уж какой-то демон… Но зачем им меч? Элдвульф — сильный маг, но все же он послабее Королевы Тьмы. Он же смертный, а Моргауза — давно уже нет. Да только что мне с того, чем кончится их сделка с дьяволом, если Кердик и Элдвульф собираются скормить меня своему демону?

Пришлось до боли прикусить губу, что сдержать естественный порыв вскочить и с воплем помчаться куда подальше от этого страшного места. Храбрость — замечательная черта характера, но только не тогда, когда у тебя на шее затягивается петля, а тело раскачивается под потолком при свете свечи, а демон его терзает. Я почти ощущал веревку на шее, видел ужасную тьму, клубящуюся вокруг. Принести меня в жертву? Но почему? Только потому, что я служу Свету и владею волшебным мечом? Или… потому, что я не совсем человек? Во всяком случае, так думает Элдвульф. И внезапно я понял, что за выражение видел на лицах сначала бандитов Вульфа, а потом на лицах слуг Кердика. Страх! Это был страх перед неизвестным, перед сверхъестественным. Я сел в темноте, сжимая рукоять Каледвэлча.

— Я человек, — сказал я вслух. Кровь билась в ушах, меня тошнило от усталости и страха, ноги болели, болели ступни, покрытые волдырями, все тело чесалось, а одежда казалась (или была на самом деле) слишком тесной. Все эти признаки говорили о том, что я — человек, и никто другой. Что же они такое видели во мне?

Но что-то же они видели! Одно и то же выражение, во всяком случае, при первой встрече. Я посмотрел на рубин на рукояти Каледвэлча, темный в ночи, как мой собственный страх.

«Так кто же я на самом деле?» —в отчаянии спросил я себя. Гвальхмаи. Гвальхмаи ап Лот, воин Света, да. Но я же человек! Что же такое со мной случилось?

Мой король, сказал я на этот раз уже про себя, я боюсь. Тьма очень сильна, а я, призванный бороться с ней, даже не знаю, кто я сам, и сам себя боюсь. Как мне бежать? Элдвульф сильный маг, у Кердика — целая армия, многие сотни воинов, навыки военачальника! А я — не пойми кто, и моя мать, Королева Тьмы, желает моей смерти.

Моя мать. Как только я вспомнил о ней, я тут же принялся перебирать в памяти то, чему она меня научила. Насколько глубоко укоренились во мне эти знания? Видимо, достаточно глубоко, потому как Элдвульф сразу меня заподозрил, а остальные пугаются с первого взгляда. Неужто один день, проведенный на Острове Блаженных и три года, прошедшие в мире смертных, настолько меня изменили, превратили во что-то совершенно чуждое для рода человеческого? И где я, наконец, нахожусь? Понятно, что очень далеко от дома, от своих родичей, от своего клана, от людей, знавших меня, смеявшихся надо мной, защищавших меня… Наверное, все они считают меня мертвым. И лучше уж и в самом деле быть мертвым, чем рабом в чужом королевстве, которому предстоит быть повешенным в качестве жертвы неведомому богу, такой же жертвы, какой был несчастный Конналл...

Конналл из Далриада, воин, принявший быструю смерть от моего кинжала. Моя мать, которая, по сути, и не мать вовсе, а демон. Побег. Зал короля Луга, песня, огонь, охвативший клинок, и свет, разгоравшийся словно за границей мира…

Прости меня, господин мой Верховный король, за то, что усомнился в тебе. Ты не бросишь своих воинов умирать, а у меня нет права сбежать с поля битвы после того, как ты спас меня.

В камне меча медленно разгоралось алое сияние. Я прислонился лбом к клинку и ощутил, как свет поднимается внутри меня, словно музыка. Верить. Ничему не удивляться!

Глава седьмая

На следующий день я проснулся уже за полдень. Рабы Кердика обрадовались, потому что я валялся у них на дороге, но никто из них даже не попытался меня разбудить. Стоило мне подняться, как мне показали, где можно умыться, а пока я поливал себя водой, принесли одежду. Все оказалось сильно поношенным, но чистым, и вполне походящим по росту. А уж сапогам я и вовсе обрадовался несказанно. Накинув плащ, я повесил Каледвэлч через плечо. Главный раб нахмурился.

— Ты что творишь? — спросил он. — С какой стати у тебя осталось оружие? Ты не имеешь права…

Я пожал плечами.

— Пока никто не забрал у меня мой меч, а раз так, лучше уж пусть побудет со мной.

— Да тебя просто убьют! — Он покачал головой. — Ты что, никогда не был в рабстве?

Я кивнул.

— Ну, тогда поверь мне на слово. Лучше отдай его хозяину.

— Я услышал тебя. Но все-таки пусть лучше будет у меня. Видишь ли, это довольно важно.

Старик выглядел обеспокоенным, но спорить не стал.

— Что ж, это твоя спина пойдет под кнут, а не моя. Есть хочешь?

— Очень хочу.

Он дал мне овсяные лепешки с медом и молоком, которые я моментально съел. Раб усмехнулся.

— Давно не ел? Ты же пришел с теми воинами, у которых тебя купил хозяин? Они далеко ходили. Скажи мне… — его глаза заблестели, — ты был с Пендрагоном? Как идет война?

Интересно, но при дневном свете никаких особых чувств при взгляде на меня он не испытывал. Я улыбнулся и с сожалением покачал головой.

— Не знаю. Я пришел из-за моря. Надеялся, что ты мне расскажешь.

— Нам ничего не говорят, — он покачал головой. — У нас, конечно, есть и свои способы… Кое-что рассказывают фермеры, но как узнаешь — слухи это или правда? Так что ничего мы наверняка не знаем. — Он встал и принялся мыть посуду. — Меня зовут Ллеминдд ап Ллэч, из тех земель, что раньше звались Эбруком. Я здесь главный раб, управляющий дома Кердика. Моего отца схватили еще там, в Эбруке, так что я родился уже рабом Кердика. А ты? Ты же только имя назвал, как там… Гвальхмаи? А где твои родичи, из какой ты земли?

Я уже готов был все ему рассказать, но спохватился. Этот Ллеминдд мог оказаться кем угодно.

— Чудно! Я помотал головой. — Моего отца зовут очень похоже — Люч (так бы оно и было, если перевести имя отца на бриттский язык). А сам я из Гододдина. — Тут я был спокоен. Вряд ли в доме Кердика найдутся рабы из такого далекого королевства. Некому меня уличить во лжи. К тому же я кое-что слыхал в Дун Фионне об этой земле.

— Это же очень далеко! — Ллеминдд даже присвистнул от удивления.

— Далеко, — согласился я. — мы с братом три года назад пришли по морю. Собирались в Галлию, купить пару тамошних боевых лошадей на развод. Видишь ли, в моем клане все лошадники, а лучше галльской породы нет. Сейчас всем нужны лошади, воины предпочитают сражаться верхом, как у Пендрагона, и мой клан надеялся неплохо нажиться. Так оно и было бы, когда бы не сакский корабль, с которым мы встретились у берегов Восточной Англии.

— Ага, — кивнул Ллеминдд. — Это далеко на севере. А сюда-то как тебя занесло? Здесь же только франки и саксы.

— Этот пират нас не взял, — импровизировал я. — Мы отбились. Но наш корабль был сильно потрепан. Пришлось менять планы. Мы решили идти в Думнонию, а потом добираться в Гододдин сушей. Только не повезло нам. Буря! Нас выбросило на утесы Кантия. Корабль разбило в щепки. Мы с братом держались за обломок киля и молились. Доплыли до берега. Там нас подобрал местный сакс.

Ллеминдд покивал и попытался осторожно вытащить из меня остальную часть истории. Я рассказал ему то же, что и Вульфу с Эдуином, добавив немножко подробностей о доброте нашего хозяина, о том, как я привязался к нему, и как потом его убили вероломные враги. История получилась увлекательная, и несколько других рабов подошли послушать. Все проявили сочувствие, хотя все смотрели на меня как-то неуверенно, пытаясь сообразить, что же это такое они видели ночью.

Я не напрасно заподозрил Ллеминдда. Несколько раз он пытался соорудить мне ловушку неожиданными вопросами. По счастью, о Гододдине он знал меньше, чем я, иначе мне пришлось бы трудно. Однако в целом мой рассказ его удовлетворил, и он ушел, как я подозреваю, пересказывать Кердику услышанное. Вспомнив проницательные зеленые глаза Кердика, я подумал, что он вряд ли поверит своему управителю. Я перехватил взгляд одного из рабов, каким он провожал главного раба, и еще больше укрепился в своих подозрениях. Не иначе, Ллеминдд был главным доносчиком для своего хозяина.

— Ну вот, теперь хозяин все узнает, — сказал один из рабов.

— Значит, так тому и быть, — вздохнул я.

Другие рабы выглядели встревоженными.

— Помолчал бы, — сказал один из них. — Слишком много болтаешь, Гвавл.

Мы немножко поговорили. Очень скоро стало понятно, что рабы ненавидели и боялись Ллеминдда, хотя большинство не испытывало неприязни к своему господину Кердику, которому Ллеминдд доносил обо всем. «Хозяин справедливый», — сказали мне. — Делай свою работу, и он будет хорошо к тебе относиться». Я кивнул и попытался выяснить, в чем же на самом деле может заключаться моя работа.

Получилось это не сразу. Ни в первый, ни во второй день рабы не хотели говорить со мной откровенно. Возможно, они и вовсе не стали бы этого делать, если бы не музыка. Я знал много знакомых для них песен. Британцы — самый цивилизованный народ на Западе, и они любят музыку. Они постоянно напевают про себя, как у нас на Оркадах, как в Ирландии, поэтому они будут рады любому странствующему барду. В Эрине или на Оркадах легко понять, почему столь велика роль бардов и друидов. В этих странах именно барды помнят законы и повторяют их королям; они хранят сведения о происхождении того или иного рода, рассказывают истории, связанные с ними, держат в памяти календарь, а значит, сохраняют распорядок полевых работ и все такое. У британских бардов все несколько иначе. Они поют. Остальную работу взяли на себя книги. И все же они почитаемы не менее ирландских филидов. Рабы Кердика пели во время работы, а некоторые даже могли кое-как играть на арфе, но настоящей музыки они не слышали годами. Когда я впервые играл для них, они плакали от радости. За песню они могли рассказать мне всё, что я хотел узнать о секретах их хозяина, и не боялись наказания за подобные рассказы.

Элдвульфа они знали. Они звали его Элдвульф Фламддвин, Элдвульф Огненный. Каким-то образом его личное колдовское имя стало достоянием всей Британии. Его боялись его собственные люди, в то время как Кердика любили и даже восхищались им. Наверное, поэтому его собственный отряд не отличался многочисленностью, там служили только люди из его клана, а основную силу составляло ополчение из фермеров. Тем не менее, Элдвульф слыл богатым и могущественным, и, как союзника Кердика, его стоило опасаться. На первый взгляд союз западных саксов с далекой Бернинией удивлял, но у него была уже давняя история. Артур разбил Кердика в нескольких сражениях и заключил договора со многими британскими королевствами. Кердик тоже заключал союзы, только не военные, а просто призывал сакских королей отложить личные разногласия и предоставлять помощь и убежище любому саксу, попавшему в беду, на «сакской территории», а это, как-никак, половина Британии. Некоторые из сакских королей заключали и военные союзы, в основном, на юге. Элдвульф к ним не относился, и все же он прибыл на юг с большой военной силой, чтобы помочь Кердику. Для него главная задача заключалась в том, чтобы помешать Верховному Королю прийти на север. Он прибыл в начале апреля и заслужил доверие Кердика богатыми дарами, и, как шепотом добавили рабы, магией. Впрочем, об этом они говорили неохотно, но разубедить их в том, что Элдвульф — сильный маг, не могло ничто. Все же они кое-что рассказывали о его колдовских делах, хотя большинство подобных рассказов несомненно следует считать вымыслом. Но все были единодушны в нелюбви к Элдвульфу, все сожалели, что их хозяин привечает бернийского короля.

Кердик сражался с Верховным Королем Артуром почти три года, и с каждым месяцем эта война становилась для него все труднее. Поначалу ему сопутствовал успех, однако Артур, как только утвердился во власти, первым делом обошел Кердика с фланга, взял и разграбил основную базу Кердика, старый сакский форт на берегу Андериды. Кердик хранил здесь большую часть припасов и все награбленное, и потери для него оказались огромны. Саксы отступили, а Артур продолжал наносить удары другим сакским королями, один из которых предпринял внезапный набег на север от Дейры. Кердик узнал об этом и тоже выступил, никак не ожидая, что Артур сможет так быстро вернуться с севера. Тогда-то он и заключил большинство договоров с другими саксами.

Проблема Кердика заключалась в том, что у Артура не было регулярной армии. Он мог распоряжаться силами любого британского королевства, мог просить любого короля поднять при необходимости ополчение и воинов своих отрядов, и большинство королей подчинялись. Основная сила Артура заключалась в его собственном отряде, самом большом и лучшем во всей Британии. Половину этого отряда составляла знаменитая конница, причинившая столько бед моему отцу. Но каждый всадник в его отряде имел несколько лошадей, поэтому они могли очень быстро перемещаться по всей территории Британии. Пендрагон обладал подвижностью, с которой Кердик не мог сравниться, ведь у него совсем не было лошадей, а его действительно большая армия состояла, в основном, из ополчения, плохо экипированного, слабо обученного, совсем лишенного представлений о дисциплине, да к тому же постоянно отвлекавшихся то на посевную, то на уборочную страду. Такая армия, естественно, не отличалась подвижностью. У Кердика, конечно, был и свой собственный отряд, состоявший из профессиональных воинов, но таких было немного, и они в любом случае проигрывали в воинском искусстве Верховному Королю.

Рабы Кердика много и с удовольствием говорили об Артуре. Британские рабы, даже те, кто был рожден в рабстве, восхищались Верховным Королем и могли бесконечно рассказывать о его подвигах. Это при том, что Кердик категорически запретил упоминать имя Артура в своем доме. Из разговоров я понял, что сила Артура крепнет, даже если делать скидку на досужие выдумки рабов.

Любой понимал, что случись Артуру победить в грядущей битве и не скупиться после победы, к нему начнут стекаться воины со всего западного мира. Уже сейчас некоторые известные сакские воины присоединялись к отряду Верховного Короля. Спустя два с половиной года после начала войны с саксами Артур располагал армией, не имевшей себе равных в мире. Казалось, она может побеждать и не таких соперников.

— Только вот в последние два года, — жаловался мне один раб, — никаких особых дел не было. Наш хозяин поднимает фирд и собирает отряд, затем садится здесь, в Сорвиодунум — прошу прощения, в Сирисбириг, совершает набеги, рассылает шпионов; а Пендрагон отмахивается от них, как от мух.

Наверное, со стороны Кердика это был разумный шаг. Большой отряд Артура обходится дорого. У него ведь нет собственного королевства. Рассчитывать можно только на дань британских королей. Но он — Верховный Король, победитель остальных, и потому они теперь его данники. Он сражается с саксами и побеждает их. Только данью здесь не обойдешься. Но победы над саксами приносили и материальную выгоду. Часть захваченного он делил между подданными, смягчая для них бремя дани. Однако теперь, когда саксы отступили, укрепились в своих крепостях и охраняют границы, он опять может полагаться лишь на силы союзных королей. А чем дальше, тем меньше будет эта поддержка, нужны новые решительные победы. Вот Кердик и пытается сеять рознь между сторонниками Артура. Один раб сказал мне, что уже сейчас некоторые короли готовы опять затеять междоусобную войну, чтобы свергнуть «незаконнорожденного узурпатора». Между ними и Кердиком идет активный обмен письмами, что говорит о том, что Кердик неплохо разбирается в государственных делах. К сожалению для него, большинство его сторонников такими способностями не обладали. Особенно это касалось тех, кому Кердик обещал земли, и теперь они чувствовали себя обманутыми и ворчали, что Кердик просто боится Артура. Теперь все свелось к гонке: кто первым сумеет собрать серьезную армию и выйти на решающую битву. Пока казалось, что в этой гонке побеждает Артур, и Кердик отчаянно злился. Видимо, поэтому он и готов был принять колдовскую помощь Элдвульфа, лишь бы убрать Артура со сцены. Сам по себе Кердик отличался щедростью и благородством, но из-за своих амбиций он не мог отказаться даже от такой сомнительной помощи. И все-таки такой нечестный способ ведения войны был ему не по нраву. Мысль о том, что придется убить меня, его собственного раба, ему претила. Он раздражался, из-за этого был со мной подчеркнуто груб, хотя от своих домочадцев требовал относиться ко мне помягче. Ему нравилось слушать меня, мои песни о битвах Пендрагона, но только наедине, не позволяя другим убеждаться в силе Верховного Короля. Я, со своей стороны, пытался внушить ему опасения в исходе возможной битвы с Артуром. Пока, впрочем, безуспешно.

За эти пару недель я проникся к Артуру самыми теплыми чувствами. Он стал представляться мне единственным владыкой, которому стоит служить. Но чем больше я об этом думал, тем больше сомневался. На что ему такие бесполезные воины, как я? У него и так проблем хватает.

Впрочем, если мне предстоит умереть от руки Элдвульфа в ближайшее новолуние, проблемы Артура меня уже занимать не будут. Я с удовольствием хватался за любое дело, лишь бы не думать об этом.

По счастью, Кердик не заставлял меня ничего делать по дому. Я довольно быстро понял, что рабом я быть не умею. Раньше я не думал, насколько естественно для меня ощущать себя сыном короля, пусть младшим и презираемым, но все-таки из королевской семьи. Но никто не бросался открывать мне двери, никто не стремился помочь с вещами или одеждой. Я понятия не имел, что делать с уборкой или починкой крыши, и сначала злился, когда мне поручали совершенно непонятную работу. Мне постоянно приходилось одергивать себя и напоминать себе, что рабы вокруг — такие же, как и я. Я не собирался их обманывать, но однажды, войдя в конюшню, я услышал, как один из них говорит домашней прислуге: «Если он раб, то я император Феодосий. Знаешь ли…» — он резко замолчал, увидев меня. Конечно, мне как рабу всегда находилось дело. Но Кердик считал, что я должен играть на арфе в любое время дня и ночи, и наши планы не всегда совпадали. Я пытался учить сакский язык... а потом произошло это событие.

Выйдя из конюшен в свой первый день в качестве раба Кердика, я увидел толпу мужчин, собравшихся на склоне холма сразу за римской частью города, и отправился на разведку. Элдвульф упомянул, что дал Кердику заговоренную лошадь, чтобы доказать свою колдовскую силу, и Кердик воспринял этот дар именно как доказательство, поскольку ни он сам, и никто другой не то что объездить, подойти к ней не мог. Когда я подошел к собравшимся, то первым делом увидел посреди загона жеребца, вставшего на дыбы. Я сразу понял, в чем тут дело.

Этого коня не рождала ни одна земная кобыла. В кольце людей переступал копытами конь сидхе. Об этих существах слагали легенды, и далеко не все они были выдумками. Этот же конь явно был царем среди них.

В холке он на три ладони превышал даже самую большую лошадь обычной земной породы. Да что там! Он выглядел просто гигантом. И он был прекрасен: чисто-белой масти, словно слепленный из морской пены. Изящный изгиб шеи напоминал морскую волну, грива словно разлетающийся о скалу тяжелый вал. Ни одна чайка так легко не скользит по воде, как его копыта по земле. Прекрасный, жестокий и свободный! Ноздри лошади покраснели от гнева, а глаза — темные и свирепые от гордости. Едва увидев его, я задохнулся от восторга.

Очередной сакс, которого жеребец только что сбросил, откатился в сторону, а конюхи Кердика пытались с помощью кнутов загнать лошадь обратно в центр загона, осыпая проклятиями.

— Этот зверь — убийца, — сказал один из рабов, стоявший в нескольких футах от меня. — Кердик никогда не сможет его объездить.

— Но какой красавец, — с восхищением ответил я.

Раб удивленно вскинул взгляд, узнал меня и неловко пожал плечами.

— Да, конечно, быстрый как ветер, и очень сильный, — согласился он. — Любого коня обгонит, да только что от него толку, если он никого к себе не подпускает? Ты здесь недавно, а мы уже месяц пытаемся его уломать. И лаской действовали, и грубостью, и голодом морили — ничего не помогает. Он все такой же дикий, как был, когда его подарили Кердику. Я кое-что понимаю в лошадях, так вот, этот жеребец скорее сдохнет, чем подчинится. А прежде, чем сдохнуть, переломает шеи еще кое-кому из нас. Эй, осторожно там! — крикнул он кому-то из толпы, сунувшемуся к жеребцу. — Кердик не хочет давать ему имя, пока не объездит, а мы-то давно про себя зовем его Цинкалед, Суровый Красавец, потому что так оно и есть.

Скоро я убедился, что раб был прав. Жеребец пытался убить любого, до кого дотянется. И дело тут не в злобном нраве, не в ненависти к человеку вообще, как это бывает у животных, с которыми плохо обращаются. Просто передо мной была дикая, чистая, стихийная сила, которая не терпела подчинения. Цинкалед воплощал в себе гордость, причем, не человеческую, а гордость орла или сокола. Он напомнил мне музыку во дворце короля Луга: великолепная музыка, но не для людей. Очень интересно, какое темное заклинание применил Элдвульф, чтобы пленить это сокровище там, на Лугах Радости, и, в конечном счете, обречь на гибель здесь, в людском мире.

Шли дни. Иногда я чувствовал родство с этим жеребцом. Я тоже не обладал бессмертием, и наши проблемы оказались схожи. Я — в ловушке, и все мои планы побега только напрасная трата времени. Каждый день приближал дату моей смерти.

Кердик держал в Сорвиодунуме (если использовать римское название) триста двенадцать отборных воинов, охранявших форт. Прочее его воинство насчитывало около пяти тысяч человек, точно, впрочем, никто не знал, сколько их. Лагерь жил в постоянной готовности к войне. Небольшие отряды уходили и приходили почти каждый день. Короткие набеги обеспечивали лагерь продовольствием. В какой-то момент я решил попытаться бежать во время прибытия одного из таких отрядов, и болтался у ворот, пока меня не предупредили другие рабы о страже, весьма бдительной и подозрительной. С вершины холма в центре форта я смотрел на лес и думал, что легко затерялся бы среди деревьев, но лес тянулся к северо-востоку, а там мне делать было нечего. На западе, где находилось ближайшее британское королевство, расстилались пустые поля. К тому же за мной присматривали. Никто не запрещал мне бродить по форту, но поблизости всегда находится какой-нибудь раб или воин. Кердик не хотел потерять такую важную будущую жертву. Конечно, это нервировало меня. Я ведь привык к уединению, а тут вокруг всегда было множество народу.

Я молился Свету, но он молчал. Я даже подумывал обнажить Каледвэлч и попытаться прорваться за стены. Понимал, что это верная смерть, но зато это смерть воина. Я уже устал быть рабом. Это слово постоянно звучало у меня в голове. Оно мучило меня по ночам, и каждое утро, просыпаясь, я первым делом вспоминал о своем уделе. Наверное, так же чувствовал себя ястреб, случайно влетевший в сеть. Чем дольше он бьется, тем сильнее запутывается в петлях. А силы-то уходят!

Я начал остро осознавать ход времени. С тоской смотрел, как быстро рассветные краски неба тускнеют, как сначала укорачиваются, а потом удлиняются тени, как день переходит в ночь. Ночами я смотрел на убывающую луну и думал, что пока она светит на небе, я буду жив, а потом… Но с каждым днем лунный серп становился все тоньше. Вот уйдет она совсем, и мир, по крайней мере, для меня окутает Тьма.

Иногда мне казалось, что и Свет покидает меня так же. Однажды Он предупредил меня о планах Элдвульфа, и устранился, наблюдая за моими действиями. Две недели — небольшой срок, но когда они наполнены ожиданием смерти, то кажутся бесконечными. А потом оказалось, что эта бесконечность разом кончилась. Я думал о том, что мой господин бросил меня, предоставил меня собственной судьбе. К этому тоскливому чувству прибавился особый страх. Я боялся себя, вернее, того, что отличало меня от остальных людей. Наверное, многие бы предпочли считать себя не такими, как остальные, но я-то знал! Дело не в одиночестве, к нему я привык, дело в неизвестности. Все боятся того, чего не понимают, тем более, когда это неизвестное живет в тебе самом.

Итак, я наблюдал, как саксы пытаются усмирить Цинкаледа, старался побольше бывать рядом с ним в стойле, лишь бы не думать о себе. Чистота белого коня, казалось простой и ясной, в отличие от моих сложных и непонятных страхов. Он сражался и не думал об исходе борьбы.

Две недели прошли. Луна превратилась в узенький серпик на небе, в тонкий волосок света, а промежутки между звездами стали совсем черными. Следующей ночью луны не будет. Следующая ночь станет моим последним днем, а я так ничего и не придумал. Уже под вечер я решил-таки попытаться воспользоваться мечом и посмотреть, не удастся ли мне убить Элдвульфа или Кердика, прежде чем они убьют меня.

Я снова стоял в круге, где бесился Цинкалед, и смотрел, как Кердик пытается оседлать коня. Конечно, он опять потерпел поражение и оказался на земле. Напротив меня стоял Элдвульф и жевал бороду. Он только что попробовал какое-то новое заклинание, но без толку, и теперь злился на весь свет.

— Засранец! — в ярости прорычал Кердик, поднимаясь. — Ты меня надул!

У него были все основания негодовать. Представляю, какую цену убедил его Элдвульф дать за лошадь. Наверняка речь шла о человеческой жертве. А что еще могло понадобиться Элдвульфу для своих дьявольских покровителей? Конечно, жизнь какого-нибудь пленника или раба для Кедрика ничего не значила, наверняка он посчитал ее небольшой ценой за такого красавца, да только никакого проку от Цинкаледа Кердик так и не получил. Стати коня не имели значения. С таким же успехом вождь мог купить хромую клячу. Ну и что, что конь сидхе легко мог оставить позади всех лошадей Британии?

«Солнцем и ветром клянусь!» — мысленно произнес я любимую клятву Агравейна. — Да я был слеп, как крот, в то время как решение было у меня перед носом! Или я все же чего-то не понимаю? — думал я, подходя к Кердику. Вот же способ разрешить все мои сомнения разом! Мой Лорд ...

— Господин мой король, — обратился я к Кердику. Он заметил мое приближение и довольно мрачно смотрел на меня. — Разрешите мне попробовать оседлать эту лошадь.

Кердик пришел в ярость и так приложил меня по скуле, что я едва не упал.

— Наглая собака! Ты раб! Неужто ты думаешь добиться успеха там, где потерпел поражение король? Выпороть!

Похоже, я недооценил степень его расстройства, и теперь стоял, потупившись и потирая скулу.

— Кердик, — внезапно окликнул его Элдвульф. — А в самом деле, почему бы не дать ему попробовать?

— Да с какой стати… — начал король, но Элдвульф продолжал:

— А вдруг они из одной страны родом? Кто знает? К тому же парень ухаживает за лошадьми. — Мысль Элдвульфа показалась мне простой. Я использую магию, чтобы объездить лошадь, потом меня принесут в жертву, а король получит и коня, и мой меч. Элдвульф улыбался. Ему понравился собственный план. К тому же, он немного беспокоился из-за обвинений в нечестности сделки.

Кердик зверем глянул на меня, но потом что-то сообразил и нехотя пробормотал:

— Ладно. Попробуй.

— Благодарю, господин мой король, — смиренно сказал я, — постараюсь сделать все, что смогу, — и повернулся к Цинкаледу.

Конюхи снова поймали его, и он терпеливо ждал, когда его отпустят, и он сможет разделаться с всадником. Я подошел, поблагодарил человека, который держал его, и принял у него из рук уздечку. Еще минуту назад я твердо верил в свой план, но сейчас засомневался. Я всегда хорошо ладил с лошадьми, а жеребец знал меня, но поможет ли это? Конь противился не только людям, в которых чуял Тьму, он вообще не собирался никому позволять садиться к себе на спину. Чтобы удержаться на нем, нужен дух, по крайней мере, равный его собственному, но даже и в этом случае, возможно, он предпочтет умереть, но не смириться с поражением. Но если мы не поладим, сегодня ночью я умру.

Я огладил белую шею и начал нашептывать коню ласковые слова. Сначала он отпрянул и приготовился к отпору. Он явно был умнее обычной лошади. Я видел, как он сражался с Кердиком.

Я провел рукой по его спине и холке, подтянул подпругу и заговорил с ним по-ирландски, не заботясь о том, меня могут услышать. В глубине души я просил Свет обуздать для меня этот гордый дух и даровать мне победу. Я положил левую руку на плечо жеребца и прыгнул ему на спину.

Единственный способ описать то, что произошло дальше, — это сказать, что он взорвался. Мир растворился в белом облаке гривы. Цинкалед потряс меня ужасающей силой и безграничной гордостью. Я держался за гриву и поводья, крепко сжимая коленями бока коня и припав к его шее. Но и так мне удавалось держаться с огромным трудом.

Он кружил по загону, вставал на дыбы, падал на все четыре ноги, прядал в стороны, и все это с невероятной скоростью. Думаю, зрители видели лишь размытое пятно, метавшееся по загону. У меня возникло ощущение, что я пытаюсь оседлать шторм или сдержать северный ветер. Нет, смертному не справиться с бессмертным, а я, наверное, все-таки только человек. Цинкалед оказался просто диким зверем, никогда не знавшим хозяина. И он был великолепен!

Я перестал думать о прошлом и будущем, я забыл все мысли и чувства. Элдвульф мог повесить меня, Цинкалед мог сбросить меня на землю и растоптать копытами. Все это вдруг превратилось в далекую неважную игру. Во рту возник какой-то мятный привкус. Цинкалед снова взвился свечой, но я уже не боялся ни жизни, ни смерти. Меня охватило сладкое безумие. Удивительно, но, похоже, то же самое испытывал и конь. Неожиданно в памяти всплыл образ моего меча. Я словно окунулся в океан света, и все стало легко и правильно. Я испытал острый приступ любви к Цинкаледу, а он в этот момент как раз задумал выкинуть какой-то очередной фортель. Но тут накрыло и его. Он навострил уши, услышал мое чувство и ответил на него! Мы больше не бились насмерть, мы летели, ослепленные восторгом, равнодушные ко всему прочему миру.

Цинкалед в последний раз встал на дыбы и заржал, бросая вызов всем, затем пал на все четыре ноги в центре загона и замер, как вкопанный.

Недавнее безумие битвы пеленой спадало с моих глаз. Я уже мог различить застывшие в немом изумлении открытые рты многочисленных зевак, видел, как нахмурился Элдвульф, заметил жадный огонь в глазах Кердика.

— Хорошо, –хрипло вымолвил король западных саксов. Его голос звучал будто издалека. — А теперь отдавай мою лошадь.

Я расхохотался, а король вздрогнул, краснея от гнева. Элдвульф первым сообразил, что происходит и схватил Кердика за руку. Король только еще начал поворачиваться к нему, когда я выхватил Каледвэлч, и от него во все стороны хлынули волны света. Я только подумал, но конь все понял и ринулся на Кердика. Кто-то завопил от ужаса.

Надо отдать должное королю, реакция у него оказалась отменная. Кердик отшатнулся, кувырнулся с перекатом, копыта Цинкаледа мелькнули в дюйме от его головы. А вот Элдвульф оказался менее удачливым и не таким ловким. Он еще успел вскрикнуть до того, как мой меч коснулся его. Наверное, он пытался произнести какое-то заклятье, но не успел. Я не собирался бить в полную силу, просто взмахнул мечом, и маг остался без левого глаза. Вслед за тем Цинкалед ударил копытом в ворота загона, перебил веревку, стягивавшую створки, ворота распахнулись, и мы понеслись! Я мгновенно забыл о том, что надо бы вернуться и добить темного мага. Остался только ветер в волосах и летящая в глаза развевающаяся белая грива.

Мимо нас проносились улицы римского городка, позади кто-то кричал. Встречный воин мигом оценил ситуацию, пал на одно колено и выставил перед собой копье, нацеленное мне в грудь. Я отчетливо видел застывшую на его лице гримасу то ли страха, то ли удивления, а потом чуть тронул коленями бока коня, и блестящий наконечник копья мелькнул мимо. Левой рукой я перехватил древко, а правой взмахнул мечом. Наверное, я все еще не отошел от приступа боевого безумия. Удар мой был точен. На шее воина возникла полоса, тут же налившаяся красным. Как он падал, я уже не видел.

Возле ворот стояла охрана. Ближайшего воина я убил копьем, позаимствованным у нашего первого обидчика, второе копье перерубил мечом и позволил коню стоптать того, кто его держал. Тут я заметил, что уже некоторое время пою какую-то боевую песню и снова рассмеялся. Неужели они думали остановить меня? Кто-то метнул копье, но промахнулся. Цинкалед прибавил ход. Мелькнули распахнутые ворота, а за ними римская дорога, уходившая на запад. По ней мы и полетели.

Саксы остались далеко позади. Пока они собрали отряд преследователей, мы умчались уже так далеко, что догнать нас никак не могли. Мы на свободе!

Глава восьмая

Мне нечего сказать о том, что было дальше. Помню четкий ритм летящих копыт, ветер, пустынные холмы, равнины. С дороги мы свернули. Я пел от радости, смеялся, меня переполняла любовь ко всему миру, я в этот момент готов был любить даже Кердика, хотя на самом деле с удовольствием убил бы его, окажись он тут. О да, Свет был сильным лордом, великим Верховным Королем. Любой воин с гордостью будет служить ему.

Позже, к вечеру, даже Цинкалед стал понемногу утомляться. Я пустил его легкой рысью. Дорога впереди долгая, напомнил я себе.

Но насколько долгая? Понятия не имею. Я находился в практически неизвестной мне стране. Откуда мне знать, какие тут расстояния и как далеко мы оторвались от саксов? Наверное, далеко, на такой-то скорости! Яркий свет в моем сознании постепенно угасал, не иначе как для того, чтобы не мешать думать. Я огляделся.

Мы приближались к западному краю равнины. Чем-то эти места напомнили мне Оркады: такие же холмистые и открытые, только здешние холмы повыше и позеленее. Сверившись с солнцем, я понял, что мы движемся на северо-запад, и довольно давно. Я смутно припоминал старую римскую дорогу, идущую через холмы. Цинкалед явно предпочитал равнину. Пожалуй, мы удачно свернули на запад по римской дороге. В том безумии, которое охватило нас с конем, ничего не стоило свернуть и на восток, и тогда сейчас мы бы оказались в самом сердце саксонских владений. Я улыбнулся. Экстаз побега оставил меня. Объяснив коню, что нам надо держаться западнее, я скоро обнаружил, что холмы становятся круче, а потом мы и вовсе подъехали к лесу. Но сначала нам повстречалась река. Небольшая такая сонная речушка, все еще слегка мутная от весенней грязи. В воде отражались кряжистые дубы на том берегу. Некоторое время пришлось ехать на север, пока не отыскался брод.

Спустившись к воде, жеребец заинтересованно фыркнул. Я спешился и дал ему напиться, тихо разговаривая с ним. Конечно, он хотел пить, но запаленным ни в коем случае не выглядел, хотя любая другая лошадь давно бы пала от такой гонки.

Я смотрел, как конь пьет и тоже ощутил жажду. Встав на колени у воды, я обнаружил, что все еще сжимаю в руке Каледвэлч. Я улыбнулся и начал вкладывать меч в ножны. Только сейчас я заметил кровь на клинке.

Воспоминание потрясло меня. Саксы… они встали у меня на пути! Память тут же восстановила всю картину. Я увидел, как покалеченный Элдвульф с рассеченным лицом падает на землю. Я вспомнил сакса с копьем, вспомнил, как я хохотал, убивая воинов у ворот. Меч выпал у меня из рук, я откинулся на спину, с ужасом глядя на Каледвэлч, будто это он учинил весь этот разбой, а я не имею к нему отношения. Тут я сообразил, что конь пьет слишком много и оттащил его от воды. Только теперь до меня начало доходить, что я убил трех человек и тяжело ранил четвертого, и до сих пор даже не вспоминал об этом. Нет, от моих рук пали уже четверо, если вспомнить несчастного Конналла. Но то было милосердное убийство, а это… это была война, битва.

Я позволил лошади подойти к воде и попить еще немного. Король Луг благословил меня на битвы, ожидавшие впереди. Могло ли охватившее меня безумие быть следствием этого благословения? Говорят, Кухулин в битвах терял разум, а он ведь был сыном короля Луга. Есть, есть виды безумия, которые в народе называют священными. Так говорилось в песнях. Но меня пугало то, что я могу убивать и мне все равно. Ну и что? Не надо было бежать? Глупости!

Я вытер клинок травой, потом протер полой плаща и вложил в ножны. Затем снова встал на колени и напился из реки. Вкус у воды был под стать реке: спокойный, насыщенный. Некоторое время я посидел на берегу. Конь вошел в воду и мне передалось его удовольствие. Я расседлал Цинкаледа, обтер его спину травой, поплескал на него водой и оставил получать удовольствие дальше.

Я сидел и смотрел на свое отражение. Оно то и дело колебалось, когда конь двигался, и все же я смог заметить, как изменилось мое лицо с тех пор, как я видел его отражение в бассейне в Ллин-Гвалх. Странное лицо, надо сказать. Глаза остались прежними, не считая озадаченного выражения, поселившегося в них. Лицо заострилось, приобрело жесткость, стало лицом воина. Это у меня-то! У худшего воина на всех Оркадах! Но, пожалуй, главным изменением стали проступившие на нем черты нездешности, совершенно незнакомые дотоле. Я смотрел на Цинкаледа и думал о том, что недавно убил трех обученных саксонских воинов и ранил короля. Но как мог это сделать я, Гвальхмаи ап Лот, вовсе не воин, совершить такое? Да, саксы были напуганы, они растерялись, увидев огромного коня, вихрем несущегося на них, да еще огонь, которым горел мой клинок! Тут любой забудет все на свете. Если бы не это обстоятельства, меня бы, конечно, сразу убили. Наверное, таким подвигом мог похвастаться какой-нибудь знаменитый воин в пиршественном зале, но я-то понимал, что мои воинские доблести ни при чем.

А, собственно, что я понимал? Меня безмерно удивляло то, каким жестоким существом я был всего час назад. Я вспомнил силу и уверенность, заполнившие меня, когда обнажил Каледвэлч. Я вспомнил предупреждение Луга. Как в этом смешении человеческих страстей и божественного безумия отличить Свет от Тьмы? Верно и вправду я теперь уже не совсем человек. И все же, что бы ни случилось, я остался человеком. Ну, может, не совсем обычным человеком. Да и не смог бы обычный человек обуздать такого коня, как Цинкалед. Нет, это не я обуздал его, это он сам признал во мне родственную душу и полюбил, унеся меня из плена. По-настоящему подчинить его смог бы лишь бессмертный, а я — только человек. Да, человек, и меня это утешает. Человеку свойственны сомнения, свойственная неуверенность в своей правоте, я таким и был. Просто мне довелось повидать такое, о чем редко задумывается большинство людей. И то, что я видел, изменило меня, как меняют воинов битвы, как меняют королей государственные дела. (Мама, леди Моргауза, интересно, насколько глубоко проникла в меня ты?) Вот и все объяснения. Я улыбнулся своему отражению.

— Дурак ты, — произнес я. — Все мечешься, беспокоишься, а на самом деле все просто.

Конь навострил уши и помотал головой. Я встал, поймал его за уздечку и вытащил из реки, которая ему так понравилась. Он фыркнул, ткнулся носом в мои волосы и немножко пожевал их, как делают все лошади.

— Ну, ну, уймись, — ласково пробормотал я. — Что я тебе, трава, что ли? Даже цвет не тот.

Цинкалед заржал, и я погладил его шею. Дух захватывало, если вспомнить, откуда он. Бедный Цинкалед! Тебя похитили с твоего чудесного острова, Кердик мучил тебя кнутом и голодом, Элдвульф заклинаниями тащил тебя в страну Тьмы. А тебе суждено было скакать без седла и шпор по полям золотых цветов и радоваться бесконечной весне. Я взял еще пучок травы и обтер коня. Как же он был красив! Слишком красив для земель смертных. Но он помог мне обрести свободу. Уверен, что саксы не найдут меня (если не случится какой-нибудь нелепой случайности), так что я больше не нуждался в помощи Цинкаледа. Пожалуй, он мог бы стать даже помехой, уж слишком заметен. Будь моя воля, нипочем не расстался бы с таким красавцем, но он подарил мне свободу, и я намерен отплатить ему тем же.

Я неторопливо снял с коня уздечку. Цинкалед стоял неподвижно, только его отражение в воде слегка дрогнуло.

— Ступай, друг, — сказал я ему. — Ты свободен. Ступай домой. Увидишь короля Луга, прокати его по лугам, вы друг другу подходите. Ты храбро сражался. Благодарю тебя.

Цинкалед постоял, словно прислушиваясь и понимая, затем вскинул голову, фыркнул и бросился в воду. Выбравшись на другой берег, он поскакал на запад. Я посмотрел, как он исчезает среди деревьев, вздохнул, сам перешел реку и двинулся в ту же сторону.

Лес оказался вовсе не таким густым, как виделось поначалу, но все же я шел настоящей лесной чащей. Уж тут саксы точно потеряют меня, если еще не отказались от мысли о преследовании. Хотя вряд ли. Кердик должен был послать за мной людей, но откуда же им знать, где мы свернули с дороги? А потом мы еще пересекли равнину, которая, по словам рабов, лежала между Думнонией и саксонскими владениями, так что теперь я определенно находился на британской земле. Конечно, можно наткнуться на какой-нибудь отряд, но, помнится, последний рейд король саксов отправлял на север, в Поуис. По моим прикидкам, далеко от этих мест. Если еще немного продвинуться на запад, я точно окажусь в безопасности.

Я шел до темноты, потом устроился в корнях дерева, закутался в плащ и заснул. На следующий день продолжил путь, чувствуя себя измученным и грязным. Вскоре я добрался до дороги, обычной грунтовой дороги, обходившей холмы. По обочине или даже по лесу идти было легче, поскольку дорогу покрывала густая, непролазная грязь. Дорога поворачивала на юг. Рискованно, но не очень. Мне нужен был хоть кто-нибудь, способный подсказать, где найти Артура. Я знал, что эта земля населена, потому что накануне вечером видел дым, но встреча на дороге представлялась мне более безопасной, особенно если встречу одинокого путника.

Рискнул я не напрасно. Примерно через полчаса мне попалась телега, напрочь застрявшая в грязи. Ее пытался вызволить коренастый, рыжеволосый британец. В его происхождении не было сомнений, поскольку ругался он не переставая, и ругался по-британски.

— Да что ж ты за лошадь такая! — орал он. — Тебя что, гончие Йфферна сбивают с ног? Неужели не можешь дернуть как следует? — Обращался он к своей невзрачной кобыле, но та и ухом не повела. Потом все-таки сделала пару несильных рывков и вновь замерла, повесив голову. Мужчина пнул колесо телеги и продолжал осыпать лошадь бранью. Наверное, потому и не слышал, как я подошел.

— Привет тебе, встречный! — громко произнес я. — Похоже, у тебя проблема. Могу я помочь?

Он присел от страха. Повернулся. Увидел меня. Глаза его расширились, а правая рука схватилась за нож на поясе.

— Ты кто? — напряженным голосом спросил он. — Чего хочешь?

— Помочь хочу, если ты не против. И нечего хвататься за нож, я же не грабитель какой-нибудь. Так что, попробуем вытащить телегу?

Мужчина долго меня разглядывал. Наконец, он с облегчением пробормотал: «Да вроде не сакс» и пожал плечами.

— Хочешь помочь, говоришь? Ну, помогай. Я ведь не нарочно утопил телегу в грязи… Или ты думаешь, мне нравится таскать сюда телеги и загонять их в грязь?

Он мне нравился. Я улыбнулся.

— Ну, извини, если помешал любимому занятию. Тогда я пойду себе дальше?

Он озадаченно нахмурился, затем усмехнулся.

— Ладно. Извини. Уж больно я разозлился на эту клячу. Принимаю твое предложение. Поможешь мне вытащить это демонами одержимое создание из ямы с тремя камнями, а я тебя подвезу. Мне надо на юг, в Камланн.

О! Камланн!

— Мне тоже туда, — кивнул я. — Давай посмотрим, что тут можно сделать.

Яма действительно оказалась глубокой и незаметной, поскольку ее скрывал толстый слой засохшей грязи. Не меньше получаса мы провозились, подкладывая под колеса ветки и толкая телегу. Возница радостно вскрикнул, когда мы, наконец, выволокли ее на ровное место.

— Мне повезло, что я тебя встретил, — воскликнул он. — Ты же видишь, в одиночку я бы не справился. Пришлось бы возвращаться домой и просить кого-нибудь помочь. А это никуда не годится. Оставлять телегу с товаром на дороге совсем ни к чему. Того и гляди, саксы набегут или еще какие бандиты. А сейчас время такое, что лишних рук-то не найдешь. — Он отвязал поводья от борта, забрался на телегу и приглашающее махнул рукой. Я поспешил воспользоваться приглашением. Мы двинулись по дороге, стараясь одной стороной заезжать на обочину. Все-таки там было посуше. — Меня зовут Сион, — представился мой попутчик. — Сион ап Рис, фермер. Земли моего клана к северу отсюда, недалеко от Мор Хафрена.

О! Мор Хафрен! Это же в устье реки Сэферн? Неужто я так далеко забрался на север?

— Я — Гавейн, — кивнул я, не называя имени отца. Лучше пока не слишком распространяться о своих корнях, во всяком случае, до того, как узнаю, что думают в Думнонии о сыновьях короля Лота.

— Доброе имя, — похвалил Сион после короткой паузы. — Имя воина. И ты держишь путь в Камланн?

— Да, — подтвердил я. — Далеко это? Я никогда раньше не бывал в Думнонии.

Сион неопределенно пожал плечами.

— Не так чтобы далеко. Могли бы сегодня к вечеру поспеть в Инис Витрин. [Инис Витрин — Стеклянный остров (еще одно обозначение потустороннего мира в кельтской мифологии), он же Яблочный остров, он же Авалон древних преданий. Здесь обитал король-рыболов Афалах, связанный с чашей Святого Грааля. Современный Гластонбери.] Но до западной дороги еще ехать и ехать, а здесь… — он повел руками вокруг, — ты же видишь. Если то и дело откапывать эту проклятую телегу из грязи, то и до завтра не управимся. Знаешь, иногда я думаю, что весенняя распутица — не самое удачное время для торговли.

— А чем ты торгуешь? — без особого интереса спросил я.

— О! У меня серьезная торговля, — он ухмыльнулся. — Там, сзади, пшеничная мука. Зима кончилась, мы проверили запасы и сообразили, что излишки можно выгодно продать. А кто у нас лучший покупатель? Император, конечно! Ему войска кормить, припасы всегда нужны. Поищу посредника, с которым можно сторговаться, если найду, выручу вдвое больше, чем в Баддоне.

Так мы и ехали весь остаток дня, и мне это понравилось. Сион оказался разговорчивым и веселым человеком, и, наверное, ему, в самом деле, повезло, что он встретил меня. Телега еще трижды застревала в грязи, прежде чем мы добрались до старой римской дороги. Сион каждый раз выходил из себя и крыл телегу, лошадь, весеннюю распутицу последними словами. Лошадь не обращала внимания на его вопли и просто понуро дожидалась, пока мы вытащим телегу.

Задолго до того, как мы достигли Стеклянного острова, местность стала безлесной, холмы становились все ниже, потом нам попалось болото, но дорога в этом месте была поднята на земляную насыпь. Узкие речушки с трудом прокладывали себе путь через заросли мокрых болотных трав. Но сам Инис Витрин открылся намного раньше, чем мы до него доехали. Большой холм, на котором он построен, возвышался над низиной, как крепость. Инис Витрин — священный город. Был священным до прихода римлян, и останется священным, когда о римлянах забудут. Говорят, здесь была построена первая церковь в Британии, да и монастырь стоит давным-давно.

Меня сильно впечатлила дорога, ведущая в город. Я пытался представить, сколько сил и труда пришлось положить на ее постройку. Сион заметил мое удивление и спросил, из какой земли прибыл я сам, если меня так удивляет в общем-то такая привычная вещь, как дорога. Я назвал Оркады. Он был сбит с толку.

— Оркады? Да где же это? — с удивлением спросил он.

— Ну, там… — я неопределенно махнул рукой на север. — Острова неподалеку от Пиктленда.

— Ах, Ynysoedd erch! Это там, где правит король Лот со своей ведьмой-королевой! Говорят, жуткое место, и ужасно далеко. [Ynysoedd erch (валл.) — название на валлийском языке Оркадских (Оркнейских) островов.]

— Довольно далеко, — согласился я, — только ничего такого жуткого там нет.

— Да уж! Тебе что, не приходилось слышать истории про короля Лота, сына Кормака? Или про королеву Моргаузу, дочь Утера? А может, ты их даже видел? Знаешь, от этих историй кровь холодеет. Вот уж ни за что бы не хотел повстречать их живьем! Я так сыну и говорю... — и он принялся рассказывать о своем сыне, двенадцатилетнем парне, обожавшем Артура. Конечно, сын собирался стать героем.

Я с улыбкой выслушал длинный рассказ о трудностях земледелия и о кровной мести, в которой оказался замешан его клан лет двадцать назад. Как я уже упоминал, он был разговорчивым человеком.

— Нет, ты не подумай, будто я верю всем этим россказням! — добавил Сион. — Мужики о чем только не треплются. Лишь бы почуднее. Так им кажется интереснее. Вот сейчас на всех рыночных площадях рассказывают о Пендрагоне такое, что еще лет десять назад все бы ухохотались. А теперь он Верховный Король. Слыхал, церковь налогом обложил?! Глупцы дергают себя за бороды и всему верят. А я — нет, я добрый христианин, чего мне над церковью потешаться? — Он испытующе взглянул на меня, помолчал, а потом продолжил: — Но мне, конечно, интересно, правду ли говорят про короля и королеву с Ynysoedd erch?

— Видел я их, — с неохотой отвечал я.

— Ух ты! Правда? Говорят, королева-то — ведьма, самая что ни на есть, да еще сестра Пендрагона. И родилась здесь, в Думнонии, но я-то ее, понятное дело, не видал никогда. И что, правда, такая красавица?

Я подумал о леди Моргаузе, Королеве Тьмы, давно уже не человеке. Тупо уставившись на свои руки, я забыл о дороге, о спутнике, о Камланне, да и обо всей Британии, полностью уйдя в воспоминания. Тележное колесо скрипнуло особенно громко, и я очнулся. Свет небесный! Да что же, я никогда не освобожусь от этой памяти?

Сион пробормотал что-то себе под нос и сделал тот же жест рукой, который я уже видел у рабов Кердика.

— Ты что-то спросил? — рассеянно пробормотал я, очнувшись от размышлений.

— Не, ничего! — Сион махнул рукой, но все же остановил кобылу, повернулся и внимательно посмотрел на меня. — Сдается мне… — он снова замолчал. — Знаешь, какой-то ты странный, Гавейн.

— Что ты имеешь в виду? — спокойно спросил я, глядя ему в глаза.

Сион помотал головой и тряхнул поводьями. Кобыла тронулась с места.

— Да нет, свет, наверное, так падает… — пробормотал он. — Не обращай внимания.

Я улыбнулся, мои пальцы сами собой легли на рукоять Каледвэлча. По крайней мере, ему неловко было думать, что я не совсем человек.

— Нам туда! — прежним беспечным тоном заявил он.

Мы снова повернули на запад. От главной дороги отходила еще одна, на восток, в обход города. Лучи полуденного солнца четко обрисовывали деревянные и глинобитные домишки предместий, создавая впечатление хрупкости и невесомости, словно они парили над болотами. Крутой холм возвышался над местностью. У меня перехватило дыхание. Здесь очевидно было место силы, но что уж совсем необычно, сила эта была разного рода.

Кобыла Сиона прибавила шаг. Наверное, она торопилась в обещанный хлев. Собственно, ради нее Сион и намеревался остановиться в Инис Витрин, вместо того чтобы ехать до Камланна. Телега все-таки была тяжело нагружена, и фермер не хотел выматывать лошадь. Я с грустью подумал, что Цинкаледу понадобилась бы пара часов на весь тот путь, который мы проделали за день. Но Цинкалед заслужил свободу.

Мы пересекли мост через речку Брив, так назвал ее Сион, и вступили на земли Стеклянного Острова. Огромный холм возвышался над нами, крепость на его вершине сторожила окрестные болота. Крепостью командовал вассал Констанция Думнонского. Сион не рассчитывал здесь на гостеприимство, поскольку права гостей здесь имели лишь воины и мастера-ремесленники. Простые путники останавливались в монастыре на склоне холма, к востоку от крепости, посреди заброшенного римского города.

Сион подъехал к воротам монастыря, слез с телеги и позвонил в железный колокол. Через несколько минут подошел монах и осмотрел нас через щель в двери.

— Кто ты и чего хочешь? — как-то не очень приветливо спросил он.

— Сион ап Рис, фермер. Прошу приютить нас на ночь.

— А-а, фермер? Ну, заходи, — монах открыл дверь. — Ночь в Инис Витрин обойдется вам… э-э… что в телеге?

— Что значит — «обойдется»? — вскинулся Сион. — Какое же это гостеприимство?

— А вот такое, — обидчиво ответил монах. — Такое вот гостеприимство в монастыре, который тиран обложил налогом! Так что в телеге?

— Пшеничная мука, — угрюмо ответил Сион.

— Ну, стало быть, гостеприимство обойдется тебе в мешок муки.

— Мешок! — завопил Сион. — Целый мешок. Да за мешок муки я мог бы двух кур купить!

— Ты собрался грабить святую Церковь, свою мать? Думаешь, Бог настолько щедр к своим слугам?

— Я думаю, что Бога порадовала бы щедрость его слуг, — проворчал Сион. — Давай так: десять фунтов муки — больше я не могу себе позволить.

— Три четверти мешка… — тут же отреагировал монах.

Через некоторое время договорились, что за полмешка муки нам выделят место на ночь и поставят кобылу в стойло.

— Так. А кто это с тобой? — требовательно вопросил монах. — Вряд ли это твой сын. Не похож ничуть.

— Я просто попутчик, — скромно сообщил я.

— Тогда платишь отдельно, — с удовлетворением заявил монах. — У тебя тоже есть мука?

— Нет…

— А тогда чего же ты шляешься по дорогам? — удивился монах.

— Я иду, чтобы предложить свою помощь Пендрагону.

— Пендрагон! — монах даже зарычал от едва сдерживаемого гнева. — Да у этого ублюдка Артура уже столько народа, что девать некуда. Зачем ему еще один? И на что он их кормить собирается?

— Недавно у саксов отбили много добра, — миролюбиво сказал я. — Войска Пендрагона должна кормить вся Британия. Ты когда-нибудь встречался с саксами?

— Зачем это мне встречаться с саксами? — удивился монах. Он даже забыл, что надо сохранять сердитый вид.

— Хорошо бы тебе и дальше их не видеть, — пробормотал я. — Впрочем, неважно. Ну, так и что ты намерен взять с меня? Учти, никаких товаров при мне нет.

— Нету? — с сожалением переспросил монах. Он внимательно осмотрел меня и убедился в правдивости моих слов.

— Тогда давай свой меч.

— Нет.

— Ну, тогда гони плащ.

Сион возмутился.

— Это что же за гостеприимство такое нынче в Инис Витрин? — завопил он. — С человека дерут последний плащ! Ты же видишь, у него нет ни гроша! Он даже поторговаться не может, нечем! Ладно, я заплачу за него.

— Мешок муки, — быстро сказал монах.

— Полмешка! — твердо заявил Сион. — И ни крупинкой больше! Да куда это мы попали? Это монастырь или воровское логово?

Монах принялся бурно жаловаться. Он сетовал на грабителей церкви, на то, что приходится давать кров «безбожному приспешнику тирана», но он хотел муки, так что, в конце концов, все-таки пустил нас.

— Сожалею, — сказал я Сиону, когда телега въехала в ворота. — Ты прав, торговаться мне нечем, да и не умею я этого делать. Все-таки плащ-то я мог отдать. В Камланне новый бы купил. Пока мне, к несчастью, нечем отплатить тебе за доброту.

Сион пожал плечами, но, тем не менее, довольно покивал.

— Забудь. Это же надо совсем дураком быть, чтобы отдать почти новый плащ за ночлег! Добро бы еще за неделю, а тут — одна ночь. Помнишь, монах даже про меч говорил! А я, уж на что мало понимаю в оружии, вижу: за такой меч можно купить целое имение, да еще вместе со стадом. — Он проницательно посмотрел на меня, и я почувствовал себя действительно глупо, потому что как-то совсем об этом не подумал.

— Не переживай, — подмигнул он мне. — Подумаешь, мешок муки! А потом, скажу тебе, — он понизил голос, — мешки-то у меня поменьше обычных. Этот простофиля и не подумал посмотреть. И теперь мы получили ночлег по весьма умеренной цене. Он просто в этом не разбирается. Да и то, с какой стати монаху разбираться в торговле? Монаху надлежит пребывать в бедности, не думать о земных благах и надеяться на Божью милость. Вот я им и помогаю, как могу.

Мы устроили кобылу Сиона в конюшню аббатства, убедились, что телега в сарае в безопасности, и только потом отдали привратнику его мешок. А потом мы отправились в часовню. Монастырь действительно оказался переполнен, некоторых постояльцев укладывали спать прямо на крыльце. Сион, насвистывая, бросил свой вещевой мешок на крыльцо и решительно двинулся в часовню. После некоторого колебания я последовал за ним. Раньше мне не приходилось не то что бывать, но даже видеть церкви, поэтому я немного робел. Я остановился возле двери, разглядывая базилику с колоннами и резьбу на арке. Сион же, немедля, прошел к алтарю и преклонил колени. Сначала он сделал тот же жест рукой, который мне уже приходилось видеть, но только теперь я узнал в нем крестное знамение. Я молча подошел к алтарю.

Это был простой алтарь с резным деревянным крестом. Напротив — побеленная внутренняя стена. Занавес над алтарем богатый, чудесная вышивка изображала орнамент, который мне не раз приходилось видеть на чашах, зеркалах и прочей утвари. Однако здесь еще присутствовали изображения животных: странные крылатые звери, казалось, танцевали в свете двух свечей на алтаре. Чем-то это место напомнило мне оружейную комнату, где мне вручили Каледвэлч. Наверное, дело было в намоленности этого места, вобравшегося в себя силу, мощную и яркую, как рисунки над алтарем. Словно я приблизился к самому средоточию чего-то огромного. Вокруг царила удивительная тишина.

Я глубоко вздохнул, дрожа от возбуждения, как лошадь, рвущаяся в бой, и заставил себя успокоиться. Повинуясь порыву, я опустился на колени позади Сиона, который проговаривал какую-то молитву на латыни. Я обнажил Каледвэлч и держал его перед собой так, чтобы клинок концом упирался в землю, а крестовина рукояти как бы совпадала с крестом на стене. Рубин начал наливаться светом, свет перешел в пылающий огонь, и я усилием воли приказал пламени пригаснуть. Я же не смогу объяснить ни Сиону, ни монахам, что это я тут делаю с мечом. Сияние утихло, а я попытался последовать примеру Сиона и помолиться. В моей голове плыли отрывки из разных песен, старые призывы друидов к солнцу и ветру, земле и морю. Я отмахнулся от них, настроившись на разговор с господином моим Светом, а не с одним из множества древних божеств. Здесь я ощущал присутствие нового бога, таинственного и неизвестного, и я молча заговорил с ним.

«Ard Rígh Mor, Король мой… Я держу клятву, данную тебе. [Ard Rígh Mor — древнее ирландское обращение к Верховному Королю.] С тех пор, как я принес клятву верности, мне пришлось убивать. Пришлось… Я не хотел. Прости мне этот грех. Мой господин… — Мне вдруг захотелось петь, но я не знал, что петь и поэтому продолжал: — Милорд, я твой воин. Прикажи мне. Помоги мне. Позволь найти Артура и помочь ему. Позволь… — я не знал, о чем еще просить. На память пришли и леди Моргауза, и король Луг, и Цинкалед. О! Вот. — Яви свою волю, ибо она важнее моей. Господин этого места, если ты и есть мой господин Свет, услышь меня».

Настала еще более глубокая тишина. Так бывает, когда люди со вниманием слушают барда. Огромный покой снизошел на меня, словно успокоился взбаламученный водоем моего сердца, просветлел, и в его спокойных водах теперь можно различить неимоверную глубину. А там, в глубине горел свет, тихий, как пламя свечи, и зовущий, как первые звуки любимой песни. Лишь на миг я почувствовал все это, но был уверен, что моя молитва услышана, и я могу отправляться в Камланн со спокойным сердцем. Я встал и вложил меч в ножны.

Сион повернулся, посмотрел на меня недоуменно, а потом усмехнулся.

— Освящение меча?

— Да, — кивнул я. — Сейчас так многие делают.

— Хорошее дело! — одобрил Сион. — Пойдем, поглядим, удастся ли в этом воровском вертепе раздобыть какой-нибудь еды.

На крыльце часовни расположились еще три фермера и торговец; все направлялись в Камланн. Нас приветствовали и тут же начали жаловаться на монахов. Сион моментально встрял в разговор, да с таким энтузиазмом, что на меня просто не обратили внимания. Я не возражал.

Через некоторое время молодой монах принес нам ужин в корзине. Помимо лепешек там отыскался кувшинчик отличного меда, значительно успокоившего настроение гостей монастыря. Поели, раскатали соломенные тюфяки, расстелили плащи, пожелали друг другу спокойной ночи и благополучно заснули.

Проснулся я в темноте, видимо, около полуночи. Сразу стало ясно, что меня разбудило, поэтому я постарался ничем не выдать своего пробуждения. На крыльце часовни явно присутствовало нечто, чему там было не место.

Темень стояла непроглядная. Я прислушался. Рядом со мной спал Сион. Я отчетливо слышал его дыхание. Но в какой-то момент оно словно отдалилось. Стало холодно, воздух казался разреженным, как высоко в горах.

Стараясь двигаться по возможности осторожно, я нащупал рукоять меча у себя за головой. Каледвэлч оказался ощутимо теплым, словно очаг, когда войдешь в дом с зимней улицы. Я тихонько повернулся, поджав колени, готовый вскочить в любой миг.

То незримое, что разбудило меня, находилось рядом. Я ничего не видел, но чувствовал его присутствие на другом конце крыльца. Кто-то крался между спящих людей, и у меня сложилось впечатление, что оно ищет нечто… От него явно веяло холодом и каким-то могильным духом. И еще от него исходило ощущение силы, немалой враждебной силы…

Я ждал этого, сердце будто грохотало в грудной клетке, казалось, его удары не могут не слышать все вокруг. Ужас накатывал волнами. Мне то хотелось убежать, сломя голову, то вскочить и уничтожить это страшное.

Сгусток мглы двигался среди спящих людей. Он приближался. Я уверился, что оно ищет меня. Вряд ли это был тот демон, которого Элдвульф вызывал в Сорвиодунуме; этот казался посильнее. Я и раньше думал, что Элдвульф обязательно пошлет кого-нибудь из своих призрачных подручных за мной в погоню, чтобы отомстить за понесенное увечье.

Теперь я мог различить хотя и не саму фигуру, но тень на каменных плитах. Словно тень от дерева. Но поблизости нет никаких деревьев. Я сглотнул комок в горле, и вдруг снова ощутил прилив восторга, подобный тому, когда мы с Цинкаледом уходили от погони. Да, я обрадовался встрече с врагом.

…Сущность, чем бы она не была, переступила через тело Сиона. Я отбросил плащ и вскочил на ноги с обнаженным мечом.

Демон остановился, словно примериваясь, и на долгое мгновение воцарилась грозовая тишина. А потом он напал.

Я помнил, как атаковали демоны леди Моргаузы: сковывающий холод, мрак, человек слепнет, задыхается, падает… Удар был силен. Я пошатнулся, меня замутило, холод, казалось, пронизал меня до костей. Клянусь Светом, силы в этот удар было вложено немало. И все же я сумел поднять меч навстречу противнику. Великий Свет, наконец-то мой меч дождался сильного врага, достойного уничтожения! Призрачное пламя пробежало по клинку, рукоять отдала мне свое тепло, и ощущение холода пропало, словно его и не было. Тень отпрянула и мгновенно оказалась на стене, волнуясь, словно тень от дерева в бурю. От демона исходило смятение, гнев… и страх. Он явно не ожидал отпора. Да и не боятся эти существа обычной стали в руках обычных беспомощных людей.

Я усмехнулся и сделал шаг вперед.

— Идем, идем, враг мой, — произнес я голосом, который мне самому показался странным, настолько неестественно он прозвучал в тишине, окутавшей все вокруг. — Идем. Ведь ты не сможешь уйти, не выполнив приказ.

Демон пронзительно завизжал и прыгнул.

Однако я ждал именно этого. Блеснул клинок, и тварь беззвучно закричала, извиваясь на полу от ярости. Я замешкался и не успел ударить. Тень скользнула по полу и коснулась моей ноги. Я упал навзничь. Наверное, я ударился головой, однако, не сильно, поскольку в следующий миг меня захлестнула волна ненависти. Я помнил это ощущение. В чем-то оно было сродни ненависти, которую я испытывал во время драки с Агравейном, или ненависти, которую леди Моргауза испытывала ко всему миру. Я едва не захлебнулся ненавистью, она ослепила меня, и я перестал следить за собственными ощущениями. Я больше не думал, кто я и где; бездна Тьмы поглотила все чувства. Передо мной мелькнули видения: мать, повелевающая мраком; Элдвульф с окровавленным лицом, стоящий на коленях перед кричащими рунами: «Призови силу! Любую силу, способную уничтожить Гвальхмаи, слугу Света! Иди, выполняй приказ!» Я словно наяву услышал демона, блуждающего среди ненавистного Света, и вопящего во всю глотку «Где Гавейн, сын Лота и Царицы Тьмы? Я ищу его». Слова эти были впечатаны в память демона. Я узнал ту же силу, которая пробудилась в ночь Самайна после моего побега, силу, преследовавшую меня до Ллин-Гвалх, силу, желавшую уничтожить меня. Три года демон бродил по миру в поисках, три года не мог уйти, не выполнив приказ. А потом Элдвульф подсказал ему, где меня искать. Я понял все в мгновенной вспышке наития, понимание вернуло мне силы, я поднял меч над собой, прижав рукоять ко лбу.

Демон страшно вскрикнул, отпустил меня и простерся на полу. Я встал на колени и ударил его. Чудовищная судорога скрутила темную тварь, из него потоком хлынули жалобы и обещания служить мне вечно, повиноваться во всем беспрекословно, если я пощажу его. Я засмеялся и снова взмахнул мечом.

Страшный вопль сотряс воздух. Казалось, затрещала сама ткань мироздания, а потом… потом мрак растворился вместе с холодом и магической тишиной, и не осталось ничего.

Я снова поднял меч, тяжело дыша, и стал искать кого-нибудь еще, с кем можно сразиться.

Тишина. Обычная ночная тишина. Дыхание спящих людей. Никакого дурмана. Крикнула ночная птица, и ветер прошумел под крышей. Я опустил меч. Огонь в рукояти угас, клинок больше не светился. Угасло и мое возбуждение, сменившись покоем и усталостью.

«Мой Король, Великий Свет, — подумал я. — Ты — величайший из королей, могучий воин. Благодарю за меч и за победу».

Я вернулся к своему ложу. Ноги дрожали от напряжения. Вложил Каледвэлч в ножны и лег на солому. Рядом зашевелился Сион, проснулся, поднял голову, неуверенно огляделся. Потом позвал шепотом:

— Гавейн?

Я не ответил. Сон накатывал на меня пеленой тумана. Сион пожал плечами и снова лег. Я закрыл глаза. Сон словно этого и ждал. И вот я уже покачиваюсь в лодке, неторопливо плывущей по огромному и спокойному океану.

Глава девятая

Утром ощущение покоя меня не оставило. А вот Сион казался встревоженным. Он жевал хлеб, принесенный монахами, и размышлял. Другие фермеры обсуждали землю, посевы и погоду, строили планы, но Сион не участвовал в разговоре. Он перестал жевать, посмотрел на кусок хлеба в руке, и с беспокойством перевел взгляд на меня.

— Знаешь, ночью мне приснился сон, — неуверенно поведал он мне. — Довольно странный…

— Ну? И что там такого странного было? — без особого интереса спросил я.

Сион снова посмотрел на хлеб, откусил и долго сосредоточенно жевал, прежде чем ответить.

— Какая-то темная тварь бродила здесь…

Наверное, мое лицо дрогнуло, но он не смотрел на меня. Он продолжал, устремив взор куда-то вглубь себя. Вспоминал. Теперь и другие замолчали и прислушивались с интересом.

— Оно вошло… — Сион с трудом подбирал слова, — и сначала постояло, а потом пошло, словно принюхиваясь. Похоже на тень, но потом я разобрал, что все-таки оно немного похоже на человека. И запах… Как будто пришел труп, изрядно полежавший в земле. Он как-то странно двигался, переваливаясь, как дрессированный медведь. Я хотел проснуться, потому что проклятая тварь очень меня пугала, и не смог…

— Ага, — сказал один из фермеров, — так бывает. Слыхал я про человека, которому приснился такой сон, а наутро он узнал, что его дочь умерла. Во сне чего только не бывает.

— Наверное, — без охоты согласился Сион. — Только это еще не конец. — Он снова обращался только ко мне. — Я видел, как ты встал, обнажил меч, и клинок загорелся что твой сосновый факел. Ты угрожал мечом, и тварь не могла сунуться дальше. А потом вы схватились. — Сион беспокойно повел плечами, взглянул на Каледвэлч и продолжал. — В какой-то момент вы замерли, будто замерзли, а я разглядел за спиной твари женщину…

Моя рука сама собой сжала рукоять меча.

— Такая сильно смуглая женщина, — продолжал Сион, — очень бледная, с ужасными глазами, черными, как ночь. Красивая. Очень красивая. Я, пожалуй, таких и не встречал. Только по мне мурашки побежали. Уж больно жутко было на нее смотреть. Знаешь, как на городского нищего в сточной канаве, который то ли просит милостыню, то ли проклинает всех и каждого. Но у нее был такой гордый вид… Когда тварь из Йфферна собралась броситься на тебя, та женщина прикоснулась к этому ужасу и тьма стала просто непроглядной. А потом лицо ее исказилось, наверное, потому, что появился высокий светловолосый мужчина, залитый светом. Свет легко разогнал тьму. Воин поднял руку, как будто запрещал женщине вмешиваться в ваш поединок.

Все, и я в том числе, с удивлением глазели на Сиона. Я не знал, что сказать. Я принимал его за простого фермера, да он и был фермером, вот только не простым. Простых людей вообще не бывает. Я как-то не подумал, что есть в мире и другие служители Света.

— И чем дело кончилось? — хриплым голосом спросил я.

Сион покачал головой. Другие фермеры тоже качали головами и пожимали плечами. Сион не обращал на них внимания.

— А это не конец еще, — сообщил он, потирая шею. — Монастырь пропал, и я вдруг оказался посреди огромной равнины. Там собралось много людей. Небо на востоке нахмурилось, будто вот-вот начнется гроза. А на западе я увидел императора во главе своего отряда, и тут с их знамени сорвался дракон. Он взмыл в воздух и засиял, как расплавленное золото. А потом грянула битва. Рядом со мной оказался высокий мужчина, сакс, судя по виду. Вся левая сторона лица в шрамах, а в левой руке — черное пламя. Дракон ринулся вниз. Я закрыл глаза, а когда открыл их, сакс был уже мертв, а над ним стоял молодой светловолосый человек в плаще, заколотом брошью в виде льва. Вокруг продолжалась битва… или нет… не помню. Я совсем растерялся.

Торговец, до этого внимательно слушавший, внезапно фыркнул и потряс головой.

— Вот же ерунда какая! — воскликнул он. — Дурак, кто этим снам верит!

— Я еще не закончил, — со злостью оборвал его Сион. — Позволь уж досказать до конца. А не хочешь, не слушай. Так вот, на равнине становилось все темнее, крики и звон оружия звучали все громче, а дракон продолжал парить над битвой, изрыгая огонь и оставляя за собой выжженную землю. Затем с неба сверкнула молния, и я увидел, что все поле позади устлано телами. Мне бросился в глаза человек в красном плаще, мертвый. Раздался ужасный раскат грома, в темноте пылали странные огни. Великий страх охватил меня, и я искал, куда бы спрятаться. Но тут меня за руку взял удивительный человек. Я сразу узнал его. Талиесин! Бард императора! Еще когда я сражался в отряде Артура, в то время он еще не носил императорский пурпур, я видел этого удивительного человека. Но в моем сне у него сияла звезда во лбу, и только он один видел меня на том поле. Он сказал: «Помни, Сион, сын Риса, и не бойся. Ужасно воинство Тьмы, но оно не причинит тебе никакого вреда. Имей веру». Я склонил голову, а вокруг совсем потемнело. А потом, — Сион глубоко вздохнул, — потом я проснулся. — Он пожал плечами. — Кругом стояла тишина. Ты спал, Гавейн.

Торговец расхохотался. Сион нахмурился.

— Сны, конечно, странная вещь, — сказал фермер, ранее уже вспоминавший о вещих снах. — Этот совсем непонятный. Никогда не слыхал, чтобы человек во сне сражался с демонами. А вот видение о Пендрагоне, как раз понятно. Будет битва. Саксам достанется.

— А-а! Ерунда! — воскликнул торговец. — Но послушать забавно. Только не дело мужчины прислушиваться ко всяким сказкам. Я когда-то знавал одного старого дурака, который...

Сион резко встал.

— Пойду-ка я, помолюсь, пожалуй.

— И то правда, — кивнул один из фермеров. — Надо свечку поставить и попросить монахов отслужить мессу. Может еще и удастся остановить все это…

— Что остановить?» — не понял первый фермер. Второй пожал плечами.

— Я с тобой, — сказал я Сиону.

Он внимательно посмотрел мне в глаза и удовлетворенно кивнул. Остальные с тревогой качали головами. Один перекрестился. Когда мы уходили, фермеры перешептывались, а торговец попытался продолжить свой рассказ.

В часовне мы застали монаха, убиравшего огарки свечей. Сион не обратил на него внимания, прошел сразу к алтарю и, преклонив колени, зашептал молитву на латыни. Я пристроился рядом, думая о сне моего попутчика. Действительно странный сон. Как и фермеры, я не мог проникнуть в его смысл, но некоторые символы выглядели на редкость простыми и ясными. Вряд ли Сион был пророком, но мне хотелось разобраться.

«Gloria in excelsis Deo», — говорил меж тем Сион, словно читая по памяти какой-то текст, — «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!» Он еще некоторое время проговаривал слова молитвы, а потом замер молча перед Распятием. Мне хотелось лучше понять суть его веры. На взгляд со стороны, он просто и естественно поклонялся Свету, и я не знал, как нужно делать это правильно. Впрочем, я знал достаточно, чтобы не верить слухам и досужим россказням об этой вере, историям о каннибализме и оргиях, о чем не раз говорилось в мальчишеском Доме у нас на острове. И все-таки мне тоже хотелось овладеть замечательными словами, которые так легко слетали с языка Сиона. Тогда я мог бы достойно поблагодарить своего господина за победу этой ночью и за те сведения, которые я почерпнул из сна Сиона.

Не зная, что сказать, я снова обнажил меч и поставил его перед собой, положив руки на крестовину эфеса. И тут же ощутил, даже сильнее, чем прежде, глубокое безмолвное внимание. Мне снова захотелось петь, но все, что я мог вспомнить, это песня солнцу на ирландском языке.

«Слава тебе, светлое утро,

Разрушающее ночь,

Слава тебе, сияющая заря!

Вечно юная,

Несущая новорожденный Свет!

Добро пожаловать, ясное утро,

Златорукий податель солнечного света:

Добро пожаловать, Верховный Король дня,

Великий Свет, посылающий утро.

Мне песня показалась вполне подходящей. Монах закончил собирать огарки и ушел, его шаги глухо простучали по доскам пола. Дверь за ним закрылась, и мы остались перед алтарем вдвоем.

Рубин в навершии Каледвэлча засветился, начал разгораться все ярче, пока свет не стал ровным и более ярким, чем свечи на алтаре. Сион заметил на стене двойную тень и обернулся. Некоторое время он заворожено смотрел на мой меч, а потом облегченно вздохнул.

— Вот, значит, как, — проговорил он. — А то я, было, начал сомневаться.

— Все ты правильно видел, — подтвердил я. — Но многое мне и самому непонятно. Я всего лишь человек, Сион ап Рис.

— Да знаю я, — Сион громко выдохнул. — Ну, теперь знаю. Вчера-то я еще сомневался. Ты же вышел из леса. Я посмотрел и сказал себе: «Не иначе, он из людей холмов. Но ты мне помог с телегой, вместе со мной извозился в грязи на этой треклятой дороге, и я стал думать: «А может, и нет». Вот так и просомневался до самого Инис Витрин. Видишь ли, у меня действительно бывают странные сны, но и чутье на людей есть. Это у нас в роду. Обычно-то я стараюсь не обращать внимания. Знаешь, лучше от всякого колдовства держаться подальше. Но когда происходит что-то действительно странное, я стараюсь все примечать. Да что там я! Даже эти фермеры заметили, что с тобой что-то не так, а у них ума не больше, чем у саксонских овец. Вчера, когда я помянул ведьму, жену Лота, ну, перед тем как нам подойти к Инис Витрин, я почти уверился, что ты из Дивного Народа, просто принял человеческий облик для какой-то своей надобности. Но когда мы добрались сюда, когда ты попытался всучить мне свой плащ за полмешка муки, а потом еще и в часовню со мной пошел, тут-то уж у меня сомнений не осталось. Люди Холмов не молятся. Дивный Народ не станет дрызгаться в грязи из-за какой-то телеги с мукой. Так что ты — человек, тут без обмана. Но у тебя есть какие-то дела с потусторонним миром. Верно говорю? И все равно, что-то в тебе есть нездешнее, хотя сегодня это и не так заметно.

— Пожалуй, ты прав, — согласился я. — А вот все-таки насчет твоего сна… У тебя уже бывали такие видения?

— Иногда, — он пожал плечами. — Еще до того, как мой клан завершил нашу кровную месть, двадцать лет назад, я увидел это во сне. И еще… до того, как Артуру стать императором. Были еще несколько, но все по мелким поводам. Но вот такого длинного, страшного, как этой ночью, не бывало. Скажи мне, Гавейн, так это правда, то, что я видел?

Я взглянул на меч. Кристалл в рукояти погас.

— Я на самом деле схватился с демоном. Пришлось его убить. И я знаю людей, которых ты видел во сне, хотя их здесь не было. Сакс во второй части твоего сна, тот, со шрамами на лице, это Элдвульф, король Берникии. А вот кто с ним сражался, не знаю.

— Э-э, подожди, — остановил меня Сион. — Про Элдвульфа я слыхал, только не припомню, чтобы кто-нибудь говорил про шрам. Наоборот, говорили, что он красив, как дьявол, и гордится этим.

— А теперь у него есть шрам. Это я изуродовал его. Вот он и послал за мной демона.

— Как так? — Глаза Сиона расширились. — Говорят, что Элдвульф из Берникии сейчас в лагере у Кердика, в Дин-Саруме, вместе со всей саксонской армией.

— Так оно и было. Я попал в плен к саксам. Притворялся рабом. Элдвульф где-то раздобыл келпи, ну, такую лошадь из Волшебной Страны, из «Страны Холмов», как вы говорите, и подарил Кердику… Конь никого не подпускал, а меня признал. Вот мы и ускакали. Элдвульф пытался нас остановить, но у меня был меч…

Сион удивленно покачал головой.

— Вот это да! Значит, Элдвульф пытался вас остановить, а ты… Ну, понятно. А эти мужчина и женщина — кто они?

Я помедлил.

— Мужчина — Луг Длиннорукий, вы его зовете Llwch.

— Это что, из старых богов? — Сион был потрясен.

— Не бог. И не человек. В общем, не знаю, как его назвать. Но знаю точно, что он служит Свету. Это от него я получил свой меч.

— Свету… — задумчиво проговорил Сион, — ладно. Свет, насколько я понимаю, это и есть Бог. Хорошо. А женщина? Это же была Королева Тьмы. Но при чем здесь ты?

— Она моя мать, — сокрушенно проговорил я. — Леди Моргауза с Оркад.

Сион замер.

— Та самая ведьма? — спросил он наконец. — А твой отец… Так ты — сын короля Лота?

Я кивнул.

Сион надолго замолчал.

— Что же, — медленно заговорил он, — в наши дни не только сны бывают странными. Явь иногда еще страннее. Как-то не так я себе представлял детей короля Лота. Говорят, они тоже колдуны…во всяком случае, младшие.

Бедный Медро! Неужто ты уже успел приобрести такую репутацию?

— Да я как-то тоже иначе представлял себе пророков, — пробормотал я.

— Да какой из меня пророк? Не говори ерунды!

— Видишь ли, сон твой кроме как пророческим ничем больше быть не может, — возразил я. — Многое из того, о чем ты рассказал, еще ждет нас впереди.

— Да это всего лишь сон, — проворчал Сион. Видно было, что он далек от мысли о том, каков смысл того, что послано ему Светом.

Я грустно улыбнулся. Он посмотрел на меня, и на его лице тоже появилась смущенная улыбка.

— Я простой фермер, — сказал он. — Вряд ли мне еще доведется испытать подобное. Эти великие битвы не для меня. Мне хватает забот в собственном хозяйстве. Конечно, первым делом мне нужно, чтобы в моем доме был мир и порядок. Однако даже мне не годится отмахиваться от мыслей, что будет с моей страной, как сохранить в Британии цивилизацию и свет, особенно перед нашествием варваров. — Он нахмурился, и вдруг добавил совсем тихо: — Ты меня не забывай, Гавейн, извини, лорд Гвальхмаи, надо, наверное, говорить. Ничего такого особенного я не сделал, чтобы меня помнить. Разве что сон рассказал. А все-таки лет через десять или двадцать мне было бы приятно, узнай ты меня и поговори со мной.

— Я не забуду ни тебя, ни твой сон, — пообещал я. — Только и мне сомнительно, что в этих великих событиях, о которых ты поведал, у меня есть хоть какая роль.

Сион посмотрел на меня с удивлением.

— Есть, есть, не сомневайся! Когда-нибудь буду рассказывать внукам, как встретил тебя на дороге в Камланн и подвез, а они не поверят ни единому слову. — Он встал, стряхивая пыль с колен. — Они наверняка скажут: «Вот, дедушка совсем заврался. Говорит, что знавал всех британских королей, а сам-то — дурак дураком!»

Я покачал головой. Мои дела все больше творились по темным закоулкам империи, едва ли слава о них когда-нибудь будет явлена миру. Да и о какой такой славе речь?

— Знаешь, ты лучше подожди, пока Артур примет мой меч, а потом уже будешь думать, что внукам рассказывать, — посоветовал я ему. — Скорее всего, будет не так. Ты скажешь: «Однажды на дороге встретился мне Гвальхмаи, сын Лота», а они откроют рты и спросят: «А это еще кто такой?»

— Не. Не скажут, — Сион упрямо затряс головой. — Так ты собираешься ехать прямо в Камланн?

Мы как раз выходили из часовни, когда во дворе аббатства раздались крики и стук подков. Мы переглянулись и поспешили выбраться на открытое место. У ворот собралась большая толпа: воины, просто какие-то странники, и, конечно, монахи. Все орали друг на друга. Воинов было около дюжины: рослые британцы на больших боевых конях, в доспехах.

Один из монахов разорялся больше всех. Я сообразил, что это аббат, во всяком случае, одет он был богато, а на груди носил большой золотой наперсный крест.

— Ну что вам еще надо от бедного аббатства? — орал он, надсаживаясь. — И так пришлось позаимствовать у паствы, чтобы покрыть убытки от ваших поборов! Не знаю, как дотянем до жатвы! Голодать будем!

— Думаешь, расскажешь сказку о том, какие вы бедные, и мы уйдем себе восвояси? — усмехнулся один из воинов. Это был очень крупный мужчина. Лошадь, на которой он сидел, казалась маленькой по сравнению с ним. Рыжие волосы разметал ветер, голубые глаза опасно блестели; а уж наряд его был разукрашен так, как мне и видеть не приходилось. — Твое аббатство известно богатством. Его хватило бы даже без той десятины, который ты обложил своих жалких овец. А уж сколько ты получаешь грабежом с каждого путника, который просит у твоих дверей гостеприимства! Если бы сюда пришли саксы, то забрали бы все, вплоть до последнего свечного огарка. Только благодаря нам этого не случится. И где твоя благодарность?

— Саксы — это такой предлог, который придумал ваш тиран! — завопил монах.

Воины засмеялись.

— Так ты предпочитаешь саксов императору? — спросил другой, худощавый, темноволосый воин в простой одежде. — Поверь, ты сразу изменил бы свое мнение, если бы Пендрагон перестал сражаться с ними.

— Христианские короли обязаны защищать свой народ, а не грабить его! — Аббат уже не говорил, а рычал от злости. — Нам нечего вам дать!

— Послушайте его, братья! — обратился рыжий к своему отряду. — Им нечего дать! Но мы ведь можем и сами взять.

— Грабители! — закричал аббат.

— Полегче, Кей, — предупредил темноволосый воин. — Артур ведь говорил, чтобы мы не применяли силу.

— А мы и не будем, — Кей пожал плечами. — Разве что немножко… Ну, подпалим чуть-чуть сторожку…

Настоятель с яростью посмотрел на него, но, похоже, решил не рисковать, не зная, насколько серьезно настроен предводитель отряда.

— Бандиты вы безбожные, — проворчал он. — Мы можем поделиться некоторыми припасами, но у нас у самих почти ничего нет.

Темноволосый воин многозначительно посмотрел на Кея.

— Да я понимаю, что на виду у вас хорошо если десятая часть всего добра. Подумай, Теодорус, зачем тебе нам лгать? В прошлый раз ты уверял, что золота у вас нет совсем, а потом стал просить, чтобы тебе вернули отправленное на хранение в Сорвиодунум. Сегодня нам этого хватит.

Воин повернулся в седле к паломникам, собравшимся у ворот.

— Друзья! — у него был хорошо поставленный командирский голос. — Пендрагон одержал очередную победу! Он осадил большой отряд саксов в Поуисе и с Божьей помощью уничтожил его.

Фермеры и паломники встретили эти слова одобрительными криками. Для них это означало, что набеги саксов, теперь, наверное, будут пореже, а в британских землях станет поспокойнее.

— Вижу, вы довольны! — сказал Кей. — В знак вашей благодарности можете одолжить нам любые повозки и лошадей. Потом в Камланне потребуете их обратно, и вам еще заплатят за любые привезенные товары.

А вот эти слова фермерам определенно не понравились. Они молчали.

— Да что я, святой, что ли? — громко сказал Сион. — У меня в телеге полно муки, а запряжена в нее моя лучшая лошадь. И что? Я все это должен отдать? И не подумаю, пока мне не заплатят.

Другие фермеры поддержали его одобрительным гулом. Темноволосый воин пожал плечами.

— Да получите вы свое вознаграждение. Император не обманет.

— Ты, похоже, не расслышал, — обратился к нему Сион. — Я тут говорил, что не собираюсь отдавать свою телегу с мешками без оплаты.

— Да куда ты денешься? — саркастически спросил Кей. — Тебе же сказали: одолжишь, а заплатят тебе потом. А не хочешь, можешь вообще все потерять.

— С чего бы это? — разгневавшись не меньше фермеров, крикнул я. — Сдается мне, ваш господин такое не одобрит!

Темноволосый воин приподнял бровь и повернулся в седле ко мне.

— Нам нужны припасы, — очень спокойно и даже как-то проникновенно сказал он. — Нам нужны повозки и лошади для перевозки припасов, а те, что у нас есть, либо разбиты, либо перевозят раненых. Милорд Артур обещает: за все будет заплачено.

Однако его слова меня не убедили. Происходило что-то неправильное. Воин заметил мое недовольство и нахмурился. Кей, похоже, вообще не обратил внимания на наш диалог. Он просто спросил фермеров:

— Где ваши телеги?

Сион сплюнул и скрестил руки на груди.

— Сначала заплати мне.

Остальные фермеры последовали его примеру.

— Заплатите им хотя бы немного сейчас, — посоветовал я темноволосому воину, — или, по крайней мере, выдайте расписки, чтобы они смогли получить полную оплату, когда доберутся до Верховного Короля.

Кей впился в меня взглядом.

— Ты-то еще кто такой, ей-богу? — презрительно процедил он. — Ты же не фермер, так какое тебе дело?

— Мое имя Гавейн, и я иду в Камланн, чтобы предложить свой меч Пендрагону.

Кей рассмеялся.

— Артуру не нужны свинопасы. Лучше возвращайся туда, откуда пришел, и не лезь в военные дела. — Сказано это было таким тоном, что Агравейн счел бы это вызовом.

Темноволосый попытался остановить своего товарища.

— Кей, не стоит так говорить с человеком.

— Что это я слышу, Бедивер? — спросил Кей. — Ты защищаешь какого-то бродягу, подлого злоумышленника?

Бедивер покачал головой.

— Воин говорит то, что думает. А если он правдив даже тогда, когда ему нет в том выгоды, он может вскоре стать нашим товарищем.

— Этот? Да ты посмотри, как он одет! У него даже коня нет!

— И все-таки лучше нам взять то, что дадут, и обойтись без драки, — стоял на своем Бедивер. — Нам нужно как можно быстрее вернуться в Камланн.

— Бедивер, брат мой! — воскликнул Кей. — Не надо читать мне мораль. Клянусь моим народом, вы, бретонцы, хуже северян, да вы почти такие же, как ирландцы!

Бедивер усмехнулся.

— Опять ты сравниваешь меня с ирландцами? Это в тебе истинный думнонец говорит. Позволь, но я кое-что припоминаю…

— Святой Господь! Ну да, есть исключения. Признаю, возможно, я ошибся насчет этого человека. А тебе лишь бы подмечать мои ошибки! Ну, за что мне такие друзья, Господи?

Воины рассмеялись, и Бедивер снова с улыбкой обратился к Кею.

— Воистину, Кей, — продолжил он, — ты слишком любишь сражаться; а здесь мы славы не добудем.

Кей вздохнул.

— Ладно. — Он снова посмотрел на меня. — Забудем. А теперь, мужики, где ваши телеги?

— А где твоя справедливость? — ответил Сион, но уже не так уверенно.

— Заткнись, фермер! — огрызнулся Кей. — А то я тебе помогу заткнуться!

Моя рука легла на рукоять Каледвэлча. Кей заметил это движение, и мгновенно обнажил свой меч. Глаза его зажглись азартом. Воины молчали.

— Ты что-то собирался сделать со своим мечом, мой друг? — вкрадчиво спросил Кей.

— Кей! — попытался остановить его Бедивер, но, видя, что это бесполезно, махнул рукой.

— Я ничего не собирался с ним делать, — мягко ответил я. — Но я не допущу, чтобы угрожали моим друзьям, а тем более, чтобы грабили их.

Кей спешился и неторопливо подошел ближе. Хотя он и улыбался, но видно было, что он в бешенстве. Я внезапно осознал, что натворил, и удивился, что это на меня нашло. Я что, собрался драться с настоящим воином, да еще из числа людей Артура? Максимум, на что я мог надеяться, — не сильно пострадать. Однако отступать было поздно. Какая-то легкая бесшабашность овладела мной. Я вынул меч из ножен. Кей ухмыльнулся и сделал еще один шаг вперед.

— Кей! Кого это ты опять собрался побеждать? — раздался голос из-за спин собравшихся. Воины оглянулись. К нам подъезжал еще один воин из отряда. В руках он держал какое-то монастырское имущество. Отряд почтительно расступился. Это был высокий молодой мужчина с длинными золотистыми волосами, аккуратной бородой и усами. На нем был плащ с пурпурной каймой, скрепленный золотой фибулой, и во всей его фигуре сквозила сила и власть. Его голубые глаза скользнули по мне и остановились на Кее. — Ты собираешься сразиться с ним? Он же не враг. Стоит ли тебе обнажать меч?

— Он сам первый начал, — пожаловался Кей.

— В тот день, когда кто-то затеет с тобой драку по собственному желанию, реки потекут вспять, — со вздохом промолвил новоприбывший. — Солнцем и ветром клянусь, давайте хоть раз послушаемся Артура, просто возьмем припасы и пойдем.

Кей помедлил, оглянувшись на меня. Я решительно вложил Каледвэлч в ножны. Кей вздохнул и тоже убрал меч.

— Ладно. С этим еще успеется, — проворчал он. — Не стоит оно того. Да еще сразу после битвы… — Он вскочил в седло. Золотоволосый ухмыльнулся и повернул свою лошадь. Напряжение спало. Стало ясно, что квартирьеры возьмут то, что дадут монахи, и уйдут.

— Постойте! — окликнул я их. Воины остановились, повернулись с любопытством. Я улыбнулся, чувствуя странное чувство, наполовину радость, наполовину старую зависть и горечь. Впрочем, горечь быстро растворилась, оставив только радость.

— Тысяча приветствий, Агравейн, — сказал я белокурому воину.

Глава десятая

Мой брат какое-то время сидел в седле неподвижно, глядя на меня знакомым скептическим взглядом. Но потом он спрыгнул с коня и подбежал ко мне. Последние несколько шагов он сделал уже медленнее.

— Как это может быть? — в недоумении произнес он. — Ты же… ты же мертв! — Он сильно покраснел, словно от смущения.

— Вот уж нет, — с улыбкой ответил я.

— Гвальхмаи? — все еще с недоверием проговорил он. — Это действительно ты, Гвальхмаи?

— Ты его знаешь? — удивленно спросил Кей. Агравейн даже не оглянулся.

— Не надеялся встретить тебя так скоро, — сказал я. — Здравствуй, брат.

Он нерешительно улыбнулся, затем просиял, схватил меня за плечи, отстранил, осмотрел с ног до головы и обнял.

— Гвальхмаи! Солнцем и ветром клянусь, я думал, что ты мертв, уже три года как. О, Боже, Боже, вот уж приятная неожиданность!

Я искренне ответил на его объятия. Мне показалось, что в этот миг все темные годы нашего детства растаяли, как дым. Мы оба немало пережили с тех пор, чтобы чувствовать что-нибудь кроме радости при встрече.

— Да что тут происходит? — воскликнул Кей в полном замешательстве. — Что это тебя потянуло говорить по-ирландски?

— Кей! — вскричал Агравейн, отпуская меня и повернувшись к своим товарищам. — Это же мой брат, Гвальхмаи, тот, который умер! Ну, я думал, что он умер! Народом своим клянусь, не понимаю, как он здесь оказался! Но это он!

Воины смотрели на нас изумленно, за исключением Кея. Он-то смотрел на меня смущенно, словно извиняясь. Но фермеры отступили на несколько шагов. Монахи смотрели недоверчиво.

— Выходит, это знаменитый Агравейн ап Лот, — промолвил Сион, разглядывая моего брата во все глаза.

— Чем же он знаменит? — спросил я, вспоминая вести о том, что Артур держит Агравейна в заложниках. Видно, слухи оказались ложными.

— Это где же ты был, когда тебя считали мертвым, что ничего не слышал о своем славном брате? — поинтересовался Бедивер. Я встретился с ним взглядом и вдруг почувствовал к нему огромное расположение.

— Далеко, — ответил я. — Много со мной случилось всякого странного. В двух словах не расскажешь.

— Ну что же, подождем, — кивнул Бедивер, воздержавшись от дальнейших вопросов.

— Ну и дела! — воскликнул один из воинов. — Однако пора заканчивать здесь и возвращаться в Камланн. Артур и остальные рыцари скоро приедут, а есть-то там нечего, кроме свиных шкур и капусты.

Воины принялись грузить припасы, предоставленные монахами, на телеги фермеров. Но предварительно Бедивер описал все, что было на телегах. Мы с Агравейном все еще стояли, глядя друг на друга и пытаясь решить, с чего начать разговор. Затем телеги стали выкатываться за ворота. Сион, запрягавший свою кобылу, неохотно спрыгнул на землю.

— Бери. Ты уж присмотри, чтобы с моей лошадкой там хорошо обходились, ладно? — Обратился он ко мне.

Я кивнул, затем, сообразив, что если бы не решение Сиона, в Камланн мне пришлось бы идти пешком, схватил его за руку.

— Не думай, я не забуду тебя, Сион, сын Риса, если тебе от этого станет легче. И запомни: коли не увидимся в Камланне, ты всегда сможешь отыскать меня, если понадобится моя помощь. Мой меч к твоим услугам.

— Спасибо, — тихо ответил он. — И… да ниспошлет тебе Бог милости у императора.

— Да пребудет с тобой Свет! — Я забрался на его телегу и взял вожжи. — Я на этом поеду, — сообщил я Агравейну. Он кивнул, а я тряхнул поводьями. Маленькая кобылка пошла рысью вниз с холма к дамбе. Воины с другими телегами последовали за мной. Агравейн ехал рядом на своей лошади. Мы покинули Инис Витрин и повернули на восток к главной дороге на Камланн.

— А почему вы не хотите, что фермеры сами ехали со своими телегами? — спросил я Агравейна.

— Медленно очень, — ответил он. — Пока они дотащатся, пока будут торговаться, да еще с ценами разбираться! А так мы предложим им строго определенную цену, и торговаться не придется. Разгрузятся у ворот, и сразу обратно. А что это за приятель у тебя завелся среди них? Где ты его взял?

— Вчера на дороге встретились.

— Только вчера? — Агравейн осадил лошадь. — И что же такого он для тебя сделал, что ты ему позволяешь такие вольности?

— Он подвез меня и заплатил за ночлег в Инис Витрин. Мне-то расплачиваться было нечем.

— И поэтому надо хватать его за руки? — Агравейн нахмурился. — Надо было расплатиться с ним, а не унижаться. И почему, черт возьми, тебе нечем расплачиваться?

— Не стоит поминать нечистого, — улыбнулся я. — Ты ведь стал христианином, Агравейн?

— Вот еще! — фыркнул Агравейн. — Не дай бог! — он рассмеялся, но тут же снова нахмурился. — Нечего тебе водить дружбу с простолюдинами! Знаешь, они мигом на шею сядут.

— Сион — хороший человек. — Я вздохнул. — Мне повезло, что я с ним познакомился.

Агравейн совсем посмурнел, но пожал плечами.

— Ну, ты, конечно, можешь и сам выбирать себе друзей.

— Полагаю, он на это вполне способен, — раздался тихий голос с другой стороны. Бедивер заставил своего коня приноровить шаг к нашей телеге. — Надо бы нам поторопиться. Негоже Артуру ждать праздника на голодный желудок.

Агравейн пришпорил лошадь, а я тряхнул вожжами. Впрочем, кобыле Сиона совсем не нравилось тащить рысью груженую телегу, так что она не обратила внимания на мое нетерпение. Некоторое время мы молчали, а потом к нам присоединился Кей. Он поехал рядом с Бедивером, время от времени бросая на меня заинтересованные взгляды.

— Значит, вы уничтожили отряд Кердика? — спросил я, наконец, придумав, что сказать. — Отлично! Я думал, что его воины слишком быстро передвигаются, чтобы Пендрагон успевал перехватить их прежде, чем они вернутся в Сорвиодунум.

— Тут нам, пожалуй, повезло, — задумчиво ответил Бедивер. — Мы просто возвращались после стычки с восточными саксами, и тут услышали об этом набеге. Ну и перехватили их вовремя.

— Да уж, — с удовлетворением сказал Кей. — Вряд ли Кердик на это рассчитывал. — Я слыхал, есть у него колдун, Элдвульф Фламдвин. Так вот, он подсказывает Кердику, где в данное время находится Артур. Но даже Элдвульф не знает, где будет Артур.

— Честно говоря, и мы не знаем, — вздохнул Агравейн. — Даже когда идем с ним. Он великий король, Гвальхмаи. Мне стыдно, что отец когда-то сражался с ним. Надо было сразу заключать союз, а не болтать с этим северным скотом.

— И то верно, — кивнул Кей. — Только время зря потратили.

— Наверное, твой брат тоже так думает? — осторожно спросил Бедивер, — иначе он не пошел бы на службу к Артуру.

— А ты и в самом деле собирался на службу к Артуру, Гвальхмаи? — Агравейн снова нахмурился. — Артур берет к себе только настоящих воинов, ну и лекарей еще. Впрочем, ты можешь остаться в Камланне, если не собираешься домой.

— На острова мне пока дороги нет, — ответил я. — Но скажи мне, Агравейн, как получилось, что ты сражаешься под знаменем Артура? Да еще и славу заслужил. Я ведь, правда, не слышал о тебе ничего с тех пор, как ты остался у Артура заложником.

— Да обычно получилось, — Агравейн беспечно махнул рукой. — Как-то само собой вышло. Верховный Король был добр ко мне после того, как отец и наши родичи ушли; а я так просто восхищался его талантом военачальника, хотя поначалу ненавидел его как врага.

— Но как же он позволил тебе сражаться вместе с его людьми?

— Конечно, это не сразу случилось. — Агравейн посмотрел на Кея и усмехнулся. — Видишь ли, этот нахал из Думнонии то и дело пробовал на мне свой острый язык. Он у него действительно острый, уж ты поверь. Мне-то что, я плохо говорил на британском, и не всегда понимал его шуточки. Но иногда все же понимал. И вот однажды, после очередной битвы, в Камланне он завел речь о том, что худший народ после саксов — ирландцы. А я встал и врезал ему. Ну, а он — мне. И пошло. Это вроде как молот и наковальня. Только ты же видишь, он покрупнее, так что мне досталось больше.

— А он все наскакивал на меня, — вставил Кей. — Боже милосердный! Я был уверен, что дерусь с психом.

— Когда он сбил меня с ног в пятый раз, мне пришлось ухватиться за стол, чтобы встать. Тут-то он мне и говорит: «Ты — сумасшедший ирландец! Тебя бьют, а ты все лезешь!» А я ему говорю, мол, и отец мой такой же! Тогда он обозвал меня диким варваром, но признал, что у меня сердце воина. И взял свои слова обратно. А потом помог встать. А когда в следующий раз Артур поставил его командиром отряда, он попросил короля, чтобы тот позволил взять меня с собой. Он еще сказал Артуру: «Пусть лучше при мне будет. Это единственный способ уберечь его от неприятностей».

— Не подумай, что Кей не любит неприятностей, — с усмешкой сказал Бедивер. — Он их обожает, и потому был очень доволен, что в отряде завелся еще один такой же.

— Ну вот, так и получилось, что я стал сражаться на стороне Верховного Короля, — заключил Агравейн. — Мне нравится. Отец время от времени слал сообщения, и говорил, что ему приятно слышать о моих подвигах. Но это все про меня. А что же с тобой-то было, Гвальхмаи? Три года о тебе ни слуху, ни духу, ни с островов, ни из Британии, да вообще ниоткуда. Где ты пропадал?

Я задумался. Брату я обязан рассказать всю правду, но вот что он с ней будет делать? Скорее всего, не поверит ни единому слову. Но я бы все равно рассказал. Только вот как говорить о леди Моргаузе при Кее и Бедивере? Агравейн-то поверит, он достаточно хорошо ее знает, но такие разговоры не для чужих ушей.

— Давай-давай, начинай-ка с самого начала, — подбодрил меня Агравейн, когда тишина стала совсем неловкой.

— Тебе хватит времени на историю любой длины, — присоединился Бедивер. — До Камланна еще ехать и ехать.

Я исподволь изучал Бедивера. Как я понял, он-то точно служит Свету. Только совсем не так, как Сион. Он ведь сразу заметил, что я имел дело с Потусторонним миром, но пока в его глазах плавали льдинки сомнения. Да и Кей поглядывал на меня не просто. Только Агравейн ничего не замечал.

— Я обязательно расскажу, Агравейн, — пообещал я, — только лучше бы не сейчас.

— Солнцем и ветром клянусь! — воскликнул Агравейн, а я отметил, что клятва у него осталась прежней. — Ты восстал из мертвых, а теперь хочешь, чтобы я ждал невесть сколько, а пока мы бы просто поболтали?

— Да, так было бы лучше, — кивнул я. — Это дело семейное.

— Вот теперь моя семья! — Агравейн обвел рукой отряд воинов. — Все, что для меня важно, их тоже касается.

— Если ты хочешь присоединиться к нам, — негромко произнес Бедивер, — придется все рассказать всем. Видишь ли, мы — Братство. Тот, кто пришел к нам, оставляет позади все, даже кровную месть.

— Думаешь, Гвальхмаи войдет в Братство? — спросил Агравейн. — Ну, это вряд ли. Знаешь, боевое братство как-то не про него, как и кровная месть, кстати. Он же не воин!

— Возможно, — Бедивер задумался, — а возможно, и нет.

— Агравейн прав, — подтвердил я, — воин из меня так себе. Я надеялся, что пригожусь королю Артуру в каком-нибудь другом виде.

— Верно, Артур очень внимательно отбирает воинов в отряд. Но вполне может сделать исключение, — сказал Кей, — особенно если ты, например, хорошо держишься на коне.

— Он был лучшим всадником на островах, — сообщил Агравейн. — Значит, ты считаешь, он сможет войти в отряд? — спросил он Кея.

— Это уж как решит лорд Артур, — сказал Бедивер.

— Но если твое желание действительно таково, — сказал Кей, — придется тебе все-таки рассказать нам свою историю. Видишь ли, вскоре после того, как к нам присоединился Агравейн, с островов пришла весть, что ты упал со скалы. Несколько недель Агравейн пребывал в трауре. А все, что влияет на его состояние, естественно, и меня касается. Так что давай, рассказывай, что там с тобой стряслось. Время есть.

Я посмотрел на Бедивера, потом на Агравейна, и пожал плечами.

— Ладно. Слушайте, если хотите. Только история странная. Не знаю, поверите ли вы мне. И еще… кое-что в ней понятно только нам с Агравейном, так уж получилось. Я, действительно, не боец, в поединках и кровной мести не участвовал, но здесь речь пойдет о поединке с Тьмой…

В глазах Бедивера полыхнуло подозрение. Агравейн вздрогнул, как испуганная лошадь.

— Стало быть, это как-то связано с матерью, — прошептал он.

— Да, именно так, — подтвердил я. — Мне продолжать, брат?

Он совсем остановил коня, задумался, а потом решительно кивнул.

— Я слышал, ты уехал верхом ночью на Самайн. Поехал к скалам. Сущее безумие! Но до меня дошли и другие разговоры, а ты… — он замолчал, и я понял, что брат вспоминает, как я учился у матери волшебству.

Кей и Бедивер переглянулись, похоже, они подумали об одном и том же.

— Твоя мать — знаменитая ведьма. Это всем известно! — фыркнул Кей. — А тут, значит, старый языческий праздник… И ты исчез? Да не верю я в такие вещи! Думаю, и ты не веришь, Агравейн.

— Ну, не знаю… — протянул Агравейн. На Кея он не смотрел. Я понимал, что он-то как раз верил. Те, кто достаточно знал леди Моргаузу, прекрасно понимали, какими силами она повелевает.

— Так мне продолжать? — спокойно спросил я.

После некоторого размышления, Агравейн решительно тряхнул головой.

— Да. Кей и Бедивер теперь мне братья, они должны услышать.

Что ж, я бы рассказал свою историю им троим. Но я не хотел. Даже кровным родичам не хотел бы. Ладно, попробую…

— Агравейн, — спросил я, — скажи, что ты слышал о моей смерти?

— Ну, я же сказал. Ты поехал ночью на Самайн к скалам, а наутро твою лошадь нашли возле обрыва. Что тут еще скажешь? И уж точно никто не ждал, что спустя почти три года ты вдруг возникнешь в восемнадцати милях от Камланна, в лохмотьях, как слуга, и полезешь в драку с Кеем. Надо тебе сказать, выбрал ты удачно. Кей — лучший боец в Братстве.

Кей усмехнулся и кивнул, соглашаясь с его словами.

— И потом, посмотри! Ты же вырос! Я давно не видел тебя — тебе ведь семнадцать сейчас, а в последний раз… целых три года назад! Давай, рассказывай, как так вышло.

Некоторое время я правил телегой в тишине, пытаясь решить, с чего начать, и молясь, чтобы мой брат понял меня.

— Помнишь то лето, когда мать начала учить меня латыни? — наконец спросил я.

— А как же! Очень разумно с ее стороны! — воскликнул он. — Здесь многие знают латынь, а я, так до сих пор ни слова не понимаю!

— Мы тогда поссорились с тобой из-за этого. Ты меня колдуном обозвал.

— Я? — удивился Агравейн. — Не помню!

— Не удивительно, — кивнул я. — Тебе это было совершенно не интересно. А я тогда был глупым мальчишкой. Я увидел в этом свой шанс и решил им воспользоваться. Я действительно начал изучать колдовство. — Я оторвал взгляд от дороги и внимательно посмотрел на брата. — Уверен, об этом ты тоже слышал.

Он беспокойно поерзал в седле, покраснев, и отвернулся. Но кивнул. Я снова посмотрел на дорогу.

— Итак, я пошел в ученики к нашей матери, и она научила меня многим ужасным вещам.

Руки Агравейна сжали поводья, и его лошадь фыркнула, не понимая, чего хочет от нее хозяин. Он спохватился и направил лошадь ближе в телеге.

— Она очень сильна, Агравейн, — с нажимом сказал я. — Может быть, сильнее всех на земле. Она даже и не человек уже. Сначала она ненавидела своего отца и своего сводного брата Артура, а затем и всю Британию. Думаю, теперь она ненавидит уже всю вселенную и хочет утопить мир во Тьме.

Лошадь Агравейна вскинулась, ощутив страх всадника. Бедивер подался ближе к моей телеге, и поскакал рядом, чтобы при случае успокоить лошадь Агравейна. Агравейн побледнел, лицо его напряглось и заострилось.

— Нет, — помотал он головой. — Она не может этого хотеть.

— Может, — жестко ответил я. Мне очень хотелось, чтобы он меня понял. — Может. И ты знаешь, что может.

Он отвернулся, опустил плечи. Мы долго ехали молча, копыта лошадей стучали по мостовой, телега тряслась и подскакивала. Слева от дороги ветер трепал траву. Кей выглядел озадаченным, по лицу Бедивера нельзя было понять, что он чувствует и о чем думает.

Показалась главная дорога. Агравейн расправил плечи, подобрал поводья и решительно кивнул.

— Да, ты прав, — произнес он сдавленным тоном. — Честно говоря, я бы предпочел не думать о ней, но ты сказал правду, Гавейн. Солнцем клянусь, но почему? — в голосе его слышалась боль. Он не ждал ответа.

— Продолжай, — решился Агравейн после очередной долгой паузы. Мы уже выехали на главную дорогу. Я посмотрел на брата и понял, что он взял себя в руки. Три года назад он либо затеял бы со мной ссору, либо просто погнал лошадь вперед галопом.

— Я уже сказал, что наша мать ненавидела Артура. Она много раз проклинала его, но ее магия, похоже, на него не действует. Тогда, на Самайн, она хотела попробовать новое заклинание, чтобы убить его.

— Господи, ну почему? — воскликнул Агравейн. — Что ей до него? Он что, навредил ей чем-то?

— Она его ненавидит. Думаю, любой черный колдун на западе ищет смерти Артура. Между прочим, и Элдвульф Фламдвин, тоже.

— Да знаю я, что она ненавидит Верховного Короля! Но ты думаешь, она действительно может ему навредить?

— Она бы хотела, но у нее не получается, — сказал я.

Некоторое время он смотрел на меня, словно желая убедиться в правоте моих слов, а потом расслабился.

— Ну и слава Богу, как говорят здесь, в Британии! — Брат стукнул кулаком по луке седла. Лошадь шарахнулась. — Свет ее убьет! Ей не место под солнцем!

— Наверное, это было бы неплохо, — спокойно произнес я. — Только вот кто сможет ее убить? Она хотела, чтобы мы с Медро помогали ей той ночью…

— Да, я слышал, что Медро… ну, в общем, тоже подался к ней в ученики. Только я не верил. Не похоже на него.

— К сожалению, это правда. Я и сам не знал до той ночи. — Мысль о Медро все еще болезненно отдавалась у меня в голове. Сейчас мать, наверное, уже высосала из него всю его невинность и любовь к жизни, заменив их ненавистью, горечью и еще большим честолюбием. И тут я ничего не мог поделать.

Агравейн жалобно посмотрел на меня. Думаю, он честно пытался забыть леди Моргаузу, хотя бы не вспоминать о ней. Но сейчас он услышал меня и принял.

— Помнишь Конналла? — спросил я. — Воина из отряда отца?

— Конечно! — с энтузиазмом кивнул брат. Ему показалось, что я решил поменять тему. — Прекрасно помню. Храбрый, верный боец. Я же был с ним в Британии в ту кампанию. Это он впервые отвел меня в веселый квартал в Дин Эйдин.

— Так вот, Моргауза хотела принести его в жертву, — прервал я его воспоминания. — А я не мог этого допустить. Медро помогал ей. Тогда я убил его быстро, нарушил весь ритуал и сбежал. Она пыталась убить меня.

На Агравейна больно было смотреть. Он совсем поник в седле и выглядел больным.

— Это безумие какое-то! — пробормотал он. — Ну почему люди не могут честно сражаться на мечах вместо того, чтобы плести паучьи сети!

— Люди никогда не сражаются на мечах просто так, — неожиданно сказал Бедивер. — Даже вы с Кеем бьетесь не просто так.

— Что ты имеешь в виду? — растерянно заморгал Агравейн

— Никто не берет в руки меч без причины. Даже если человек утверждает, что просто любит сражаться, это всего лишь повод. Настоящие причины никогда не бывают простыми. И они так же важны, как и меч.

— А-а, философия! — отмахнулся Кей. — Ты слишком много читаешь, Бедивер.

— Я просто сказал, что причины важны, — невозмутимо отозвался Бедивер. — Пожалуйста, продолжай, Гавейн.

— Наша мать послала за мной демона, а я сбежал, куда глаза глядят. Оказалось, что глядели они в Ллин-Гвалх, это у меня было такое любимое место на берегу еще с тех пор, когда мы были детьми. Я там часто бывал. Ты должен помнить, Агравейн. Однажды ты нашел меня там. Так вот. Я отпустил лошадь, а сам спустился с обрыва. Демон почему-то не мог пойти за мной туда. Не знаю, почему. Может быть, потому что там, как нигде больше, я верил в Свет… — Я помолчал. Что толку говорить об этом Агравейну? Он не поймет. Я и сам-то плохо понимал.

— Наша мать не может убить Пендрагона, — продолжал я, — потому что Артур борется против Тьмы. Ему помогают светлые силы. Когда я сам себя загнал в ловушку, я призвал эти силы, потому что очень устал от Тьмы и возненавидел ее. И наш предок, всегда служивший Свету, прислал мне помощь.

— Предок? — в замешательстве переспросил Агравейн. — Какой еще предок? Чем дальше, тем чудесатее.

— Луг Длиннорукий.

Он потряс головой. Я видел, что начинаю терять его веру в мой рассказ.

— Не знаю, что и сказать тебе, Гвальхмаи. Если бы кто-нибудь еще пришел ко мне с такой историей, я бы посмеялся над ним. Но ты…

— Думаю, ты должен ему верить, — мягко произнес Бедивер. — Мне еще не приходилось встречать человека, настолько глубоко тронутого Иным миром.

Агравейн растерянно посмотрел на своего друга.

— С моим братом все в порядке. Да, воин из него никудышний, но это не дает тебе права оскорблять его.

— И не думал, — Бедивер выглядел удивленным. — Я уверен, он вполне способен позаботиться о своей чести. Гвальхмаи, продолжай, пожалуйста.

— Король Луг прислал за мной лодку из Тир Тэрнгера. Так хотел Свет…

— Да о каком свете ты все время толкуешь? — с раздражением спросил Агравейн. — Это что, солнце, что ли?

— Думаю, я понимаю, — медленно проговорил Бедивер. — Ты прав, в каком-то смысле это и солнце тоже. Ведь солнце — это такой источник Света, отражением которого пользуются все остальные. Вот и Свет, о котором говорит твой брат, является источником добра для всего мира. Все другие вещи ты видишь лишь благодаря ему. Да, Кей, я читал об этом в одном философском трактате. Но разве это не так?

— Я… я тоже так думаю, — изумленно произнес я. — Если я тебя правильно понимаю. Только я не читал никаких философских книг. Я знаю лишь то, что Свет послал мне лодку, и я сел в нее, а она доставила меня на Остров Блаженных.

— Господи! Ну и ну! — воскликнул Кей. Похоже, он пребывал в сильном раздражении. — Да куча народу говорила об этом! И кто из них действительно побывал на этих островах? Да никто! Острова Блаженных существуют только в песнях бардов. Агравейн, ты мой брат, но вот этот твой брат — другое дело. Он тут уже наплел столько вранья, а вы готовы принять это за правду? Но меня-то не проведешь. Вы тут езжайте, как хотите, а я поскачу вперед.

— Он не врет, Кей, — кротко сказал Бедивер.

Но Кей только с отвращением взглянул на меня.

— Ну, конечно! Он просто придает поэтическую форму концепциям философов и рассуждает о всяких общих вещах, или как вы там это называете. Знаешь, Бедивер, это прекрасная история для бретонских мистиков, но я думнонец и римлянин, и мне это на дух не нужно. — Он пришпорил лошадь и подъехал к одному из воинов впереди отряда.

— Продолжай, — угрюмо сказал Агравейн. — Я буду слушать. Хотя Кей, конечно, прав.

— Я не лгу, брат, — только и сказал я.

— Да ладно! — Агравейн взмахнул рукой. — Я ведь и не утверждаю, что ты врешь. Просто… — он поискал подходящие слова. — Просто ты же вполне мог заснуть после всего этого ужаса, вот тебе и привиделось…

— Я тоже решил, что это сон, когда проснулся в Британии, к востоку отсюда, — примирительно сказал я. — Но, видишь ли, вот это как-то на сон не похоже. — Я коснулся рукояти Каледвэлча.

Агравейн тоже взглянул повнимательнее на мой меч.

— Ну да, вижу, меч. Я и раньше заметил. Дорогой меч. И что, тебе дали его в Земле Обетованной?

— Меч дал мне светлый король Луг. Когда я проснулся, вернувшись из Тир Тирнгера, я знал, что не спал и не сошел с ума, потому что рядом со мной лежал меч. У него есть имя — Каледвэлч его зовут.

Агравейн уставился на меч. Он явно разозлился. Я ведь знал своего брата, и несколько опасался, что будет, когда его прорвет.

— Ну, меч, да. Замечательный меч, насколько я могу судить. Дай-ка посмотреть получше.

Я обнажил Каледвэлч. Агравейн приподнял брови и присвистнул.

— Действительно, прекрасный меч. Мне бы такой сгодился. Но что в нем сверхъестественного?

Бедивер внимательно осмотрел блестящую сталь и отвернулся. Он-то, похоже, хорошо разглядел его сверхъестественную природу.

Сначала я хотел вызвать свечение клинка, чтобы убедить Агравейна, но потом раздумал. Не стоило уподобляться ярмарочному фокуснику. Кроме того, я не хотел, чтобы меня считали магом, неизвестно, как отнесутся к этому воины Артура.

— Король Луг вручил мне этот меч, — повторил я.

Агравейн недоверчиво фыркнул. Он решительно не собирался верить в эту историю. Возможно, он просто не хотел принимать меня сегодняшнего, меня, своего слабого, беспомощного младшего брата.

— Ну, и что дальше было? — с неохотой спросил он. — Ты проснулся с мечом к востоку отсюда. И сколько же ты пробыл на Островах Блаженных?

— Почти три года. Но мне показалось, что не больше одного дня. Там другое время. Я проснулся в холмах между Думнонией и землями, захваченными Кердиком. Пошел на запад и попал прямо в лапы отряда саксов. Они возвращались в Сорвиодунум.

Вот в это Агравейн поверил легко, тут ему все было понятно.

— Ты что же, не мог отличить сакса от римлянина? — спросил он.

— Я понятия не имел, где оказался. Это мог быть и Константинополь, хотя вряд ли. Я назвался рабом, рассказал, что мой хозяин убит своими кровниками. Они притащили меня в Сорвиодунум и продали Кердику.

— Да с какой стати ему тебя покупать? — возмутился Агравейн. — Он что, догадался, что ты сын короля?

— Ни о чем он не догадался. Но ему подсказал Элдвульф из Берникии. Он-то, как Сион, да как и Бедивер, и многие другие люди как-то сразу видел, что я не совсем человек.

— Смех один, — проворчал Агравейн. — С чего это им видеть? А, Бедивер?

— Твой брат прав, — сказал Бедивер. — Ты его недооцениваешь.

— Да уж я-то знаю его получше, чем ты! — возмутился Агравейн. — Ладно. Ну и что было дальше?

— Элдвульф замыслил сгубить Артура. Он сильный колдун. Вот он и решил, что если убьет меня и воспользуется моим мечом, то справится с Артуром с помощью колдовства. Еще раньше он подарил, нет, скорее, продал Кердику коня сидхе, чтобы доказать свою колдовскую силу. Это келпи, нет на земле коня быстрее его. Кердик все хотел объездить его, но не смог. Ты же знаешь, я разбираюсь в лошадях. Я сразу увидел, что это за конь. Ну, мы с ним поладили. И по-быстрому уехали из Сорвиодунума.

— И где же он сейчас, этот чудесный конь?

— Я отпустил его. Он был из страны сидхе, и не мне удерживать его. Это было позавчера; а вчера я встретился с тем фермером, который тебе не понравился, и приехал в Инис Витрин. Ну а утром мы встретились.

— Замечательная сказка, — пренебрежительно произнес Агравейн. — Забавно слушать. Только некоторые детали у тебя не вяжутся. Как насчет становища, полного вооруженных злобных саксов? Тебе ведь, несомненно, пришлось положить несколько десятков врагов, когда ты бежал оттуда на этом чудесном коне?

— Ты прав. Они хотели остановить меня. Просто действовали недостаточно быстро. Ты же знаешь, я не воин, и не справился бы с ними в открытом бою. Только не было никакого боя. Саксы боялись, они растерялись. Они… видели, что я не совсем человек. И они не ожидали, что я вооружен.

— Ах, да, у тебя же был меч! И что, они его испугались?

— Да, я думаю, это было страшно.

— Гавейн, — сказал Агравейн сдержанно, но видно было, что он сердится. — Воины Кердика не дети, бегущие врассыпную от волшебного меча. А что же король и Элдвульф Бернийский? Ты же говорил, что он сильный колдун, а я добавлю, что его знают по всей Британии. Он тоже испугался волшебного меча?

— Я не склонен преувеличивать мощь своего меча, но в руках хозяина он способен на многое. Вот если бы я обратился против Света, Каледвэлч сжег бы и меня. Для него нет преград. Когда мы бежали, Элдвульф лежал без сознания. Я ранил его мечом.

Агравейн так натянул поводья, что его лошадь встала на дыбы.

— И сколько же саксов ты убил, покидая лагерь? — тихо спросил он.

Я тоже остановил телегу. Кобыла Сиона обрадовалась передышке. Ее бока часто вздымались.

— Троих. — Я знал, что сейчас последует. — Агравейн, пойми, я не пытаюсь доказать свою доблесть, я...

— Ты сказал достаточно, — остановил меня брат.

Только тут я заметил, что весь отряд остановился и собрался вокруг нас. Те, кто уехал вперед, разворачивали телеги, чтобы тоже услышать, что происходит.

— Я еще могу поверить в первую часть твоей истории; вторую можно списать на сновидение, но третья — откровенная выдумка! Ты ранил саксонского короля, убил в одиночку троих воинов Кердика и спокойно ушел из лагеря? Да ты даже копье толком метнуть не можешь!

— Агравейн, разве я сказал, что мне помогло воинское искусство?

— А-а, так это все случилось волшебным образом?

— Нет, волшебство здесь ни при чем.

— Значит, это вообще сплошная ложь! — в голосе Агравейна прорвались яростные нотки. — Ты сочинил всю эту глупость, чтобы придать себе вес, чтобы тебя приняли за воина! Но ты не воин, и никогда им не станешь!

— Я никогда не говорил, что равен в бою другим воинам.

— Ну а я сейчас всем докажу, что это именно так! — уже не сдерживаясь, заорал Агравейн. Видно было, что он закусил удила и теперь его не остановить. — А ну, слезай с телеги! Я отучу тебя рассказывать небылицы!

— Я одолжу тебе свою лошадь, — неожиданно сказал мне Бедивер, — возьмешь мое копье и щит, чтобы сражаться, как воин.

На мгновение наступила удивительная тишина.

— Спасибо, — медленно проговорил я. — Ты не боишься, что я опозорю твое оружие?

— Все в руках Господа, — ответил Бедивер.

— Держу пари, так оно и будет! — весело воскликнул Кей. — Ставлю золотой браслет на то, что Агравейн первым же ударом вышибет из него дух! И правильно! Кто бы еще поверил в эти россказни, кроме бретонца?

— Принимаю твою ставку, — совершенно спокойным голосом сказал Бедивер, — правда, браслет твой грубоват… Видишь ли, Кей, у меня есть причины верить тому, что я услышал

Агравейн нахмурился. Он-то собирался драться со мной так, как привык, кулаками. Но тут же решил, что и конным со мной легко справится.

— Отлично! — заявил он. — Поторопимся, нам надо спешить в Камланн.

Я слез с телеги, накинув поводья на выступающую из борта палку. Бедивер спешился. Он передал мне копье и щит, обвязав острие копья тряпкой, и посоветовал упереть копье в плечо, а затем вручил мне поводья своей лошади. Это был галльский боевой конь пятнистой масти, с длинными и тонкими ногами. Я поблагодарил его, заранее оплакивая в душе свое поражение. «Ну, упаду с лошади, — думал я, — в первый раз, что ли? Не страшно».

Я сел на лошадь Бедивера и сделал небольшой круг, чтобы понять, как конь слушается поводьев и каков его характер. Это оказалась хорошая лошадь, хотя, конечно, не чета Цинкаледу.

Мы съехали с дороги на поле. Теперь, когда болота остались позади, дорога шла через холмы с пастбищами и распаханными полями. Земля на пастбище была ровной и мягкой, падать на такую — одно удовольствие. Воины образовали круг, не очень понимая, что происходит, но весьма заинтересованные. Ставку Кея больше никто не принял.

Агравейн отъехал к дальней границе круга, опустил также замотанный тряпкой конец копья и энергично кивнул.

— Я немножко проучу тебя! — крикнул он. — Тебе на пользу пойдет!

Я кивнул, вздохнул и поднял щит. Ну, пусть порадуется, когда сшибет меня с коня. Невелика цена! Зато потом успокоится. И все же хотелось, чтобы он мне поверил. Было обидно, что он назвал меня лжецом.

Агравейн пустил лошадь рысью вдоль линии круга. Я последовал его примеру, пытаясь вспомнить все, чему учился в мальчишеском Доме. Брат увидел, что я готов, повернул коня и бросил его в галоп.

Внезапно мое восприятие сузилось настолько, что всё, кроме всадника, мчавшегося на меня, исчезло. Время замедлилось, когда я пустил коня Бедивера в галоп навстречу брату. Сердце гулко забилось. Я взмахнул копьем, пробуя его на вес. Агравейн заметил мое движение, и ухмыльнулся. Теперь мир и вовсе сузился до наконечника его копья и правого плеча. Все остальное виделось нечетко, будто сквозь воду. Агравейн был почти рядом. Я заставил коня уклониться на полшага влево, поймал его копье на край щита, и, изо всех сил прижав свое копье к плечу, нанес удар.

Время вернулось к своему обычному течению. Агравейн кувыркнулся с лошади, перекатился и встал на колени. Глаза брата расширились от удивления, когда я резко остановил коня, развернул его на месте и опустил копье, нацелив острие ему в грудь.

Некоторое время он стоял неподвижно, затем медленно поднялся, потирая плечо и недоуменно хмурясь. Я потряс головой, сбрасывая напряжение, посмотрел сначала на брата, потом на его лошадь, которая, не теряя времени, пощипывала густую траву. Пока я не понимал, что произошло.

— Эй, давай еще раз! — крикнул Агравейн. — Прямо сейчас.

— Это случайно, — сказал я. — Еще раз у меня не получится. Я же знаю, что из нас двоих ты лучший, Агравейн. Незачем проверять это.

— Нет, давай проверим, черт тебя побери! — выкрикнул Агравейн. Он подошел к своей лошади, взлетел в седло, яростно дернул удила и отъехал к границе круга.

— Кей, — позвал один из воинов, — ставка все еще в силе?

— Конечно, — кивнул Кей. — Хочешь поучаствовать?

— Почему бы и нет? — ответил воин. — Твой браслет мне не помешает.

Агравейн опустил копье и снова двинулся по кругу. Я ответил тем же, ожидая, когда он развернет коня. Мы понеслись навстречу друг другу. На этот раз я заставил коня Бедивера резко остановиться, когда до Агравейна оставалось всего несколько футов. Его копье целило в мое левое бедро. Снова все вокруг послушно сжалось, и я отчетливо ощутил удивительную ясность сознания. Казалось, времени у меня сколько угодно. Агравейн двигался словно сквозь густой мед. Я легко отбил его копье своим щитом, пропустил его мимо себя и в тот момент, когда мы поравнялись, нанес несильный удар. Он снова вылетел из седла. Его лошадь вбежала в круг воинов, где ее благополучно поймали.

Агравейн поднялся на ноги. Он больше не хмурился. Скорее, он был похож на человека, увидевшего восход солнца на западе. Странное боевое состояние еще не оставило меня. Я молча сидел в седле с копьем наготове, и ждал.

Агравейн сердито отнял поводья у воина, державшего его лошадь, сел в седло и взял копье. Я кивнул и отъехал к дальней границе круга.

На этот раз он не стал выжидать, а сразу кинулся на меня. Я перехватил копье тупым концом вперед, метнул и попал ему в горло. Ничего страшного, но синяк наверняка останется. Случись это в настоящем бою, он был бы мертв. Я обнажил Каледвэлч.

После моего броска он чуть не упал, но удержался в седле. Он ударил копьем, и пробил бы мне ребра справа от щита… если бы ему удалось достать меня. Легким взмахом меча я перерубил древко его копья. Время опять послушно замерло. Я поднял меч еще до того, как лошадь Агравейна успела сделать следующий шаг. Свет опять горел на клинке, а меня переполняла сила, которую едва ли стоило считать моей собственной. Мир выглядел так, словно был выгравирован на блестящей стали. Я позволил силе перетечь в мою руку и ударил Агравейна плашмя. Он послушно свалился в траву, его лошадь медленно проплыла мимо меня. От удара о землю он перевернулся и теперь лежал неподвижно. Над полем царила тишина.

В голове у меня прояснилось, и я вложил меч в ножны. Агравейн по-прежнему не шевелился. Остатки боевого безумия покинули меня, я спешился и подбежал к брату.

— Агравейн! — позвал я. Он не реагировал. Клянусь Светом, неужто я так сильно ударил его? — Агравейн!

Наконец, брат потряс головой и поднялся на колени, придерживая руку в том месте, по которому я нанес удар. Он уставился на меня, словно не узнавая. Бледное лицо покрывали капли пота. Пошатываясь, он встал на ноги.

— Боже милостивый, — хрипло проговорил он, — кем же ты стал, брат?

В кругу воинов не слышалось ни звука.

— Я ведь говорил, что ты недооцениваешь своего брата. — Совершенно спокойный Бедивер выступил вперед. — Полагаю, Гавейн ап Лот, ты займешь свое место рядом с королем Артуром.

— Ты видел? — воскликнул Кей. — Видел его меч? Он же просто пылал!

— Да что там меч, — сказал другой воин. — Ты видел его глаза?!

«Великий Свет! — в отчаянии подумал я. — Теперь они точно будут считать меня колдуном!»

— Гавейн победил Агравейна из Оркада в честном бою! — провозгласил Бедивер. — Кто-нибудь из вас сомневается в этом?

— Я сомневаюсь, — проворчал Кей. — Разве это честный бой? Ни один смертный не может так быстро…

— Это был честный бой, — прервал его Агравейн. Воины сразу перестали смотреть на меня и уставились на него. — Это был настоящий честный бой. Я давно его ждал. Клянусь моим народом, Гавейн не колдун! Если кто-то из вас думает иначе, я готов сражаться с ним. Мой брат — воин. Видит Бог! Солнцем и ветром клянусь, я еще ни с кем не дрался так славно!

— Это случайно получилось, — попытался я остановить его. Поединок здорово сбил меня с толку.

— Молчи! — прикрикнул он. — Ты лучше меня, и теперь мы оба это знаем.

— Одно падение могло быть случайным, — заявил Бедивер. — Три падения подряд случайными не бывают! Ты — отличный воин, Гавейн! Может быть, даже лучше меня.

— Но это же ерунда! — возмутился Кей. — Все знают, кто лучший наездник в Братстве! — Бедивер ответил ему улыбкой. Кей яростно тряс головой.

— Да не бывает такого, говорю вам! Меч не может гореть, как головешка. Не бывает таких историй! А если бывают, что мы должны думать? Конечно, он — маг...

— Я же сказал, больше ни слова об этом! — рявкнул Агравейн. — Кем бы он ни был в прошлом, теперь мой брат — воин!

— Перестань! — вмешался я. — Ты же прекрасно знаешь, Агравейн, не умею я драться! Вспомни, когда я был в мальчишеском Доме, ты же сам говорил, что у меня ничего путного не получается с копьем! — Агравейн потер горло в том месте, куда ударило мое копье, но я продолжал: — Все говорили, что воина из меня не получится. Отец разочаровался во мне, да я и сам разочаровался в себе настолько, что чуть было не предался Тьме от сплошных неудач. Какой я после этого воин?

— Говоришь, что ранил Элдвульфа? — Агравейн хотел указать на меч рукой, на которую пришелся мой удар, поморщился и начал ее растирать.

— Ну, да, ранил…

— И убил трех саксов, когда бежал из становища?

— Ну, да. Но, Агравейн…

— Ни слова больше! — Брат повернулся к остальным. — Он ранил Фламддвина и сражался с нашими врагами. Кто скажет, что мой брат не на нашей стороне?

— Ну, мы же можем полагаться только на его слова… — протянул Кей.

— Ты что же, хочешь сказать, что мой брат — лжец? — Агравейн попытался достать меч, и опять болезненно поморщился.

Кей подумал, глядя на моего брата, и вздохнул. Он мне так и не поверил, но посчитал, что не стоит ссориться из-за этого с другом.

— Да никого я ни в чем не обвиняю, — миролюбиво проговорил он. — Но Артуру об этом обязательно надо рассказать.

— Обязательно! — подтвердил Бедивер. — И я скажу, что верю Гавейну. — Некоторое время они с Кеем смотрели друг на друга, а потом Бедивер искренне улыбнулся. — Знаешь, Кей, по-моему, тебе просто жалко свой золотой браслет.

Некоторое время Кей пытался сообразить, о чем речь, потом вспомнил о ставке и просиял. Сняв с руки браслет, он бросил его воину, который принял ставку. Тот неуверенно улыбнулся, повертел браслет в руках и надел его. Кей схватил Бедивера за руку, потряс ее и, запрыгнув в седло, выехал на дорогу. Остальные потянулись за ним. Бедивер забрал у меня щит и присоединился к отряду.

— Агравейн, — нерешительно позвал я.

— Гвальхмаи… — Он потер руку и снова поморщился. — Клянусь солнцем, у меня теперь будет здоровенный синяк. Эй, Бедивер забыл свое копье, что ли?

Я поднял копье. Отряд собирался на дороге. Кобыла Сиона мирно паслась на поле. Агравейн поймал свою лошадь, неуклюже перехватил поводья одной рукой. Он уже собрался сесть в седло, но остановился, подошел и взял меня за руку.

— Гвальхмаи, я сожалею… — начал он.

— Если кому и надо сожалеть, так это мне. Я вовсе не собирался бить так сильно!

— А-а, ерунда! Хороший удар… Я о другом. — Он перешел на ирландский язык. — Я действительно сожалею, что не поверил тебе сразу. Я дразнил тебя, старался вызвать на драку, притворялся, что помогаю тебе с копьями и дротиками, убеждал себя, что это для твоего же блага… Молчи! Я был не прав. Когда я оказался в заложниках, я многое понял. Знаешь, когда до тебя вдруг доходит, что ты теперь уже не королевский первенец, не лихой воин, и сражаться больше не можешь, на многое начинаешь смотреть иначе. А потом они сказали мне, что ты умер. А потом вся Британия говорила: «Ну и славно. Одним колдуном меньше», тогда я тоже хотел умереть. Я вспомнил, как ты однажды посмотрел на меня после драки, и понял, что я хуже дьявольского пса из Йфферна, потому что хотел унизить брата. Я подумал-подумал, да и пошел на охоту. На небесах такое не прощают. Но мне жаль… очень жаль.

— Брат! — Я обнял его. — Я был глупый мальчишка. Я все принимал слишком близко к сердцу. Но это все в прошлом. Забудь.

Я ощутил, как вздрагивает его грудь, и понял, что он плачет. Более того, я обнаружил, что плачу тоже.

— С этого времени, Гвальхмаи, — пробормотал он, — все будет по-другому, обещаю. — Он отпустил меня и серьезно посмотрел в глаза. — Я теперь буду хвастаться тобой, а не собой. Отныне нас ждут только победы! И никаких поединков! — Я молчал, а он продолжал: — Только победы, Гвальхмаи. Забудь все, что я говорил о твоем воинском мастерстве. Ты станешь великим воином, о тебе будут песни сочинять! — Он взглянул на дорогу и спохватился. — Эй, они притормозили, но мы все равно останемся в хвосте! Помоги-ка мне сесть на лошадь. Рука совсем онемела.

Телега снова тряслась по дороге. Немного отдохнувшая кобылка Сиона бодро бежала вслед остальным. Агравейн отстал. Я понимал причину. Ему хотелось побыть одному, собраться с мыслями после тех слов, которые мы сказали друг другу.

Я не знал, что и думать. Я победил Агравейна; Агравейн каялся передо мной. Он сказал, что я буду великим воином. Когда-то давно это было пределом моих мечтаний. Потом я забыл о мечтах, отдавшись науке Тьмы, и больше не вспоминал о них. И теперь мне хотелось развернуть телегу и уехать подальше от Камланна. Мне было стыдно.

Я смотрел на потертую кожу поводьев, на свои руки… Я клялся этими руками служить Свету. Что говорил Бедивер о Свете? Что-то такое… обо всем в мире мы знаем, лишь благодаря Ему. И я уже не в первый раз убеждался, что Свет может делать все, что хочет, даже среди саксов. Конечно, он не нуждался в моей помощи, и незачем давать мне Каледвэлч и отправлять в Британию. Агравейн спросил меня, почему мать всех ненавидит? Но меня волновал другой вопрос: почему она все еще здесь, в этом мире со своей ненавистью? Я не знал ответа. Если Свет смог защитить Артура от ее заклинаний, если Он мог спасти меня от нее, то, наверное, в Его силах избавить землю от Тьмы. Зачем Ему я? Зачем носиться по всей Британии и воевать с какими-то саксами? Я вдруг понял, что сама мысль о войне для меня ненавистна. Я не хочу никого убивать. Нельзя убивать живое! Я никогда в жизни не слышал о подобной идее, и все же я снова вспомнил тех трех саксов и подумал, что наверняка должен найтись какой-то другой путь. Но ведь иногда нужно убивать! Я бы убил Элдвульфа столько раз, сколько встретил, и Конналла я убил, потому что так было нужно. И кто тут прав? Свет по природе своей прав всегда. Я вспомнил слова Бедивера и подумал, что согласен с ними. Но люди разные. Добро и зло перемешано в мире, и не было никакого простого ответа на мои вопросы, не было каких-то ясных и однозначных решений там, в Дун Фионне. Людям приходится выбирать. Они должны выбирать. Я выбрал Свет. Медро выбрал Тьму. Мне стало горько, ведь я не смог остановить его. Помню, как он стоял в покоях леди Моргаузы и с восхищением смотрел на мать. Что я должен был сделать? Выволочь его из комнаты? Но он назвал меня предателем, я же помню его крик. Если мы снова встретимся, сможет ли он передумать? Конечно, Тьма не могла полностью сковать его волю. Но ведь и Свет не может. Если бы те, кто выбрал Тьму, понимали, что они выбирают, понимали голод и страх, ненависть, поглощающую счастье, понимали, что они теряют! Так что, люди не могут не служить Тьме? Если мне придется сражаться за Артура, это означает сделать выбор. Но ведь я могу и ошибиться! Я не хотел сражаться в этом сложном мире. В потустороннем мире сражаться легче.

Я посмотрел вперед и заметил, что Бедивер то и дело оглядывается. Наши взгляды встретились; он остановил лошадь и подождал, пока моя телега поравняется с ним.

— Тебя что-то гнетет, Гавейн ап Лот? — спросил он.

— Тяжелые мысли, мой господин, — ответил я. — Агравейн говорит, что теперь я могу стать великим воином, и ты тоже сказал об этом. А я размышляю, не повернуть ли мне телегу, не вернуться ли на Оркады, хотя это и полная глупость.

Глаза Бедивера блеснули.

— Что заставило тебя усомниться?

— Полагаю, ты служишь Свету, — сказал я. — Тогда ответь, правильно ли убивать людей и вести войны?

— Вот это вопрос! — он с удивлением уставился на меня. — Я не знаю.

— Но ты же воин. Когда я говорил о Свете, ты же понял меня лучше, чем я сам.

— Сомневаюсь. Просто мне знаком язык философии, потому я лучше понимаю, о чем речь. Но ты задал очень непростой вопрос, Гавейн ап Лот. Я, бывало, и сам задавался этим вопросом. Могу сказать лишь то, что знаю сам, то, что сам испытал.

— Обязательно скажи… ну, если ты расположен говорить сейчас. Я устал от этих мыслей.

— Мне кажется, я тебя понимаю. — В глазах Бедивера блеснули веселые искорки.

«Вот странно, — подумал я. — Почему мне так легко говорить с этим человеком? Почему он сразу принял мою сторону в стычке с Кеем? Может, это потому, что мы с ним служим одному господину?»

Свободной от щита рукой Бедивер отбросил волосы с лица.

— Ладно. Я тебе расскажу, — начал он. — Кей уже упоминал, что я бретонец. У моего отца есть поместья на юго-востоке. Нет, это не значит, что я из знатного клана; в Малой Британии кланы не так важны. Куда важнее, сколько земли у того или иного человека, и какой пост он занимает. Мой отец куриалис — это титул такой, означает «законник при королевском дворе». Официально его звание — кларус, но он называет себя клариссимусом, потому что ему нравится, как это звучит. — Мой собеседник снова лукаво улыбнулся. — Мы жили недалеко от границы Малой Британии, и пока я был молод, не проходило ни одного лета, чтобы франки, саксы, швабы, готы или гунны не вторглись на наши земли, не угнали бы скот или не потребовали золота за покровительство в дальнейшем. Так что я рано научился сражаться, как и все мужчины здесь, в Британии. Но еще я научился читать, хотя и не считал это умение серьезным делом. В Малой Британии, как и в некоторых частях южной Галлии, все еще существуют старые школы для детей знати, там я изучал риторику и грамматику; надо сказать, утомительное занятие. Но у нас даже был учебник, один на всех. Написал его римский философ Гай Марий Викторин. Давая нам наставления, он прибегал к философии, устраивал дискуссии о summum bonum, то есть о том, что является самым ценным в человеческой жизни. Он думал, что это философия. А я думал, что он дурак, потому что франков не интересовала философия, а мне нравилось убивать франков. Подумай только, мне это нравилось! Мне ненавистна сама мысль об убийстве, однако я с удовольствием демонстрировал свое умение. В семнадцать лет я собрал нескольких крестьян из поместья моего отца и с двумя другими молодыми людьми ушел сражаться за Арморику, а точнее, за короля Малой Британии. Через несколько лет франкский король умер, а нового короля заботили теперь уже готы. Войны на какое-то время прекратились. Затем я узнал, что младший сын нашего короля, Бран, заключил союз с Артуром Британским, и я тут же собрался к нему. Я никогда не был в Британии и почти год не убивал ни франков, ни саксов, поэтому я взял свой отряд и поехал с Браном.

Полагаю, ты знаешь об этой войне и о том, как Артур добыл королевский пурпур, поэтому рассказывать не буду. В битве у Сиферна меня ранили. — Бедивер приподнял руку со щитом. — Удар был хорош, но не опасен. Однако рана загнила, а я, не боявшийся саксов, боялся лекарей и не пошел к ним, пока меня не отнесли. Руку спасли, но я едва не умер от лихорадки. Я лежал в монастыре, и теперь у меня было время подумать, скольких людей я обрек на такое же положение. Теперь такая мысль мне уже не нравилась. А значит, слава, которую я добыл в боях, бесполезна. Вот теперь я вспомнил наш учебник философии и пришел к выводу, что слава не относится к неоспоримым ценностям.

Три дня я пролежал между жизнью и смертью. На третий в монастырь приехал Талиесин, главный бард Артура. Не знаю, зачем он приезжал, но помню: когда он проходил мимо рядов раненых, мне показалось, что на его лбу горит звезда, и я подумал, что умер. Я крикнул ему, что еще не готов. Тогда он остановился, подошел ко мне и стал на колени. «А я полагаю, что готов, Бедивер ап Брендан, — сказал он, — но только не к смерти». Он повернулся к лекарю и заявил, что, по его мнению, лихорадка скоро пройдет. «Значит, ты пересмотрел кое-какие ценности в своей жизни», — снова обратился он ко мне. Раньше я не встречал Талиесина, и по-прежнему считал, что говорю с ангелом смерти. «Да, пересмотрел, — твердо ответил я. — Я глубоко раскаиваюсь!» «Вот и хорошо, — спокойно ответил он. — Имей в виду: ты жив, и будешь жить еще много лет. Ты поправишься, но не забывай о своем раскаянии. Хочу предупредить тебя: в жизни все не так просто. Верь и не удивляйся тому, что происходит». С этими словами он ушел, а лекари перенесли меня в другую келью, где было потеплее. Скоро меня перестало лихорадить, и я начал выздоравливать.

— Кто такой Талиесин? — спросил я. — То же самое говорил мне и король Луг при расставании.

Бедивер серьезно посмотрел на меня.

— В самом деле? — переспросил он. — Видишь ли, я не знаю, откуда родом Талиесин и кто были его родители. Думаю, никто не знает. Он великий поэт и великий целитель. О нем слагают легенды, некоторые очень странные, но достоверно почти ничего не известно. Могу твердо утверждать, что он не служит Злу, а слова его, сказанные мне тогда, оказались правдой. Я быстро оправился от лихорадки, но того, что чувствовал на пороге смерти, не забыл. Я спросил монахов, ухаживающих за больными, нет ли у них учебника философа Викторина, но они о нем даже не слышали. Книг в монастыре оказалось всего несколько, и среди них, конечно, Евангелие. У Матфея я прочитал о том, как был предан Иисус. Его хотели повести в узилище, а один из его учеников обнажил меч, желая защитить своего господина. И тогда Иисус сказал: «возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут». Тогда я решил, что больше не хочу убивать, а как только встану на ноги, вернусь в Малую Британию, осмотрюсь и уйду в монастырь, чтобы творить Добро. Я понимал, что отец рассердится, но решения своего не изменил. Так что, как видишь, мне знакомы твои сомнения.

— Но почему же ты тогда оказался здесь, в отряде Артура? Передумал?

Он тепло улыбнулся.

— Я встретил Артура. Я и раньше его видел, но разговаривать нам не приходилось. Он тоже побывал в монастыре. Приезжал навещать раненых. Летним вечером я сидел в саду и пытался читать. Он подошел ко мне, назвал по имени и спросил о моей ране; затем спросил, собираюсь ли я снова сражаться за короля Брана. Я сказал, что больше не хочу жить жизнью воина, хочу уйти в монастырь. Он удивился. Бран хвалил меня, как воина.

Тогда я объяснил ему, что привело меня к подобным мыслям, и знаешь, он понял! Он даже о Викторине слышал — читал о нем в книге некоего Аврелия Августина. «Но я не согласен с вашим Викторином, когда он рассуждает о высшем благе», — сказал Артур. «Думаете, слава и есть высшее благо?» — спросил я. «Нет, — ответил Артур, — но Августин говорит, что Зло — не самостоятельная субстанция, а отсутствие, отрицание Добра. И эта мысль находит отклик в моем сердце, потому что я вижу: исток Зла в слабости, трусости и глупости. Они легко переходят в ненависть и отчаяние, в то время как Добро действует. Поэтому мне кажется, что высшим благом не может быть бездеятельная вещь, висящая, будто картина на стене, в ожидании восхищения. Высшее благо — активное Добро!» Я возражал. «Викторинус говорит, что Добро, то есть Свет, существует во всем, ибо, если бы его не было, не существовало бы ничего. Но люди не догадываются об этом, действуют слепо и творят Зло». Артур и тут не согласился со мной. « Если они ничего не делают, а только сидят и размышляют, — сказал он, — они уже творят Зло, потому что не могут творить Добро». «Но когда-нибудь они поймут, и тогда встанут на сторону Добра», — сказал я. Артур встал и начал прохаживаться по саду. Потом спросил меня: «Хороша ли Справедливость? Она не может не быть деятельной. Хороши ли порядок, покой, гармония? Хороша ли Любовь? Августин говорит, что любовь свойственна людям, а не Богу, но я думаю, будь это так, люди были бы выше Бога, а это немыслимо. Итак, я признаю все то, что перечислил, высшими ценностями, а Любовь — превыше всего остального». Я вспомнил слышанное в церкви, что Бог через Христа возлюбил мир. Артур согласился и добавил: «Бог продолжает любить мир и посейчас. Вот скажи, — обратился он ко мне, — хорошо ли, что саксы отбирают землю и скот у своих соседей, что мужчины, женщины и дети вынуждены из-за этого голодать? Разве это хорошо, что только немногие знатные люди в Британии умеют читать, и лишь у немногих из них есть книги? Разве это хорошо, что люди низведены до уровня животных, не думая ни о чем, кроме еды и резни?» «Зачем спрашивать? — сказал я. — В мире много бед, но причина большинства из них в падении Рима. Что же в такие времена можем сделать мы, кроме как воздерживаться от зла?» «Мы можем восстановить империю», — убежденно ответил он. Я хорошо помню, как он стоял в лунном свете, поскольку день кончился, и над стеной аббатства взошла луна.

«Богом клянусь, — продолжал Артур, — я либо сохраню цивилизацию на этой земле, либо умру, защищая ее, потому что я люблю Добро. И я думаю, что сражаться за Добро и есть высшее благо для мужчин, а вовсе не философия. Что бы на это сказал твой Викторин?» Я поразмыслил и ответил: «У Викторина не было такого императора, за которым пошли бы люди. А если бы был, он сказал бы иначе». И я встал перед ним на колени и сказал: «Государь! У меня есть только руки, чтобы сражаться за вас, но, во имя Бога, возьмите меня к себе на службу, и я сделаю для вас все, что смогу». Он посмотрел на меня с удивлением, поскольку не ожидал, что его слова так глубоко затронут меня. Потом взял меня за руку и принес клятву, которую сеньор приносит своему вассалу. С тех пор я сражаюсь за него и буду сражаться, если Бог даст, всю оставшуюся жизнь. Ибо теперь я считаю, что действовать во имя Добра, возможно, даже ошибаясь иногда, лучше, чем не действовать вообще. И пусть Бог рассудит наши поступки!

Я долго молчал.

— Мои сомнения не сгинули бесследно, но кое-какие ответы я получил, — сказал я, наконец.

— Жить вообще неудобно, — подмигнул он мне. — И все же я думаю, что сражаться за Свет лучше, чем отступать перед Тьмой.

— Я вот о чем думаю… Разница между нами и саксами не так уж велика», — проговорил я. — Они тоже мужчины и очень похожи на нас. Я понимаю, ты — римлянин, но тогда объясни, как империя связана со Светом? Ни один британский король не замучил до смерти какого-нибудь несчастного раба, чтобы дознаться, бросал ли тот камни в статую императора. Ни один из них не убивал за раз по три тысячи, как это сделал Феодосий, верховный король Рима. Мать рассказывала мне об этом, но ведь это правда, не так ли? И я никогда не слышал, чтобы какой-нибудь король Британии или Эрина казнил сотни невинных знатных людей только за то, что их имена начинались с «Теод», как это сделал Валентиниан из-за полученного им оракула. Более того, римляне захватили Британию силой оружия, так ведь и саксы пытаются сейчас сделать то же. В те времена здесь любили римлян ничуть не больше, чем мы теперь любим саксов… — я замолчал. — Чему ты улыбаешься?

— Ты говоришь на латыни, — усмехнулся Бедивер. — Наверное, и читать умеешь. Может, ты даже христианин, и все-таки остаешься варваром. Не прими мои слова за оскорбление. Ты прав, империя принесла много зла и несчастий. Но ни один британский король не создал столько добра и красоты, не подарил миру столько знаний, произведений искусства и прекрасных вещей, сколько сделали римляне. И еще… ни один британский король никогда не основывал больниц или не выделял монастыри, чтобы заботиться о больных, бедных и сиротах; не помогал людям в голодные годы, не восстанавливал селения после войн и пожаров. А христианские императоры делали все это. Так что за сохранение империи стоит бороться. Для меня это несомненно!

— Ладно, пусть я варвар, — со смехом отвечал я. — Вы, южане, — ах, извини, бретонцы — всегда так отзывались о нас, ирландцах. И все же я не понимаю, какое отношение империя имеет к Свету? Правда, если не говорить о той империи, которую хочет создать Артур. Вот, мне вручили меч. С одной стороны, это — оружие Света, но с другой стороны — это оружие войны. Я не боюсь погибнуть, если возьмусь защищать Свет, даже без обещанного вашим Христом Царствия Небесного. Просто… понимаешь, для меня все это оказалось совершенно неожиданным. Я же никогда не думал, что смогу стать воином. Что передо мной будет такой выбор…

— Может быть, когда встретишься с Артуром, лучше поймешь. Смотри, вот и Камланн. Мы почти дома. Камланн очень древен. На самом деле он старше королевства Британия. При римлянах он опустел, но после того, как Лондиниум захватили саксы, Амброзий Аврелиан заселил его, а Артур укрепил стены. Пока, правда, они готовы лишь наполовину.

Мы действительно приближались к городу. Подъехал Агравейн и поехал с нами рядом. Кей время от времени посматривал на меня так, словно ждал, не отрастут ли у меня крылья, и не перелечу ли я через стену. Итак, я прибыл в Камланн на телеге, запряженной уставшей кобылой, в сопровождении воинов, смотревших на меня, как на равного. Теперь все мои надежды и упования были связаны с Верховным Королем.

Ворота распахнули заранее. Воины приветствовали стражу и кричали, что поездка оказалась удачной. Верховного Короля с войсками ждали вот-вот, и Бедивер хотел выгрузить припасы, добытые в Инис Витрин, до возвращения Пендрагона.

— Не стоит утруждать короля ожиданием, — сказал Бедивер главному управителю, встречавшему нас. — Все же мы празднуем победу!

— Конечно, конечно, — рассеянно сказал управитель, с нетерпением поглядывая на телеги. — А вы привезли знаменитый хмельной мед из Инис Витрин? Монахи в Думнонии делают замечательный мед!

— Да уж, наверное, не забыли, — со смехом отвечал Кей.

— Отлично! А то у нас остался только прошлогодний эль. Не хотелось бы подавать его императору после победы.

Повозки и лошадей завели в конюшню. Я позаботился о кобыле Сиона и дал ей немного овса. Я уже заканчивал, когда подошли Бедивер, Кей и с ними Агравейн.

— Император на подходе, — бодро сказал он мне, — если хочешь, можем встретить его у ворот.

Артурово Братство еще только приближалось. Я увидел длинную колонну: всадники, погонщики скота; несколько телег, запасные лошади. Они двигались по дороге, и полуденное солнце вспыхивало на остриях копий. Впереди ехал всадник со знаменем, а за ним на белом коне — Артур.

В голове роились мысли. Я думал обо всем, что случилось со мной до сего момента, о матери, об отце, Агравейне, Луге, саксах. У этих ворот встретились земное воинство и воинство духа. У меня перехватило горло. И я, и все остальные смотрели на короля.

Авангард отряда опередил медленно идущую колонну. Там погонщики гнали скот и не могли двигаться быстрее. Лошадиные гривы, хвосты и плащи воинов развевались на ветру, несмотря на грязь на дороге, кольчуги и драгоценности сверкали. Плечи Пендрагона поверх кольчуги покрывал пурпурный, расшитый золотом плащ римских императоров. Он замечательно выглядел верхом, с копьем в руке. Когда он проезжал через ворота, жители крепости приветствовали его громкими криками: «Артур! Артур!»

Король рассмеялся и остановил лошадь, а его подданные теснились вокруг, ловя его руки в знак приветствия. Я стоял на недостроенной стене, глядя на него и удивляясь, что мысли у меня в голове так и не пришли ни к чему даже в такой торжественный момент. Вместе с тем, в глубине души я уже знал, что выбор сделан, причем сделан еще тогда, когда я бежал из Дун Фионна. Каким-то неведомым мне образом я все время знал, что стану воином и буду сражаться за короля Артура.

Глава одиннадцатая

Артур медленно ехал к холму в окружении жителей Камланна. Он улыбался, смеялся над шутками своих подданных и отмахивался от поздравлений с победами. Королю было около тридцати лет. Он должен был привыкнуть к своим триумфальным возвращениям, но и банальными для него они не стали.

Достигнув пиршественного зала на вершине холма, он легко соскочил с коня, перехватив узду раньше, чем это успел сделать кто-нибудь из подданных. Он огляделся, заметил управляющего и подозвал его. Они коротко переговорили, при этом король несколько раз указал на хвост колонны, все еще втягивающийся в ворота. Видимо, он заботился о скоте, отбитом у саксов. Управляющий кивнул и побежал отдавать распоряжения. Артур поднял глаза и в этот миг напомнил мне кого-то знакомого, но я так и не смог вспомнить, кого именно.

— Бедивер! — позвал король.

Бедивер вышел из толпы, словно только и ждал, когда его позовут.

— Здесь, милорд.

Артур улыбнулся ему совсем по-особому и протянул обе руки. Бедивер подался к нему, и король приобнял его.

— Вы добыли мед в Инис Витрин?

— Да, государь. Еды теперь хватит на несколько дней.

— Вот спасибо! Дорого обошлось?

— Гвейр сейчас как раз подсчитывает. Но в любом случае победу есть чем отпраздновать.

— Прекрасно! А эль здесь есть?

— Прошлогодние остатки. Кислые.

— Ну уж какие есть. Скажи Горонви, чтобы обнес элем всех в Братстве. Гриффидд с ранеными… надо посмотреть, чем им можно помочь. — Артур вошел в пиршественный зал, все еще раздавая распоряжения. Я скромно следовал за большой свитой, и наконец, остановился возле большого стола, не зная, как себя вести. Все были заняты делом. Королю сейчас явно не до меня, лучше подождать. Чтобы не стоять на проходе, следовало отыскать какой-нибудь тихий уголок.

Артур сел в кресло за столом, стоявшим на возвышении, принял рог с элем и сделал первый глоток.

— С возвращением! — воскликнул Бедивер.

— И тебя тоже, — кивнул Пендрагон. — Когда вы вернулись?

— Около часа назад.

— Садись, ради Бога, и выпей пива. Горонви… — тихо окликнул он слугу. Тот кивнул. — Ну и как поживает аббат Теодор?

— Как всегда, мошенничает. Но мед мы нашли.

— Так. А в чем тогда дело? Я же вижу, что-то тебя гнетет. В чем причина? Неужто в Инис Витрин дела настолько плохи?

Бедивер покачал головой. Горонви вернулся с элем, подал Бедиверу рог и что-то прошептал Артуру на ухо. Артур выслушал и кивнул. — Хорошо. Но постарайся обнести всех. Скажи, что это только начало, зато вечером будет мед! — Он обернулся к Бедиверу. — Никогда не приходилось слышать о короле, которому не хватает эля! — Он хохотнул, но тут же снова стал серьезным. — Так и что монахи? Кидались камнями и орали: «Смерть тирану! Он наш мед крадет! Чума забери этого дракона с его Братством! Чем нам теперь напиться в воскресенье?»

— Нет, обошлось без проблем, — Бедивер улыбнулся. — Конечно, наш визит восторга у них не вызвал, но в конечном счете они уступили. Дело в другом.

Артур оглядел зал.

— Что-то сегодня ваша компания выглядит мрачновато, словно утром после пира. Я сразу заметил. — Король наклонился вперед и понизил голос. — Особенно, когда увидел Кея и Агравейна. Что не так?

Бедивер в ответ покачал головой.

— Не беспокойся, никакого кровопролития. А куда подевались Кей с Агравейном?

— Я отправил их помогать со скотом. Так это все-таки их касается? Ладно, подождем. Я думал, к моему возвращению стены удастся поднять повыше. А как на твой взгляд?

В зале собиралось все больше рыцарей из Братства Артура. Войдя, они первым делом брались за рога с элем. Со всех сторон сыпались шутки по поводу его качества. Вскоре вошли Кей с Агравейном и остановились, оглядываясь. Я понял, что они ищут меня.

Артур помахал им рукой. Когда они подошли, король сказал:

— Бедивер говорит, что мне надлежит разрешить какой-то ваш спор?

Меня они пока не заметили. Кей подошел к столу. Он хмурился. Я встал, не зная, то ли подойти к ним сейчас, то ли подождать. Воины в Зале перестали разговаривать и прислушались.

— Милорд, — сказал Кей, — мы хотели бы, чтобы вы приняли решение относительно брата Агравейна.

Артур удивленно откинулся на спинку кресла и поставил рог с элем в кольцо перед собой.

— О каком брате речь? — спросил король неожиданно напряженным голосом.

Агравейн немного смутился.

— Мой брат Гавейн, государь, которого все считали мертвым. Мы встретили его в Инис Витрин, и он приехал с нами в Камланн. Он хочет присоединиться к нам. Милорд, он — прекрасный воин! По дороге из Инис Витрин мы устроили поединок, и он трижды выбил меня из седла.

— Милорд, — вступил Кей, — я считаю, что здесь не обошлось без колдовства.

— Он не маг! — воскликнул Агравейн. — Народом моим клянусь, он воин, причем, из лучших. Спросите Бедивера.

Артур посмотрел на темноволосого рыцаря и тот кивнул.

— Прекрасный воин и, думаю, хороший человек. Могу поклясться, что он не маг.

— Я слышал о Гавейне, сыне Лота, — нахмурился Артур. — И слышал недоброе.

Я закрыл глаза, сжимая рукоять Каледвэлча. Луг предупреждал, что Артур подозрителен. — Так ты ручаешься за него, Бедивер? — спросил король.

— Да, мой лорд. — Голос Бедивера даже не дрогнул.

— Хорошо. — Артур посмотрел на Кея. — Я подумаю. Но где же твой брат, Агравейн?

Агравейн собрался ответить, но в это время я вышел из темного закутка и предстал перед Артуром.

— Я здесь, государь.

Серые глаза короля слегка расширились. Он пристально посмотрел на меня. Артур не шевельнулся, лицо его было лишено всякого выражения, но мне показалось, что в зале потемнело. Да, он говорил без выражения, но теперь я понял, что это была холодность, с которой он принял рассказ своих рыцарей. А вот теперь он, кажется, ощутил ужас.

Вот горе-то! Конечно, я не ждал, что мне обрадуются при дворе, но тут, видимо, сработала моя репутация. Я действительно был похож на свою мать, возможно, они даже встречались раньше.

Похоже, Тьма проникла в меня до самых костей, и я никогда не смогу освободиться от нее. Она портила все, чего я касался, и мне уже никуда не убежать от ошибок моей юности.

Я опустился на одно колено перед Артуром. «Есть еще надежда, — попытался я себя успокоить. — Меня же привели сюда, а значит, этому суждено было случиться».

— Итак, — холодно произнес Артур, — ты — Гавейн ап Лот?

— Да, господин.

— Я не слышал, чтобы ты… вернулся с Оркад. Твоему брату стоило бы сообщить об этом.

— Я не был на Оркадах, лорд Артур. И я в Британии всего три недели.

— Нам рассказывали, будто ты упал в море на Самайн, года два назад. А теперь ты внезапно появляешься в Инис Витрин, а рыцарь Кей утверждает, что ты связан с колдовством. Агравейн же говорит, что ты намеревался присоединиться к нашему Братству. Так что из этого правда?

Я долго молчал, пытаясь придумать ответ, который сразу рассеял бы все подозрения Артура. Но потом решил, что единственно возможный ответ — правда. И я рассказал свою историю, сначала запинаясь, с болью понимая, насколько неправдоподобно она звучит для рыцарей. Кое-что я опустил. Ну не мог я заставить себя рассказывать, как глубоко погрузилась моя мать в пучину Тьмы. По мере того, как я говорил, мысли о слушателях оставляли меня, вместо этого я сосредоточился на том, чтобы мои слова точно передавали смысл. Никто ни разу меня не перебил. Наконец, я замолчал. Артур встряхнулся.

— Да уж, — задумчиво произнес король. — Такого не услышишь и от самого лучшего барда. Ты удивил нас, Гавейн ап Лот.

— Понимаю. Я мог бы рассказать историю, в которую легче поверить, только это была бы неправда.

При этих моих словах Бедивер улыбнулся, но лицо Артура оставалось неподвижным.

— Может, и так, — король покачал головой. — А может, и нет. Чем нелепее история, тем больше доверия рассказчику. Уловка известная. Ваш отец тоже очень хитрый человек, а ваша мать… — на мгновение тень упала на лицо короля, и я понял, что они точно знакомы. Впрочем, чему же тут удивляться, они же — родичи. — Тонкую ложь иногда очень сложно распознать.

— Господин мой король, — попытался я оправдаться, — перед тобой я, а не мой отец, и не моя мать. Я рассказал тебе правду. Я и в самом деле когда-то изучал магию, но это было давно. Теперь я не имею к ней никакого отношения.

— Так почему же Кей считает тебя колдуном? Он редко верит в сказки.

— Это из-за меча, — сказал Кей. — Во время поединка с Агравейном он обнажил меч, и клинок пылал ярче факела. Клянусь Святым Петром! Спросите любого, кто был там, даже Бедивера; они все это видели.

— Верно, клинок светился, — подтвердил Бедивер. — Но Гавейн рассказывал, где и как получил меч…

— У мечей нет обыкновения светится, — убежденно заявил Кей. — Я бы сказал, что этого не бывает никогда, если бы не видел собственными глазами. Значит, либо его хозяин — колдун, либо он использовал какое-то заклинание против своего брата.

— Да не было там никаких заклинаний! — взорвался Агравейн. — Он и без всякого меча дважды вышиб меня из седла. А до этого он бился с саксами!

— Ну, это он так говорит… — король напряженно размышлял. — Скажи мне, Гавейн, как выглядел Кердик? Ты же его видел.

Я тщательно описал предводителя саксов. Артур кивнул и задал еще несколько вопросов о саксах, о Сорвиодунуме, и о том, сколько там людей. Я понимал его интерес и потому постарался все описать, как можно точнее. Кэй и Агравейн переминались рядом.

— Да зачем нам это слушать? — не выдержал, наконец, Агравейн. — Мы и так все это знаем.

— Да, нам известно, — Артур улыбнулся моему брату. — А вот то, что это известно и твоему брату, говорит о том, что, по крайней мере, часть его рассказа правдива. — Он перевел взгляд на меня. — Да, ты недавно побывал среди саксов… — Король словно смотрел мимо меня, куда-то вдаль, и что-то там, без сомнения, видел. — Ты убивал саксов, — промолвил он уже без улыбки. — Бывает, и саксы убивают друг друга. Так что и это ничего не доказывает. А скажи-ка мне, твоя мать, королева Моргауза, красива?

— Да! — воскликнул я, хотя тут же понял, что меня застали врасплох.

— А почему? — неожиданно спросил король.

Я в замешательстве огляделся.

— Почему? Господин, ну почему мы считаем что-то красивым? Она так же совершенна и ужасна, как сама Смерть, и так говорят все, кто ее встречал.

Наши взгляды на долгое мгновение пересеклись, и я понял, что мы оба знаем о Тьме больше остальных.

— Твоя история тесно связана с Потусторонним миром, — сказал, наконец, Артур. — Бедивер хорошо говорит о тебе, ты по крови мой племянник, но твоя мать… Не думаю, что смогу доверять тебе.

У меня внутри все оборвалось. Я встал с колена, пытаясь проглотить комок в горле.

— Можешь пойти на службу к любому другому королю Британии, можешь возвращаться на острова. Я не могу предоставить тебе место в Братстве. — Король отвернулся и взялся за рог с элем.

Я глупо стоял возле его стола, все еще глядя на Пендрагона.

— Милорд! — воскликнул Агравейн. — Гвальхмаи поклянется, что он не колдун. Он себя покажет! Ну, хотя бы подождите, пока не вернутся лазутчики от саксов. Они могут подтвердить его слова…

— Милорд, я тоже прошу дать ему возможность проявить себя, сражаясь за вас, — негромко сказал Бедивер. — Мы говорили с ним в дороге. Я уверен, что колдовство здесь ни при чем.

— Вы сомневаетесь в моем решении? — холодно спросил Артур, глядя на них.

— Ни в коем случае, милорд, — Бедивер слегка поклонился. Агравейн хотел что-то сказать, но промолчал.

Я поклонился Верховному Королю, повернулся и вышел из Зала. Все было кончено.

— Подожди! — закричал мне вслед Агравейн и поспешил за мной.

Уже за дверями он схватил меня за руку.

— Не знаю, в чем тут дело, но это не похоже на Пендрагона. Он передумает.

— Он уже все решил, — ответил я.

— Нет же! Ты его не знаешь… О, дьявол! Я не понимаю.

«Здесь не любят тех, на ком Тьма оттиснула свою печать, — думал я. — Как я могу служить королю, подобному Артуру, если обладаю темным знанием? Да и Свет едва ли этого захочет. Но ведь я был так уверен… И куда все подевалось? Чего я не сделал из того, что должен был сделать?»

— Послушай, — сказал Агравейн, теребя меня за рукав, — Кей, Бедивер и я живем в одном доме. Пойдем к нам. Отдохнешь, а Бедивер поговорит с Артуром...

— Он же сказал, что не сомневается в решениях короля.

— Конечно, не сомневается. И он, и король думают прежде всего о благе Братства. Но иногда он не соглашается с Артуром, спорит с ним, и бывает, что Артур меняет свое мнение. Верховный Король высоко ценит Бедивера, он назначил его командиром конницы — magister equitum, как он говорит. Я же упоминал, что здесь много говорят по-латыни. Пойдем. По-моему, тебе надо побыть одному, посидеть спокойно…

Брат увел меня в дом и оставил там, бормоча что-то насчет того, что должен позаботиться о своей лошади. Я с удовольствием остался один. Хорошо, что у Агравейна такое положение в отряде, что ему нет необходимости спать в переполненном пиршественном зале. Я сел на его ложе и уставился на покрытый камышом пол, сжимая рукоять Каледвэлча.

Ну и зачем все это было? Зачем мне волшебный меч, для чего нужны были все эти скитания и испытания, если мне так и не придется сражаться за Артура? «Ты должен поступить на службу к Артуру» — сказал король Луг. Ну вот, я добрался до Камланна, только на службу меня не приняли. И что теперь делать?

Никто не собирался мне отвечать. Я достал меч из ножен и посмотрел на него. Клинок оставался тусклым, как и положено обычному мечу. Я чувствовал, как меня захлестывают волны отчаяния. Я в ловушке. Я сам загнал себя туда, когда выбрал в юности проклятую дорогу, предложенную матерью. Но я же не пошел за ней! Я оставил ни с чем ее демона, я отыскал дорогу к Свету… Да, я победил. Кого? Себя. Но Тьма-то осталась непобежденной.

Я разозлился. Убрав меч в ножны, я встал и принялся ходить по комнате. Почему Артур отказал мне столь быстро и решительно? Что-то здесь было не так. Да, он прав. Я все еще слишком связан с Потусторонним миром, я все еще связан с матерью. Артур задал очень точный вопрос о красоте Моргаузы. Признав красоту матери, я тем самым признал притягательность Тьмы. Я снова сел и стал молиться, и снова ответом мне была тишина.

Наступил вечер. Зашел Агравейн и спросил, не хочу ли я поесть. Я отказался. Он ушел на пир.

Я не видел, что тут можно поделать. Артур отверг меня. И что же? Я не могу просто сидеть здесь и жалеть себя. Я должен действовать. И Бедивер так говорил. Как я могу пойти служить другому лорду теперь, после встречи с Верховным Королем?

Странно, но после отказа мне хотелось большего, чем просто служить Верховному Королю. Я хотел стать частью Братства, этого великолепного собрания благородства Острова Могущественного, которому не хватает прошлогоднего эля. А они считают это прекрасной шуткой! Братство не похоже на другие отряды, а Пендрагон не похож на других королей. Я сидел и размышлял над этим, доводя себя почти до отчаяния.

Вернулся Агравейн, прилично пьяный и потому вдвойне опасный. Ему выпал трудный день. Через некоторое время пришли еще двое — Руаун и Герейнт — они тоже жили здесь.

— Я говорил с Артуром, — тихо сказал мне Бедивер. — Он сомневается, что может принять тебя в Братство, особенно в такое непростое время. Он не доверяет твоей матери, королеве Моргаузе, особенно после того, как ты рассказал ему о ее планах. Ведь это, сам посуди, настоящий заговор. Больше пока ничего. Мне его решение непонятно. Обычно он готов предоставить шанс любому, кто хотел бы проявить себя.

— Король редко ошибается, — сказал Руаун, худощавый мужчина с длинным лицом. — Видать, Гавейн и впрямь колдун.

— Молчи, — резко остановил его Агравейн. — Я же сказал, что это не так. Иначе он не полез бы в драку. — Судя по всему, для Руауна аргумент оказался весомым, потому что он не стал спорить.

Наконец вернулся и Кей. Вот он был совсем пьян, но держался отменно.

— Ха! — воскликнул он, увидев меня. — Ты все еще здесь? — Похоже, он был очень доволен, что его мнение возобладало. — А я думал, ты уже сбежал, как побитая собака. Или надо говорить — побитый ястреб? — Он зашелся смехом. — Или побитые ястребы не убегают? Да они даже не летают… Просто сидят, нахохлившись… Ну, прямо как ты!

— Уймись, — попытался остановить его Бедивер. — С чего это ты решил поиздеваться над человеком, которому и без того не сладко?

— Вот! — Кей назидательно воздел палец. — Колдовство до добра не доводит! Наш господин правильно рассудил!

Бедивер покачал головой. Он подошел ко мне и положил руку на плечо:

— Мне очень жаль, Гавейн. Постарайся понять. Это трудное и весьма необычное решение для Артура. А на Кея не обращай внимания. Он пьян..

— Ну, уж не настолько я пьян, — пробормотал Кей. Язык плохо его слушался. — Ну, Майский Ястреб, и где твои заклинания?

Я поймал себя на мысли, что не прочь сразиться с кем-нибудь, чтобы хоть как-то сбросить напряжение. Конечно, не стоило затевать драку в первый же день пребывания в Камланне, и все-таки…

— Отвяжись от него! — прорычал Агравейн.

— Это еще почему?

— Потому что иначе я брошу тебе вызов, — стремясь опередить меня, быстро ответил Агравейн. Похоже, ему тоже пришла мысль сбросить напряжение… А ведь Кей не настолько пьян, чтобы отказаться от поединка!

Но Кей растерянно поморгал, пожал плечами и замолчал. Однако через пару минут он заметил Каледвэлч, прислоненный к стене. Он подошел и поднял меч за ременную петлю на ножнах, покачал его перед собой, насвистывая сквозь зубы.

— Остановись! — крикнул я, разом сбросив с себя задумчивость и меланхолию.

— Да? — пьяно спросил Кей. — Ты так не хочешь, чтобы я трогал твой волшебный меч?

— Оставь меч в покое, — резко ответил я. — Он не для тебя.

— А-а, ты все еще хочешь, чтобы я поверил в твои байки?

— Я рассказал правду. Даже если Артур ей не поверил.

— Да ты просто лжец, — сказал Кей, внимательно наблюдая за мной из-под полуопущенных век.

Агравейн вскочил, сжав кулаки.

Я не собирался позволять своему брату сражаться за меня, как бы он этого ни хотел.

— Остановись! — приказал я и тоже встал. — Кей, прошу тебя, оставь меч в покое, иначе добра не жди!

Он облегченно рассмеялся.

— Ну, наконец-то! — воскликнул он. — Итак, ты готов драться? Слава Богу! Требуешь свой волшебный меч? Я тебе сейчас покажу, что это за волшебство!

Я сразу понял, что он задумал.

— Не смей! — крикнул я, но он уже потянул рукоять из ножен.

Дремлющий в мече огонь полыхнул, как летняя молния или падающая звезда. Кей вскрикнул и выронил меч, отлетев к стене. Я стоял в другом конце комнаты, но все же успел поймать оружие, выпавшее из рук Кея. Не сомневаясь больше ни секунды, я обнажил клинок. Огонь пылал, чистый, ясный, совсем не жаркий.

— С тобой все в порядке? — участливо спросил я Кея. — Ты не ушибся?

Он сидел, привалившись к стене, молча открывая и закрывая рот, теперь уже совершенно трезвый.

— Я спросил, с тобой все в порядке? — повторил я вопрос.

Он с удивлением разглядывал свою руку. На ладони краснел ожог, но других повреждений заметно не было. Кей ошалело помотал головой.

— Господи! — шептал он.

— Клянусь всеми святыми, — ошарашено пробормотал Руаун.

Я осмотрел меч и вложил его в ножны.

— Вот и хорошо, — сказал я, обращаясь к собравшимся. — Этот меч — могучее оружие. Если бы ты обнажил его совсем, он мог бы и убить тебя. Оставим его в покое.

— Да, да, конечно, — бормотал Кей. — Боже! Я спать хочу!

Мы устроились на ночлег. Больше никто ничего не сказал. По настоянию Агравейна, я улегся на его кровати, а он расположился на полу.

Каледвэлч я положил рядом с собой. От него исходило явственное ощущение силы. Вполне реальной силы, вполне достаточной, чтобы не только обжечь руку Кея, но и убить при необходимости. Свет в очередной раз явил свою силу. Так как я могу сомневаться в Нем? Свет привел меня сюда, и я пришел, ведомый большими надеждами. Теперь, когда они рухнули, душа моя страдала, но отчаяние покинуло меня.

Я закрыл глаза и провел пальцами по рукояти меча, чувствуя прохладную гладкость переплетенного металла на рукоятке и твердость камня в навершии. Простая сталь и простой камень, но они могли озаряться неземным светом, могли опалить руку, осмелившуюся прикоснуться к ним. Холодное пламя клинка выжгло все мои сомнения в правильности принятых решений. И все же, почему такое случилось именно со мной? Свету не нужны люди, Свету не нужны мечи. Не имеет значения, что я сделал так или не так. Главное — я избавлен от Тьмы, и этого для меня должно быть более чем достаточно.

Я повернулся на кровати и посмотрел на соломенную крышу, потом положил меч на пол так, чтобы в любой момент достать его. «Нет, все не так плохо, — сказал я себе. — Переживешь. Надо действовать, искать другие пути. Ничего не кончилось.

И все же, почему меч? Почему не арфа, брошь или кольцо, как бывает в сказках? Если я не собираюсь стать воином, зачем мне оружие войны? А если я не буду служить Артуру, зачем мне быть воином? Ни один другой король не собирается сражаться с Тьмой ...

Тьма. Я, наконец, произнес про себя это слово. Я вспомнил леди Моргаузу так ясно, как если бы она стояла в комнате, и то, чему она научила меня, все еще было во мне. Больше того, оно действовало, как дрожжи. Глаза леди Моргаузы встретились с моими закрытыми глазами. Она улыбалась. Я сердито отвернулся к стене и, наконец, заснул.

Этой ночь мне привиделся сон, да такой, какого мне не приходилось видеть ни разу в жизни. Мне снилось, будто я встал с кровати и вышел на порог, чтобы посмотреть на Камланн. Я сумел разом увидеть его весь, со стенами, залитыми золотым светом, великолепным и сильным. У ворот Артур на белом коне держал в руке факел — именно его свет наполнял крепость. Незнакомый темноволосый человек держал коня под уздцы, и во лбу у него сияла звезда, а глаза были полны бесконечной мудрости. Артур поднял факел над головой, и его свет осветил весь запад Британии. Я видел весь остров, от Оркад на севере до южных утесов, леса, поля, горы, реки и гордые города, лежащий на теле страны, как на детском рисунке. Вокруг пенилось море. Восток и север покрывала глубокая мгла. На севере я видел Элдвульфа. Он стоял под черным знаменем, развевавшимся над его обезображенным шрамом лицом. На юге мне привиделся Кердик. Он воздевал руку, готовый дать сигнал к атаке. Однако на лице его можно было различить некоторое замешательство. Перед ним не было войск, готовых внимать его приказам! В этот миг в небо взвился огромный белый дракон, символ королевской власти. Его несли крылья, подобные облакам. На западе знамя Артура Пендрагона рванулось ввысь и исторгло из себя алого дракона, ринувшегося в бой против белого. Однако я не стал смотреть на их схватку, потому что в этот миг тень пала на Артура, и он растворился в ней, словно его и не было. Я поднял глаза и увидел Ее, правящую на севере и востоке, Королеву Воздуха и Тьмы, Владычицу Теней. Она была прекрасна во плоти, но во сне плоть казалась не более чем тусклой вуалью. Царица Тьмы простерла руки над всей вселенной. Сердце мое пропустило удар, горло перехватило, и моя проклятая любовь к ней обрушилась на меня пенным валом. Я хотел броситься к ее ногам и умолять о прощении, но вместо этого потянулся за своим мечом. Только на месте его не оказалось. Моргауза улыбнулась, и моя решительность улетучилась. Теперь я не мог думать ни о ком, кроме нее.

«Итак, мой ястреб, — произнесла она своим бесконечно мягким, глубоким голосом, — Дракон тебя не хочет? Как глупо с его стороны! Ты же великий воин!».

Ее слова наполнили меня восторгом, я снова хотел броситься к ее ногам… но снова удержался. «Артур свободен. Он волен делать то, что хочет», — ответил я.

«Конечно, — прошептала мать, — хотя однажды он все же послушался меня. Этот ваш новый бог позволяет вам поступать по вашему усмотрению». Она наклонилась вперед со своего престола теней, и впилась в меня глазами. Мне казалось, что своим взглядом она выпивает меня, как вино. И тогда я вспомнил слово, которым она учила меня защищаться от демонов. Я прошептал это слово, и часть моих сил вернулась.

Мать улыбнулась сладкой, темной, тайной улыбкой, предназначенной только мне.

«Умница ястреб! Если это слово можно использовать против меня, то можно использовать и против Артура. Ты должен остановить Верховного Короля!

Я отвел от нее взгляд и снова посмотрел на остров, лежащий передо мной. После гигантской фигуры Королевы Тьмы фигурка Артура показалась мне такой маленькой! Да какой такой властью он может обладать? Я почувствовал к нему легкую жалость. Я видел, как выстраиваются боевые порядки, видел, как я сажусь на Цинкаледа, поднимаю руку и произношу Слово. Кердик схватился за горло и рухнул на землю, Элдвульф умер от изумления. Саксов охватили чума и голод, жестокие шторма уничтожили их корабли. Артур завоевал всю Британию. Он правил в Камланне, а рядом с ним стоял я, самый главный его советник, которому все оказывали знаки уважения. Даже мой отец явился с далеких Оркад со словами восхищения и провозгласил меня наследником королевского сана. Свет правил в Британии.

Я снова посмотрел на Королеву. Она улыбнулась в третий раз, и ее глаза сулили сплошные обещания. «Ах, мой майский ястреб, — прошептала она. — Ты всегда был моим любимцем, а теперь, когда ты стал старше… стал сильным врагом, сильнее Артура, сильнее этого напыщенного дурака Элдвульфа».

Ее слова наполнили меня гордостью и жгучей черной радостью. Больше, чем когда-либо, мне захотелось приблизиться к ней. Я могу заставить Артура принять меня! Я могу воспользоваться тем, чему она учила меня, но воспользоваться во славу Света, а не Тьмы! В тот же миг я вспомнил выражение глаз Конналла, когда он понял, что мать не просто убьет его, и черного ягненка, который барахтался под моими руками, пока мать изучала будущее по его внутренностям, и мне снова стало плохо. Я вспомнил о своем брате Медро, о том, что Медро погиб окончательно и бесповоротно. Но почему обязательно пользоваться только худшим, сказал я себе.

— Где Медро? — Я требовал ответа от Королевы.

— Это не имеет значения, — холодно ответила она.

— Он же твой сын!

— Ну да. У меня есть на него кое-какие планы. Но тебя это не касается, мой ястреб. К тому же, видишь ли, он тебя ненавидит за то, что ты сбежал и предал нас.

Он меня ненавидит! Что же такое она с ним сделала, что мой брат меня ненавидит? «И ты тоже меня ненавидишь», — прошептал я.

Она медленно покачала головой, и черный огонь в ее глазах затопил все пространство, как море в прилив.

— Ты слишком силен, Майский Ястреб, и… слишком красив.

Голова кружилась. Я снова потянулся за мечом. Глаза матери теперь стали всей вселенной, они были самой Смертью. Каким бы сильным она меня не изображала, как только она решит, что я равен ей, она меня уничтожит!

— Нет! — Закричал я что было сил и вытянул вперед руки, пытаясь оттолкнуть ужасное видение. Леди Моргауза встала, всесокрушающая в своей мощи, и улыбнулась в последний раз.

— Ах, сыночек, но что же ты можешь сделать? — усмехнулась она.

Что? Тьма вокруг меня и внутри меня, а я даже не могу найти мой меч, что сражаться с ней. Я отступил, думая об Артуре, Бедивере, Кее, Агравейне и о Сионе тоже. Варясь сам в себе, мой разум отыскал мгновенное воспоминание об Инис Витрин — тогда, в тишине часовни, и внезапно вселенная словно опрокинулась, и вместо тени засияло солнце. Моя рука, напрасно шарившая возле кровати, нашла то, что искала: мой меч. Я выхватил его из ножен и держал между собой и Тьмой.

— Я буду сражаться за Артура, — сказал я ровным голосом. — Он не может запретить мне следовать за ним, даже без разрешения. Я буду сражаться за него, пока он не поймет, что я сражаюсь не на твоей стороне, мама. Как бы долго это ни длилось и как бы трудно это ни было, я могу сделать это, и я сделаю!

Полотнища лжи, охватившие всю вселенную, развеялись без следа. Ее план снова провалился. Она подняла руки, и Тьма метнулась ко мне. Но она была бесконечно далека, а я стоял в Камланне. Я поднял глаза и увидел на западе короля Луга, простирающего длань над островом, чтобы королева не могла его коснуться. Из-за спины короля разливался свет, настолько яркий, что источник его не удавалось разглядеть. Только мгновение я наблюдал противостояние этих двоих, а затем мое поле зрения сузилось. Я снова видел остров и огромные армии. Я видел себя и Братство. Армии пришли в движение, и раздались звуки битвы. Я понял, что вижу близкое будущее. Это привело меня в ужас. Я закрыл лицо руками и закричал: «Нет!» И внезапно наступила тишина.

Рыдая, задыхаясь, я открыл глаза и увидел над собой соломенную крышу дома Агравейна. Все спали. Я долго лежал неподвижно.

Глава двенадцатая

За стеной крикнула птица, за ней — другая. Наступило утро. Я сел и, стараясь унять дрожь, закрыл руками лицо. Посидел. Встал, оделся, прошел через комнату и открыл дверь.

На траве лежала тяжелая роса. От земли шел влажный, сладкий запах. Над темной чередой холмов занимался рассвет. Птичьи трели перекатывались в воздухе, словно журчание ручья на камнях. Я прикрыл за собой дверь и прислонился к притолоке, наблюдая, как встает солнце. Вчерашний день прошел, оставив после себя легкую горечь, но сейчас меня переполнял восторг. Я даже припомнил песню, известную на всем западе; по преданию ее пел Святой Патрик, когда ступил на землю Ирландии.

Восстану сегодня Силой Небес,

Под жарким светом солнца,

Под холодным сияньем луны,

Восславлю Новый Огонь,

В песне ветра,

В глубине безбрежного моря,

В земной тверди,

Крепко держащей камни.

Восстану сегодня,

Пусть Бог управляет мной

Силой своею могучей,

Призываю Бога Единого,

Но верую в Святую Троицу,

Создавшую тварный мир!

Я засмеялся, хотя в то время и не понимал еще всего смысла песни. Я обнажил меч и воздел его над головой, протягивая встающему солнцу со словами: «Благодарю, Господин мой Свет» и добавил: «И тебе моя благодарность, светлый родич! Только не посылай мне больше таких снов!»

Я вложил Каледвэлч в ножны и подумал, не осталось ли чего-нибудь от вчерашнего пира. Есть хотелось сильно, ведь у меня со вчерашнего утра крошки во рту не было, а переживаний хватало. Я как раз раздумывал, как найти хоть немного еды, когда услышал шум в доме. Я вернулся и обнаружил, что проснулся Агравейн.

— А-а, вот ты где! — воскликнул он, увидев меня. Сегодня он выглядел даже более уставшим, чем накануне вечером. — Давно не спишь?

— Нет, недавно проснулся. Вышел на улицу, чтобы встретить восход.

Он внимательно осмотрел меня и усмехнулся.

— Солнцем клянусь, хорошо иметь родственника. Только ты зря ходишь, как саксонский раб. Сыну короля подобают другие одежды. За то, что ты сотворил с Элдвульфом, тебе полагается хотя бы приличный плащ, даже если ты не входишь в Братство. Пойдем-ка в кладовую, подберем тебе что-нибудь приличное.

Он оделся, и мы пошли вверх по холму, мимо пиршественного зала к складам на западной стороне холма. Агравейн старался не напоминать мне о вчерашнем решении Артура, не стал он говорить и о том, что будет дальше. Вместо этого он показывал и рассказывал о достопримечательностях Камланна. Но я видел, что его гнетут тягостные размышления.

Склады представляли собой кучу построек с низкими крышами. Здесь хранилась добыча Верховного Короля. Артур оказался успешным военачальником. Склады были забиты грудами одежды, оружием и драгоценностями, заморской керамикой, посудой из золота, серебра, рога и стекла, а также деревом, бронзой и глиняными плошками. Съестных припасов было маловато, да и понятно — весной разжиться едой было попросту негде. Все это добро отбили у саксов, либо вернули то, что они награбили в британских королевствах. Агравейн сказал, что все это предназначено на продажу, если найдется покупатель, способный заплатить зерном или другими съедобными товарами.

— Верховный Король предпочитает кормить лошадей зерном, — продолжал он. — Эти боевые лошади изрядно подъедают казну королевства. Но все это добро добыто не без моего участия, так что и я помогаю от него избавиться. Выбирай, что хочешь. Я тебе и коня дам. Он замешкался, а потом, наконец, встретился со мной глазами и спросил: — Куда ты направишься?

Я не знал, что ответить.

— Я не уйду, — вымолвил я. — Буду следовать за Артуром Пендрагоном, пока он меня не примет. В конце концов, он поймет, что я не колдун, а воин, достойный своего меда.

Агравейн долго смотрел на меня, затем улыбнулся во весь рот и хлопнул меня по плечу.

— Вот это решение настоящего воина, достойное песни! В самом деле, покажи им всем, что они неправы, и научи их не клеветать на тебя! — Затем он остановился, нахмурившись. — Только, знаешь… это будет непросто. Артур — король благородный, он не откажет тебе в гостеприимстве, но, имей в виду, Кей теперь твой враг. Ты напугал его ночью и выставил дураком, а он этого терпеть не может. Он же командует пехотой, у него даже латинский титул есть. Лучше его не обижать. А вообще-то он — славный малый, храбрый, честный и хороший друг.

— И все-таки я попробую, — решительно сказал я. — А уж кто там враг, а кто друг — посмотрим. Все равно больше я ничего не могу сейчас сделать.

Агравейн казался очень довольным, когда мы выбрали новую, более «подходящую» одежду из кучи. Я стал обладателем хорошей шерстяной туники и штанов; брат, перерыв кучу одежды, отыскал кожаную куртку с металлическими пластинами, которую он сам же и добыл полтора месяца назад и которая, по его мнению, мне подойдет. В ответ на мое смущение он заявил, что для него пришла пора отдавать долги. Конечно, куртка — не кольчуга, но кольчуги нынче редки и в большой цене. У самого Агравейна кольчуга была, он бы с радостью мне ее отдал, да размер уж очень не мой. Еще мне достался щит из беленого дерева со стальным ободом, простой, но добротный; и длинное копье с листовидным наконечником и хорошим балансом, а также пять дротиков.

— Вот! — удовлетворенно сказал он, — теперь еще плащ, и все будет в порядке. Ты какой цвет предпочитаешь?

— Красный, — произнес кто-то позади нас.

— А-а, Талиесин, — обрадовался Агравейн, приветствуя человека, стоявшего в дверях и наблюдавшего за нами с легким интересом. — А почему красный?

Я вытаращился на главного барда Артура. Это имя носил певец в зале короля Луга на Островах Блаженных. Именно этот человек держал в моем сне лошадь Артура и говорил с с Сионом в часовне. Только никакой звезды во лбу у него не оказалось, и лицо — простое, человеческое, без этого странного сияния, которым отличаются лица сидхе, хотя, ничего не скажешь, Талиесин был очень красив. Его имя, «Сияющее чело», ему вполне подходило.

— Я знаю тебя, — растерянно проговорил я.

Он покачал головой.

— Нет, мы никогда раньше не встречались. Но, возможно, тебе приходилось слышать некоторые из моих песен. Их много.

— О чем ты говоришь? — удивился Агравейн.

— Ваш брат считает, что мы встречались, — вежливо объяснил Талиесин, подходя к нам. — А я его поправил. Мне не выпало такого удовольствия, встречать его раньше. Твой брат — замечательный человек, Агравейн.

— Он не колдун, — быстро сказал Агравейн.

Талиесин улыбнулся.

— Экий ты подозрительный! — упрекнул он брата. — Я и не утверждал ничего подобного. Добро пожаловать в Камланн, Майский Ястреб.

Я был уверен, что не ошибся.

— Но как же… — начал я.

— Сожалею, — быстро остановил он меня, — сейчас я не смогу тебе ответить. Пока ты просто не сможешь меня понять. Ты же думаешь о сне, увиденном ночью, и еще о другом сне, а еще о том, что сказал Бедивер. Давай пока оставим объяснения. Разумеется, во всем этом есть что-то загадочное, но я люблю ответы больше вопросов, ответы интереснее. Смотри, как получается… Кто-то что-то говорит тебе. Ты слушаешь. Но что происходит на самом деле? На самом деле, ты сворачиваешь с одного пути на другой, и в конце пути выясняешь, что шел не туда. Так, между прочим, и с Бедивером было, когда мы впервые встретились. Он потом все восклицал: «Талиесин был прав!» А я уже устал от того, что все мне говорят: «О! А Талиесин-то был прав!»

Агравейн рассмеялся.

— О чем это вы толкуете? Вот если бы я понимал твои песни, я бы сразу сказал, кто прав, а кто — нет.

— Вот уж к чему я вовсе не стремлюсь! — запротестовал Талиесин. Он промурлыкал отрывок какой-то мелодии и замолчал. — У нас, бардов, есть такая привилегия… Так что красный плащ лучше, не сомневайтесь. Там в этой куче есть один такой, вполне приличный.

Я вспомнил сон Сиона: «Человек в красном плаще, лежащий мертвым», и мне показалось, что у моих ног разверзлась пропасть, просто я ее не вижу. Талиесин уже не улыбался.

— Не надо опасаться, Майский Ястреб, — мягко сказал он. Лицо его при этом было совершенно непроницаемым. — Это — судьба. Твой цвет — красный, как цвет дракона Британии, или как кровь на полях сражений. Не сомневайся, кровь еще ляжет на поля, когда падет стена щитов и ворота крепости. — Он покачал головой. — Империя сейчас напоминает гобелен, сотканный разноцветными нитями. И цвет твоей нити — красный. Он внезапно замолчал, поморгал, потряс головой, словно отгоняя видение. — Да, так вот, о плаще… красный тебе идет. Поройся в этом куче. А мне пора. Надо найти Артура и объяснить, почему со стенами такая задержка. Vale! — С этими словами он быстро вышел из дверей склада. Створка гулко хлопнула за ним.

— Солнцем клянусь! — вскричал Агравейн. — Что это было?

— Понятия не имею, — ответил я. — Но ответь мне, кто такой Талиесин?

— Главный бард Артура, один из его советников, а еще — всадник в коннице Бедивера. Ну, когда нужно.

— А когда нужно?

— Да кто их знает, этих бардов! — с досадой воскликнул Агравейн. — Иногда он говорит такое, чего все равно никто не понимает. А иногда пророчествует. Перед последним боем он вдруг подошел к одному из пехотинцев, Максену ап Валенсу, взял его за руку и сказал: «Удачи и прощай». Максен погиб в том бою. Некоторые считают, что Талиесин немного не в себе. А другие нарасскажут тебе таких историй!..

— Каких?

— Ну, вроде того, что его родители были не то богами, не то демонами, разные ходят слухи. Он, дескать, пил из котла Аннуна и все знает. Он пророк, волшебник, дьявол, святой, ангел. — Агравейн пожал плечами. — Священники не очень его привечают, но он всегда посещает мессу, когда оказывается в Камланне. Но вот уж в чем никто не сомневается, так это в том, что бард он великий. Когда-то он служил Уриену из Регеда, пока Артур не убедил его перебраться в Камланн. Но он точно не северянин. Да ты сам слышал, как он попрощался. На латыни. Уж настолько-то я латынь понимаю. Некоторые говорят, что он из Гвинеда. Взгляд у него вещий, это точно! — Агравейн сделал жест, обороняющий от злых сил, и понизил голос. — Поэтов вообще лучше не трогать. Они все-таки пророки и хранители закона. Никто не задает Талиесину вопросов, потому что все равно ответов не поймут. Когда его расспрашивают, он воспринимает это как оскорбление. Обиженный Талиесин может такое сказать, что после этого останется только на собственный меч упасть. А где ты мог видеть его раньше, интересно?

— В пиршественном зале короля Луга.

Агравейн отвернулся и снова сделал жест, обороняющий от магии.

— Так видишь, по его словам, это не он был.

— А я думаю иначе. — В памяти мелькнула мелодия песни Талиесина. — Я тогда не понял его песни, но никто меня не убедит, что в ней могла быть хоть капля зла.

— Тебе виднее, — сказал Агравейн, снова глядя на дверь. — Так что, искать тебе красный плащ?

Слова Сиона снова промелькнули в голове, как дурное предзнаменование. А еще я вспомнил, что мать часто носила красное. Ничего особенного в этом не было. Ткань в красный цвет красить легко, многим мужчинам нравится яркое. И какую бы нить Талиесин ни увидел в своем гобелене, цвет плаща на узор не влияет.

— Да какая разница, — ответил я Агравейну. — Давай, какой попадется.

Он подошел к куче, на которую указал Талиесин, и принялся в ней копаться.

— А-а, вот он! — воскликнул он, наконец. — А что? Хорошая вещь. И шерсть замечательная.

Новые вещи поначалу носить было странно. На одном плече — щит, на другом — Каледвэлч. На первый взгляд — тяжеловато, но уже через несколько минут я привык. Вес распределялся сообразно. Агравейн удовлетворенно кивнул.

— Ну вот, теперь ты выглядишь не просто воином, а королевским сыном, — решил он. — Вряд ли у кого появится желание задирать тебя. Завтракать будешь?

В зале оказалось полно воинов. После вчерашнего пира осталось много еды. Она так и лежала на столах. Я оставил без внимания косые, да и просто любопытные взгляды, и занялся едой. Она оказалась довольно вкусной, а я, к тому же, чувствовал зверский голод.

Агравейн повеселел, и за обедом говорил о Британии и Артуровом Братстве. Он сильно изменился за годы, прошедшие с тех пор, как мы виделись в последний раз. Я пока не мог приноровиться к нему, но с ним стало гораздо легче. Однако временами на лице его проскальзывала тень. Мне казалось, в эти моменты он вспоминал мать. Вот уж о ком мне совсем не хотелось говорить.

Мы почти покончили с едой, когда снаружи раздались громкие крики. Потом кто-то вскрикнул от боли. В зале стало тихо. Воины прислушивались, пытаясь понять, что там за шум. А потом раздалось громкое яростное ржание.

— Да что там происходит? — забеспокоился Агравейн.

Но я уже все понял.

— Цинкалед! — вскричал я, вскакивая. — Это Цинкалед!

И верно. Великолепный конь стоял, освещенный еще низкими лучами солнца. О! Как он был прекрасен! И как зол! Уши прижаты, ноздри раздувались и покраснели, а вокруг суетились слуги Артура. Некоторые держали копья. Один лежал на земле, бледный, и держался за живот. Прямо перед лошадью стоял Артур.

— Господи, будь осторожен! — предупредил один из слуг. — Это злобный зверь, убийца! Посмотри, что он сделал с Гвефилом!

Артур проигнорировал предупреждения и сделал шаг к лошади. Ценкалед встал на дыбы, снова заржал, тряся головой. Артур улыбнулся, в глазах его загорелся огонь. Он сделал еще один шаг вперед и протянул руку, не то уговаривая, не то приказывая.

Конь фыркнул, но уши выставил вперед. Похоже, ему стало интересно. Смотрел он гордо.

— Ну, ну, успокойся, — приговаривал Артур. Конь взмахнул своей великолепной гривой, но не двинулся с места, когда Артур подошел еще ближе и взялся за гриву.

— Он не злой, — заключил Артур. — Но он гордый и недоверчивый. И умеет ценить свободу.

Цинкалед топнул ногой и кивнул, но уши опять настороженно прижал, прислушиваясь к Артуру.

Я отпустил дверь, за которую ухватился, увидев это чудо.

— Цинкалед! — негромко позвал я. Голова коня вскинулась, он вырвался из руки Артура, сжимавшей гриву, и галопом подскакал ко мне, ткнувшись в плечо. Я провел рукой по этой гордо изогнутой шее, и опять поразился нездешней красотой этого создания. — Цинкалед, умница, зачем ты вернулся? — ласково спросил я по-ирландски. — Здесь не место для тебя.

— Солнцем клянусь! — с восхищением прошептал позади меня Агравейн. — Вот это конь!

— Твой конь? — спросил Артур, подходя. На его лице читалось разочарование, и еще какое-то непонятное чувство. — Впрочем, и так ясно. Это же тот самый конь, которого ты украл у Кердика.

— Нет, он не мой, — ответил я. — Смертный не может владеть таким зверем. Я освободил его три дня назад.

— Значит, все-таки твой, — резко ответил Артур. Он помолчал, переводя взгляд с меня на коня, потом положил руку жеребцу на холку, и оглянулся на меня, словно собирался обвинить меня в чем-то, но сдержался.

— Ладно. Забирай. А там уж делай с ним, что хочешь.

— Но я же сказал, что отпустил его.

— Когда Кухулин умирал, — произнес Талиесин, возникая словно ниоткуда, — конь Кухулина, Liath Macha, которого герой отпустил, вернулся, чтобы умереть рядом со своим хозяином, хотя был он бессмертным конем с Чудесной Равнины. [Liath Macha (ирл.) — Серый из Махи — один из коней Кухулина, героя ирландских саг.]

— Так говорят саги, — ответил я. — И говорят они о Кухулине, герое из героев. А Цинкалед — вот он, вполне себе реальный конь. С чего бы ему умирать на земле смертных?

— Он искал тебя, — спокойно ответил Талиесин. — Лошади — глупые создания. Когда дело касается их хозяев, они пойдут за своим всадником, не раздумывая. Даже бессмертные лошади. — Он улыбнулся и протянул руку. Цинкалед тряхнул головой, обнюхал руку барда и снова выставив уши вперед.

Я смотрел на коня и думал о Стране Вечной молодости. Вспомнил момент, когда я впервые оседлал Цинкаледа, вспомнил, как два наших духа встретились и обменялись любовью. Да, Талиесин был прав. Я погладил белую шею.

— Глупый ты конь, — пробормотал я ему по-ирландски. — Великолепный, глупый белый конь! Со мной ты ничего не найдешь, кроме смерти.

Он фыркнул и прихватил меня губами за волосы.

— Тогда как хочешь, — прошептал я и склонил голову. Хотелось плакать.

— Теперь у тебя есть лошадь, — опять излишне резко сказал Артур. — Я вижу, ваш брат нашел для вас одежду и оружие. Осталось найти господина, которому ты можешь предложить свои услуги. — Он снова посмотрел на Цинкаледа, и непроизвольно сжал рукоять меча. — Могу посоветовать отправиться к Мэлгуну Гвинедскому. Ему нужны воины.

Я обнял Цинкаледа, глядя на короля через спину лошади. Артур гневно смотрел на меня, и я вдруг понял, что он считает, будто я покорил этого великолепного коня с помощью заклинания. Я покачал головой в ответ на непроизнесенное обвинение. Артур неправильно истолковал мой жест.

— Не хочешь? Уриен отпадает. Он тоже не любит колдунов. — Артур на мгновение задумался. — Остаются Вортипор и Карадок из Эбраука...

С таким же успехом он мог бы перечислять моих возможных покровителей и дальше.

— Лорд Пендрагон, — тихо и сухо произнес я. — Ни одному лорду я не буду служить. Лишь вам. А еще я не хочу разгуливать по Британии с клеймом чародея.

— Дело не в том, чего ты хочешь. Воин должен найти лорда, который согласится принять его на службу. И это не я.

— Господин мой король, — отвечал я. — До следующей битвы я как-нибудь продержусь, а там сам добуду себе средства на жизнь. И я намерен следовать за тобой и сражаться за тебя, примешь ты мою клятву или нет.

Воины вокруг удивленно зароптали. Артур снова сжал рукоять меча. Я боялся, что он обнажит оружие, но он взял себя в руки. Холодный гнев в его взгляде стал горячим.

— Ты неплохо планируешь, Гвальхмаи ап Лот, — сказал он со сдержанным бешенством. — Ты же понимаешь, что я не могу допустить, чтобы люди болтали, будто мой племянник слоняется по моему двору, как бродячая собака! Дескать, король должен оказать гостеприимство родичу. Ну что же, можешь оставаться, пить медовую брагу и занять место в зале. Но я не принимаю и никогда не приму тебя как члена нашего Братства. Для этого нужно больше, чем умение владеть копьем, хитрость или колдовство: мне нужно то, что называется честью. — Он огляделся и увидел в кругу воинов Кея. — Хочешь служить мне, хорошо. — Артур как-то нехорошо улыбнулся, — Тогда давай посмотрим, на что ты годишься. Кей!

— Мой господин? — Кей протолкался сквозь толпу и встал перед нами. Похоже, он еще толком не проспался после вчерашнего.

— Возьмешь отряд. Отправляйся к Мэлгуну Гвинедскому в Деганнви. Надо получить дань. Возьми тридцать человек. Сам выберешь. И Гвальхмаи тоже возьмешь. Выступайте завтра утром.

— Да, милорд, но... — Артур не слушал. Он уже шагал сквозь толпу и плащ плескался у него за спиной. Кей удивленно посмотрел на меня, затем перевел взгляд на Цинкаледа и присвистнул. — Ух ты! Ну, теперь у тебя есть волшебный конь под стать твоему волшебному мечу, колдун. Ладно. Поглядим, какая от вас будет польза. По дороге в Деганнви понадобится и то, и другое.

— Идем, — позвал меня Агравейн. — Кей сейчас будет занят. — Он повернулся и пошел к конюшне, а я пошел следом, ведя за собой Цинкаледа.

Конюшни располагались к северу от пиршественного зала. Как и большинство построек в крепости, выглядели они новыми и просторными. Однако место для нас отыскалось с трудом. Я налил Цинкаледу воды в корыто, засыпал в ясли зерна и уговорил войти в стойло. Сначала ему это не понравилось, без сомнения, он вспомнил конюшни Кердика, но, в конце концов, смилостивился и начал хрупать овес. Я вычистил его и начал расчесывать, а Агравейн примостился рядом на соломе и покусывал травинку.

— Солнцем и ветром клянусь! — сказал он через некоторое время. — Никогда не видел Артура таким обозленным. Даже когда прошлым летом Вортипор из Дифеда покинул нас во время битвы с саксами, он и то злился меньше. Это на него совершенно не похоже. Да еще этот поход в Деганнви! И Кей — командир.

— А чем плох Деганнви? — поинтересовался я. — По-моему, это просто небольшая крепость в Гвинеде, к северо-востоку от древнего порта и старой королевской крепости Каэр Сегейн…

— Мэлгун прячется там большую часть года, — отвечал Агравейн. — А с ним еще половина британских ненавистников Артура. Помнишь Докмэйла из Гвинеда?

— Конечно. Он покончил с собой, но Артуру не сдался.

— Ну, Мэлгун не стал бы убивать себя. Скорее, он притворился бы сдавшимся, а потом выждал бы момент и ударил со спины. Он на год моложе меня и уже слывет одним из самых хитрых людей Британии. Говорят, когда он окончательно войдет в возраст, то станет ровней даже лису Вортипору из Диведа. Он слишком хитер, чтобы напасть на Артура в открытую, и он заплатит положенное, но поездка приятной точно не будет. А Гвинед, особенно в горах Арфон, кишит бандитами и разъездами Мелгуна. Там ненавидят всех, кто имеет хоть какое-то отношение к Верховному Королю. Артур уже год как собирался послать отряд, но Мэлгун каждый раз обещает прислать дань сам, и каждый раз обманывает. Или уверяет, что послал, а бандиты все забрали. Но отряд хотел повести Бедивер, а теперь… С Кеем тебе придется трудновато, да и отряд он набирает сам. — Агравейн уже давно в такт своим словам постукивал кулаком по своей раскрытой ладони. — Может, действительно, тебе стоит поискать другого лорда, а Гвальхмаи? — он покусал усы, а затем добавил: — Ну, чтобы как-то проявить себя, а потом уже возвращаться к Артуру?

— Если я не могу здесь показать, чего стою, как я могу сделать это где-нибудь еще?

— Но ты же понимаешь, Кей будет приставать к тебе, чтобы ты либо сразился с ним, либо вообще ушел. Помнишь ведь, что напугать тебя не трудно…

— Я постараюсь не давать ему повода, если это вообще возможно, но чести не уроню. Агравейн, я не откажусь от надежды сражаться за Артура. «И пусть Свет защитит меня, — подумал я, — но Агравейна лучше не беспокоить».

В конюшню поспешно вошел Бедивер, огляделся и подошел к Агравейну.

— Мне, право, очень жаль, — сказал он мне. — Я опять говорил с Артуром. Не могу его переубедить. Теперь он вбил себе в голову, что ты наложил какое-то заклинание на этого коня. Он разозлился. А твои возражения разозлили его еще сильнее. — Он с восхищением посмотрел на Цинкаледа и продолжил: — А теперь он и вовсе что-то задумал, но не говорит — что. — Бедивер замолчал. Видно было, что он в нерешительности. — Гвальхмаи, поклянись мне, что ты действительно отказался от колдовства.

— Бедивер! — с упреком воскликнул Агравейн.

— Клянусь Светом и землей под ногами. — Мы посмотрели друг другу в глаза. Бедивер вздохнул.

— Прости мне мои сомнения, — сказал он. — Понимаешь, Артур — мой друг… и мой господин. Он — умный король и редко ошибается в людях. Видно, есть у него какая-то причина не доверять тебе, и причина эта в нем самом. Но говорить он об этом не хочет. Даже со мной.

Я кивнул, но при этом подумал, что причина все же может заключаться во мне. Какая-то связь с леди Моргаузой остается. Как будто ее тень все еще лежит на мне, причем лежит так глубоко, что от нее непросто избавиться. А Бедивер между тем продолжал говорить.

— Может, и правда, тебе лучше уйти и поискать другого господина. Но не Мэлгуна, это точно. Что бы там Артур не думал, я уверен, что Уриен из Регеда примет тебя. Он не бог весть какой король, но зато прекрасный благородный воин. Он женат на твоей тетке и наверняка примет тебя хорошо. Сын пошел не в него, толку от него в бою никакого. Так что у тебя есть все шансы выдвинуться в Регеде.

— А что, Гвальхмаи, — кивнул Агравейн, — вполне здравая мысль! — Ты там быстро выбьешься в первые ряды, а потом через годик-другой вернешься.

— Я остаюсь, — устало ответил я. Уговоры меня изрядно утомили.

Бедивер хотел еще что-то сказать, но махнул рукой. Ему, конечно, не нравилось, что я разозлил Артура. И хотя он чувствовал, что я говорю правду, решения своего друга он тоже вынужден был отстаивать. Теперь он видел мою решимость и больше не собирался меня убеждать. Некоторое время мы посидели в молчании, каждый думал о своем. Цинкалед доел овес и опять потянулся к моим волосам, требуя внимания. Я обнял его за шею.

— Слушай, может, отправишь своего Liath Macha на пастбище? — предложил Бедивер. — Или погоняй его по корту. Сегодня замечательный день.

— Он белый, а не серый, ты же видишь, — вздохнул я.

Бедивер удивленно посмотрел на меня.

— Liath Macha, — сказал я, понимая, что он не знает ирландского, — означает Серый из Махи. У Кухулина были две лошади — серая и черная, обе из страны сидхе, хотя Liath Macha был лучшим.

— В самом деле? — растерянно спросил Бедивер. — А при чем тут Кухулин вообще?

Пришел черед мне удивляться.

— Я всего лишь бретонец, — произнес Бедивер. В глазах его плясали те же чертенята, что и вчера. — Я мало знаком с вашим Кухулином. Да что там! Я даже имя его услышал только от твоего брата. А Талиесин, наверное, знает все героические баллады на свете, и уж ирландские знает точно. Правда, Агравейн уверяет, что некоторые из них он неправильно поет. Ты тоже так считаешь?

— Да как же он может считать иначе? — опередив меня, ответил Агравейн. — Он же сам бард не из последних. — Он потыкал в меня пальцем. — А у Талиесина иногда не те интонации. — Глаза брата разгорелись. — Представляешь, — обернулся он ко мне, — тут никто не умеет правильно петь настоящие ирландские баллады. Да вот сейчас… — оба мои собеседника засуетились и принялись искать арфу, а когда нашли, потребовали у меня спеть о Кухулине. В общем-то, я тоже рад был поменять тему разговора, и с удовольствием спел им о лошадях Кухулина. К тому времени, как песня закончилась, аудитория моих слушателей выросла. Помимо Агравейна, Бедивера и Руауна (кстати, тоже владевшего арфой) меня слушали конюхи и несколько других слуг и воинов. Когда арфа смолкла, все бурно зааплодировали.

— Ты отлично поешь, — воскликнул Бедивер; его глаза сияли.

— Даже лучше, чем в последний раз, когда я тебя слушал, — Агравейн хлопнул меня по плечу. — Слушай, а спой про то, как умер Кухулин.

Я задумался. Песня сложная… Однако я быстро вспомнил мелодию, и в конюшне зазвучали слова древней баллады.

Я дошел до того места, когда врагам Кухулина удалось вызвать его на бой, и тут чуть не пустил петуха. Я заметил, что в конюшню зашел Талиесин. Он стоял, прислонившись к притолоке, и слушал. Заметив мое смятение, он кивнул, чтобы я продолжал, но я остановился и с почтением протянул арфу ему.

Бард не стал отказываться. Он просто взял арфу и продолжил балладу с того места, на котором я остановился. Я узнал старые бардовские приемы пения. Вот уж не думал, что когда-нибудь услышу их в Британии! Конечно, играл он лучше. Но главное было не в этом. У Талиесина каждое слово словно приобретало дополнительный смысл. Он быстро зачаровал слушателей сложной мелодией, заставив с нетерпением ждать каждого нового слова. Талиесин не смотрел на арфу, не смотрел на людей. Взгляд его был устремлен куда-то вдаль. Струны удивительно передавали гром сражающихся армий, вопли ярости и боли, но как только дело касалось Кухулина, арфа начинала петь чисто и печально. Звуки боя словно отодвигались, пока в конце, когда герой не отдал копье заклинателю, песня словно забыла о сражении, полностью сосредоточившись на Кухулине. Последние аккорды вместо того, чтобы оказаться печальными и траурными, прозвучали торжествующе и гордо. В воздухе долго висела последняя высокая нота, оттенившая смерть героя, а потом на поле битвы слетелись вороны. Песня закончилась, и наступила полная тишина.

Я закрыл лицо руками. Я плакал, как и все слушатели.

— Господин, — прошептал я Талиесину, — благодарю тебя!

Из глаз Талиесина ушло нездешнее выражение. Он посмотрел на арфу в руках и словно бы слегка удивился.

— За что же меня благодарить? — ответил он. — Я всего лишь закончил за тебя балладу. — Неожиданно он рассмеялся. — А вот тебе — моя благодарность. Ты дважды за сегодня заставил меня задуматься. А песня… Я только спел ее, как положено барду. Да ты и сам неплохо поешь.

Я сказал, что никто не может сравниться с ним. Талиесин подумал и согласился. А потом весело спросил:

— Чья арфа?

Руаун забрал инструмент.

— Надо послушать еще об этом Кухулине, — сказал Бедивер. — Похоже, он и в самом деле великий воин.

— В песнях — да, а по жизни — как сказать, — заметил Талиесин. — Убил своего сына, убил лучшего друга, сотни воинов, пару чудовищ и друида, своего главного помощника.

— А что ему оставалось делать? — возмутился Агравейн.

— А я почем знаю? — пожал плечами Талиесин. — Я только сказал, что он их убил. Да и других глупостей натворил немало. Вот есть еще история… — и он неожиданно рассказал смешную и довольно скабрезную историю о свидании Кухулина с Эмер, а потом вдруг повернулся и ушел.

Слушатели смеялись до слез, а я побежал за Талиесином. Заметив, что я иду за ним, бард остановился.

— У тебя какая-то нужда ко мне? — спросил он и зашагал дальше.

Я приноровился к его шагам, и неожиданно поведал ему о моих заботах.

— Агравейн и Бедивер считают, что мне надо отправляться в Регед, — закончил я. — Мне кажется, ты знаешь, что привиделось мне во сне, и… знаешь, что будет. И еще ты знаешь, что никакой я не колдун. — Он кивнул со вздохом. — Прошу тебя, помоги. Наверное, ты знаешь, почему Артур невзлюбил меня.

Он смотрел на меня, задумчиво покусывая нижнюю губу, а потом с сомнением произнес: — Молод ты еще… — и непонятно было, говорит он это мне, или размышляет вслух.

— Я взрослый. Мне семнадцать.

— Вот я и говорю: молод, — кивнул Талиесин. — Знаю, как на это смотрят старшие. Дескать, раз взял в руки оружие, так уже стал мужчиной. А человек из королевского клана и вовсе должен уметь справляться со всеми королевскими заботами. А ведь это неправильно — столь многого требовать от человека, которому едва исполнилось семнадцать лет. — Бард взял меня за плечо. — Хотел бы я ответить на твои вопросы, но мне самому далеко не все еще ясно. Кое-что я, конечно, провижу, но что из этого произойдет на самом деле, а что нет, пока неизвестно. А есть еще кое-что, что я вижу совершенно отчетливо, да только оно не укладывается ни в какие рамки. И я не понимаю причины. Ну и как мне отвечать на твои вопросы, если я понятия не имею, не изменит ли мой ответ ход твоей судьбы? Ты и сам знаешь, почему Артур столь холодно к тебе отнесся, и однажды поймешь истинную причину. Не сейчас. Наберись терпения и научись жить, не задумываясь о том, почему то или иное так, а не иначе. К сожалению, больше мне нечего тебе сказать.

— Ну, хорошо, — я тяжело вздохнул. — Но скажи хотя бы, ехать мне в Регед?

— Ты уже все решил.

Я подумал и понял, что он прав.

— Кто ты? — шепотом спросил я.

Он как-то очень мягко улыбнулся.

— Я — Талиесин, главный бард императора.

— Ты из Дивного Народа?

Он не ответил, повернулся и пошел дальше.

Днем я вспомнил о кобыле Сиона и пошел проведать ее. Однако выяснилось, что еще накануне днем фермер забрал и телегу и деньги. Теперь ничто не держало меня в Камланне, и я со спокойной душой отправился следующим утром вместе с отрядом Кея в Деганнви. Отряд насчитывал тридцать человек. Я не думал о том, что ждет нас в дороге. А в дороге, как выяснилось, нас ждали неприятности.

Все в отряде относились ко мне с подозрением. В ход пошли любые средства, лишь бы заставить меня отказаться от своих намерений. Заводилой, как и следовало ожидать, был Кей. Если в дороге возникала какое-нибудь неприятное дело, которое обычно поручали рабам, за отсутствием оных делать его приходилось мне. Конечно, выглядело это оскорбительно. В остальное время меня просто не замечали. Никому я там был не нужен, и мне постоянно давали это понять. Впрочем, довольно скоро я обнаружил, что оскорбления легко обратить в шутку, а внимательное отношение к происходящему вполне способно предотвратить вызов. Я спокойно воспринимал все колкости и подначки, и только благодарил судьбу за то, что с нами нет Агравейна. Он-то наверняка посчитал бы себя обязанным поубивать половину отряда.

Мы двигались по римской дороге из Камланна через холмы, которые британцы называют Гвлад ир Хаф, Царство лета. Считается, что где-то неподалеку проходит граница Иного мира. Миновав Баддон, у римлян называвшийся Аква Сулис, мы повернули на северо-запад по другой римской дороге, ведущей в Каэр Легион, и начали подниматься в горы Арфон. Потрясающая страна, красивая и суровая! Дорога, правда, оказалась неровной. Это объяснялось просто: римляне долго не могли завоевать запад Британии, а когда все же завоевали, вскоре вынуждены были покинуть его. Так что с дорогами они просто не успели разобраться. Деганнви, небольшая, но мощная крепость, располагался в самой суровой части страны. Здесь все, начиная с короля Мелгуна, нас не то что не любили, а просто ненавидели, поэтому на гостеприимство рассчитывать не приходилось. О клятве на верность Артуру никто не вспоминал, в результате Мэлгун все-таки сумел нас обмануть. Зерно, выданное как часть причитающейся дани, оказалось наполовину смешано с мякиной, и обнаружилось это лишь в Камланне. Мы торопились покинуть Деганнви, избегая вполне возможной стычки с людьми Мелгуна. Потом король заявил бы Артуру, что нападение — дело рук бандитов.

Обратный путь оказался одновременно и легче и труднее. Пока мы ехали по северной дороге с пустыми возами, проблем с бандитами не возникало. Зато на обратном пути на нас напали трижды. Грабители атаковали из засады, используя луки — оружие, которого не коснется ни один благородный воин. Их целью были, разумеется, груженые данью телеги. Атаки мы отбили не без потерь: двоих воинов убили, а семерых ранили. На нас нападали, потому что видели в нас людей Артура, а его здесь люто ненавидели. Монастыри, где мы останавливались для сбора дани — церковь платила отдельно от короля — приходилось порой брать приступом, словно вражеские крепости. Сами крепости были не лучше. Если мы останавливались в них на ночлег, то приходилось охранять не только телеги, но и собственные спины.

Все эти сложности облегчали мою задачу. Я сражался с бандитами, ухаживал за раненными; на меня, так же как и на других членов отряда, обрушивались потоки брани. Люди Кея поневоле начали мне доверять. К возвращению в Камланн я оказался не изгоем, а членом семьи. Так думали все, кроме Кея. Не зря в песнях его называли упрямым Кеем. Он и в самом деле отличался упрямством в бою, выполнял поставленную задачу любой ценой, никогда и ничего не боялся, не нервничал и не думал о себе. Отличный пехотный командир! Но упрям сверх меры. И упрямство его касалось, в первую очередь, меня. Досадно, ведь к концу похода я научился им восхищаться.

Итак, мы вернулись в Камланн спустя три недели после выхода. Я полноправным членом отряда с удовольствием въехал в ворота, из которых выезжал презренной обузой, навязанной приказом Артура. Наверное, это была победа.

Агравейн быстро растолковал мне причину перемены отношения ко мне. К тому же оказалось, что пришли вести о событиях в Сорвиодунуме. Как всегда, они оказались не совсем точными. Если верить слухам, при побеге я положил добрую дюжину саксов. Я особо не возражал. Но в Братстве ко мне теперь относились с некоторым уважением.

Однако мнение Артура не поменялось. Кей доложил Верховному Королю собранные сведения о силах Мелгуна, о том, как нас принимали, о стычках с бандитами. Артур внимательно выслушал, одарил раненных, почтил память убитых, а для всех остальных устроил пир. Ни тот, ни другой обо мне не вспомнили.

Не могу сказать, что меня это расстроило. Мне не в чем было упрекнуть себя за этот поход. Воины Кея теперь относились ко мне как к равному, следовательно, возникала надежда, что Братство меня когда-нибудь примет. Я перезнакомился почти со всеми, завел друзей. И Бедивер, и Агравейн теперь соглашались со мной в правильности моего решения, хотя Бедивер по-прежнему не понимал отношения Артура ко мне. А я… я ликовал. Я победил обстоятельства и теперь был уверен, что с помощью Света смогу проявлять себя и дальше. Мне просто нужно подождать такой возможности.

Три дня спустя после пира возможность представилась. Братство пришло в движение.

Глава тринадцатая

Артур и Кердик оспаривали друг у друга право начать большое сражение. Впрочем, Кердик не слишком рвался вперед. Его соотечественники вовсе не хотели открытого сражения. Теперь до нас дошли вести о том, что Элдвульф вернулся в Берницию, оставив людей Кердика весьма обеспокоенными таким поворотом. Потеря ударного отряда сильно ослабила вождя саксов, но он не подавал виду. Вскоре он решил собрать фирд, армию, состоящую из ополченцев, и двинуться на Камланн. Артур не хотел встречаться с этой оравой, серьезно превышающей численность его войск, но теперь делать было нечего, и он решил нанести удар первым. Рискованно, конечно, но когда есть проблемы на севере, когда Элдвульф в любой момент может вернуться, а по пути заключить союз с Дейрой, еще одним северным саксонским королевством, другого выхода просто не оставалось. Надо рисковать, чтобы освободить людей для помощи северным британским королевствам: Регед и без того ослабленный междоусобицами, подвергался постоянным набегам ирландцев; Эбраук и Элмет с головой погружены в кровную месть; Марш из Стратклайда платит дань Далриаде на севере и не желает сражаться с саксами на юге; наконец, Гододдин, давний союзник моего отца, пока не заключал союзов ни с кем. Северные саксы ходили в набеги и даже захватили некоторые земли. Чтобы остановить их, нужны немалые силы и значительное время, а их не было. Во всяком случае, пока Кердик держит свою армию в Сорвиодунуме.

Артур послал гонцов к своим вассалам, королям Констанцию Думнонийскому и Эогану из Брихейниога, с требованием собрать отряды и прислать их в Камланн. Пока они призывали своих горожан и фермеров к оружию, сам Артур готовился к одному из своих молниеносных набегов. Если повезет, Кердик не узнает, что Братство поддерживают союзные войска, и приведет своих саксов прямиком в ловушку.

Прекрасным утром, в самом конце июня, Артур покинул Камланн и двинулся на юг. Позже он намеревался свернуть на восточную дорогу к Сорвиодунуму. Солнце быстро расточило утренний туман, и день обещал быть жарким. Камланн выглядел твердыней, гордо вознесшейся на высоком холме, поля начинали золотиться, бледно-голубое небо опрокинулось высоким куполом, а от земли поднимался многообещающий запах. Братство пребывало в прекрасном настроении, люди шутили, пели, хвастались великими победами. Цинкалед шел легко, то и дело сбиваясь на рысь, радуясь дню и собственной силе, и я чувствовал то же, что и он. Но мне не давал покоя вопрос: с каких это пор предстоящее сражение меня радует? Ведь впереди война, несущая разрушение и смерть.

Мы шли по восточной дороге, пока не оказались в саксонских землях, а затем пересекли равнину. Ближе к Сорвиодунуму войска перешли на ночной марш. Земли здесь стояли пустынные, никто нас не замечал, значит, можно надеяться избежать преждевременного внимания саксов. Земли южных саксов постарались преодолеть как можно быстрее. По пути взяли форт Андерида, уже однажды отвоеванный Артуром, выгребли все, что могли, а остальное сожгли. Затем мы повернули на север и прошлись по стране частым гребнем, собирая все, что могло пригодиться в дальнейшем.

Кроме обычной военной добычи мы старались нанести противнику максимальный урон. Конечно, мы мало чем отличались от обычных грабителей. Сражаться приходилось, в основном, с безоружными мужчинами, стариками и женщинами. В результате они лишались всех средств к существованию. Единственное, что нас утешало: мы везде освобождали британских рабов. Как они радовались! А многие, к тому же, пылали жаждой мести. Если таких рабов наберется довольно много, если вооружить их хозяйским оружием, если отдать им имущество бывших хозяев — о! они способны на многое. Артур требовал, чтобы мы избегали убийств, ограничиваясь угоном скота и сжиганием посевов, и все равно удовольствия в таком походе мало.

Миновав Кантуар, мы все дальше продвигались по землям южных саксов. Кердик к этому времени, конечно, уже знал о нашем рейде. Наконец, он двинул свою армию и пошел за нами. Король Кантуары Эдуин находился намного ближе к нам, но свой фирд только начал поднимать. Видимо, ждал Кердика. Тем временем мы перегруппировались, разобрались с добычей, оставили обозы и двинулись на северо-запад. Армия Кердика приближалась с юго-востока, идя по следам разрушений, оставленных нами. Почти на границе земель Кердика Артур неожиданно повернул на север. Так мы оказались на берегах реки Тамесис (позже люди назовут реку Темзой). Там мы бросили большую часть угнанного скота, затем повернули и понеслись на запад со всей возможной быстротой. Разведчики доложили, что Кердик разделил армию и часть оставил у южных границ своих земель. Мы обогнули эти войска далеко с севера.

Саксонские короли впали в ярость. Мы прошлись по их землям, нанесли неисчислимый ущерб и ускользнули. Теперь объединенные силы Эдуина Кантварского и Кердика представляли немалую угрозу. Как я понимаю, Кердик пришел в восторг. Ему казалось, что теперь-то уж Артур никуда не денется, а располагая таким численным преимуществом, он уже мог считать себя победителем. Но Кердик не знал, что мы тоже привели с собой фирд. Артур надеялся на внезапность и еще на то, что место решающей битвы мы выберем сами. Если, не приведи Свет, надежды окажутся напрасными, Братство будет уничтожено, а саксы могут делать с югом Британии все, что им заблагорассудится. Но об этом никто не хотел думать.

Итак, мы быстро продвигались к заранее согласованному месту встречи армий Думнонии и Брихейниога. К счастью, они действительно там были. Наши сомнения оказались напрасными. На этот раз британские короли выполнили свои обещания.

Артур соскочил со своей усталой лошади и обнял Констанция Думнонского. Мы получили свежих коней и влились в огромный лагерь, разбитый еще до нашего прихода. Разумеется, я не стал менять Цинкаледа, да он и не устал совсем. А уж в том, что он мне понадобится, когда мы заманим в ловушку западных саксов, я не сомневался.

Артур разослал разведчиков, и вскоре мы получили сообщение, что саксы движутся по восточной дороге в сторону Баддона. Мы развернулись на юг и помчались им навстречу. Артура беспокоило, что армия движется намного медленнее.

За эти две недели я понял, почему Артура считают великим полководцем. Как ни быстро все менялось вокруг, он вникал в каждую деталь, добытую разведчиками, обдумывал и учитывал ее в своих планах. Когда все вокруг валились с ног от усталости, он всегда оставался внимательным, уверенным, и всегда сохранял контроль над положением. Он хорошо сражался, без злобы и ненависти, и никогда не забывал, за что он сражается. Даже в самые сложные моменты он следил за тем, чтобы воины не зверствовали, мгновенно пресекал ссоры, которые все же иногда возникали, и никогда не забывал обсудить с друзьями свои планы. Ни кровь, ни пыль, ни усталость не могли притупить его острое, проницательное зрение. Он был из тех правителей, которые рождаются хорошо если в каждом десятом поколении. Но он был требователен. А мы… мы старались ему соответствовать.

Я сказал «мы», хотя так и не вошел по-настоящему в состав Братства. Я хотел этого больше, чем когда-либо, но Верховный Король по-прежнему не доверял мне. Я отирался где-то на краю, сражался и ломал голову над причиной, по которой даже мой вид казалось, злил Верховного Короля. Все надежды я возлагал на предстоящую битву. Возможно, мне не понравится то, что Свет показал мне, но без проверки я ничего не решу. Я молился Свету, положив руку на рукоять меча, чтобы мне не опозориться в этой битве и не опозорить Братство.

Накануне мы разбили лагерь у края равнины Сорвиодунум, в лесу, у реки Бассас. На следующий день утром прибыли саксы. Мы ждали их.

Артур, по обыкновению, тщательно спланировал битву. Дорога здесь проходила под склоном холма. Вот вдоль всего холма король разместил конницу, укрыв ее в лесу на холме. Пехота с отрядами Констанция и Эогана стояла в центре, как раз на повороте дороги; а плоховато обученный фирд занял фланги. Саксонские войска, если все пойдет по плану, с ходу упрутся в пехоту. Перед ней поставлена задача проломить стену вражеских щитов. Если получится, в прорыв пойдет конница, ей надлежит смешать ряды и отрезать противнику путь к отступлению.

Мы с Цинкаледом стояли рядом с Бедвиром и Талиесином. Агравейн прикрывал Артура. Утреннее солнце припекало, плащи пришлось снять и привязать на седла. Солнечный свет пробивался сквозь кроны деревьев, блестел на оружии и доспехах. В лагере позади нас готовились к бою по-своему: запасали воду и готовили телеги. До нас доносились команды и скрип колес. Чтобы сбросить напряжение, мы много смеялись и шутили. У меня кружилась голова, так что я все сильнее опасался потерять сознание и подвести соратников. Может, это жара так действует? Но никакой слабости я не ощущал, наоборот, во мне нарастало странное ликование, достигшее максимума, как только вдали на дороге показались передовые отряды саксов. Я запрокинул голову и взгляд мой улетел в бездонное голубое небо. Захотелось петь. Я любил небо, теплую, прогретую солнцем землю, пятна солнечного света на траве: все мои чувства обострились до предела. Я любил своих товарищей — Бедивера, Талиесина и всех остальных, — я любил даже саксов. Жизнь била во мне ключом. Меня не смущал вопрос — сколько из тех, кто сегодня стоит рядом со мной, падет в предстоящей битве.

Колонна саксов, сохраняя строй, заполнила всю ширину дороги и выплеснулась на обочину. Солнце блестело на шлемах и копьях. Они не удосужились послать разведку, радуясь возможности наконец разбить Артура и покончить с ним. Они не подозревали, что мы ждем их здесь. Однако, переправившись через реку, колонна начала останавливаться. Видимо, их все же предупредили. Остановить колонну не так просто. Задние ряды продолжают движение, в то время как авангард уже остановился. Именно в этот момент Артур и подал сигнал к атаке.

Саксы увидели нас. Мгновение над лесом царила тишина, а потом все смешалось. Колонна попыталась развернуться, вожди выкрикивали команды, воины пытались понять, чего от них хотят, и выстроить стену из щитов. Но они не успели. Бритты накатывались на них волной, пехота, успев разбежаться, ударила в стену щитов. В воздухе мелькнули тучи дротиков. Копья мешали саксам выстроить заслон из щитов. Многие воины бросали их на землю. Но тут ряды сошлись. Столкновение сопровождалось ужасным грохотом. Воздух дрожал. Бритты легко взломали защиту передовых отрядов саксов, оставив на траве вал мертвых тел, и покатились дальше, в точности, как волна, набегающая на галечный берег. С самых первых минут боя наши шансы уравнялись. Никакие команды теперь уже не могли развернуть колонну и организовать наступление. Удивительно, но в кустах у дороги продолжала петь малиновка. Звуки боя ясно говорили нам о том, что происходит на дороге. Наша конница заволновалась и слегка сдвинулась вперед, ожидая команды. Цинкалед тряс головой и фыркал. А мое головокружение усилилось.

— Тяжелый будет бой, — задумчиво произнес Бедивер, привстав в седле, чтобы лучше видеть долину. — Нам не удалось сбить их с толку. Посмотрите, задние ряды идут, как ни в чем не бывало. Никакой паники. А мы-то надеялись… И жарко-то как! — Он засмеялся, как будто удачно пошутил, но мы подхватили его смех.

Знамя Артура с драконом развевалось теперь в центре битвы. Мы время от времени могли видеть и самого Артура, когда пехота продвигалась вперед. Пурпурный плащ невозможно было спутать ни с чем другим. Я даже заметил Агравейна. Он бился с саксом в шлеме с золотым гребнем. Мой брат поднырнул под удар врага и проткнул ему горло копьем. Впрочем, я тут же потерял его из вида. Штандарты Констанция и Эогана плескались справа и слева от знамени Артура, но позади него.

Теперь тыл саксонцев, наконец, догнал вождей и рассыпался по лесу. Они схватились с отрядами Думнонии и Брихейниога. Мы не видели, что происходит, но, похоже, саксы не преуспели, поскольку из леса они не вышли. Нашим основным силам пока ничего не угрожало.

— Пока все нормально, — прокомментировал пристально следивший за боем Бедивер. — Они наши! Но… Ждать!

Я увидел Кердика. Он стоял на каком-то холмике и кричал. Слов разобрать было невозможно, но саксы стягивались к своему вожаку и, видимо, собирались атаковать, покинув дорогу. В предводителя саксов полетело копье, но он уже спрыгнул с возвышения и скрылся из виду. Битва вот-вот грозила перерасти в хаос. Я стиснул руками гриву Цинкаледа, пытаясь разглядеть, что происходит. Центр схватки переместился теперь к опушке леса на другой стороне дороги.

— Дьявол! — прошипел Бедивер. — Почему Артур решил сегодня драться пешим? — Конь под ним затанцевал, и рыцарь крепче прихватил узду. — Мы не можем атаковать сейчас. Все запуталось! Саксы построились, теперь у них там стена из щитов…

Несмотря на потери, саксы действительно создали прочный заслон из щитов; им удалось погасить первый натиск бриттов. Наши воины попытались сдвинуть стену, но она стояла лишь чуть колеблясь, словно дерево под ветром. Бритты отступили на несколько футов, а затем снова бросились вперед. Было жарко, очень жарко. Я пока спокойно сидел на коне, и то, казалось, варился заживо под своим кожаным доспехом. Каково же была там, в самой гуще схватки? Голова кружилась так, что я прикладывал усилия, чтобы усидеть в седле. Моя кожаная броня была удушающей, а в центре жара, должно быть, была почти невыносимой. Я успел подумать, что сражение еще только начинается, когда увидел, как порядки Думнонии начали разваливаться. Если они падут, и саксы прорвутся, нашим главным силам грозит окружение. Мы ждали сигнала от Артура, но он дрался в лесу и вряд ли видел опасность на фланге.

Но вот я снова увидел Верховного Короля. Позади него дрогнул штандарт; Артур повернулся и поймал рукой древко. Другой рукой он подал команду идти вперед. До нас донесся боевой клич, и Братство подхватило его.

Тем временем саксы на фланге прорвали британскую линию обороны. Британцам пришлось отступать, и как только они подались назад, стена щитов раздалась, и саксы рванулись вперед. Солнце блестело на их шлемах, делая их похожими на диковинных воинственных насекомых. Я бесполезно сжимал копье. Мы не могли атаковать сейчас. Они успели бы упереть копья в землю и остановить конницу, даже если бы мы прорвались сквозь дождь из дротиков. Но если не атаковать сейчас, наш центр окажется под ударом, Артур… короля могут убить! Это было немыслимо. Мы все это понимали. И все же атака сейчас казалась самоубийственной.

— Будем атаковать! — тихо сказал Бедивер. Остальные молча кивнули. Он натянул поводья и захлестнул их петлей вокруг луки седла; щит — на руку. — За Артура! — крикнул он и бросил лошадь в галоп.

— За Артура! — вскричали мы как один и помчались за ним.

Головокружение мое внезапно пропало, превратившись в огонь, вспыхнувший в голове. Меня словно залил ослепительный свет, сделавший все вокруг предельно четким и ясным. Озарения такой силы я не испытывал еще никогда. Полуденное солнце стояло высоко, копыта Цинкаледа звучали музыкой, а сам я вдруг стал легким, как воздух, как солнечный свет. Я перестал думать о чем бы то ни было, легко обогнал Бедивера и понесся на строй саксов.

У врагов было достаточно времени, чтобы увидеть наше приближение. Нас встретили дротиками. Я в ответ метал дротики, целясь в одно место, надеясь проложить путь именно через него. Мир исчез. Остался только свет и восторг боя. Я метнул копье и выхватил Каледвэлч. Саксы стояли, уперев копья в землю. Внезапно их линия заколебалась, а для меня высветились их смертельно побледневшие лица под яркими шлемами. Я летел на них, раскачивая Цинкаледа влево-вправо, уклоняясь от копий, разворачивая коня вдоль линии и нанося удар за ударом. До меня долетали смутные крики, но они не имели значения. Саксы двигались медленно, словно в воде, отшатываясь, поворачиваясь словно затем, чтобы мне было удобней рубить. А потом налетела наша конница и строй саксов распался. Мы пронеслись через их ряды и развернули коней, чтобы уничтожить остатки. Кажется, я пел. Свет в моей голове отлился в какие-то непонятные слова. Дальнейшее тонет у меня в памяти в сплошном сиянии.

Позже я узнал, что армия саксов разбита. Они пытались отступить тем же путем, каким пришли, но конница преградила им путь, перекрыв мост. Отступление переросло в бегство: через лес, через реку, и дальше, как можно дальше. Саксы бросали щиты, мешавшие плыть. Часть людей Кердику удалось собрать вокруг себя и построить, но пока он собирал их, бритты перешли мост, а конница начала охоту за пешими саксами. Кердик сдался Артуру ближе к вечеру, а мы преследовали бегущих, пока врагов не осталось.

Я плохо запомнил эту битву, как, впрочем, и многие другие. В памяти застряли только отдельные яркие фрагменты. Уже темнело, когда ко мне подъехал Бедивер и поймал Цинкаледа за уздечку.

Наверное, он все это время сражался где-то неподалеку, но я не вспоминал о нем. Я видел лишь врагов, и теперь я тоже занес меч, приняв его за одного из них. Он поймал мою руку.

— Уймись, — очень тихо почти шепнул он мне. — Все кончено, Гавейн.

Я поймал его взгляд, темный и спокойный, и у меня в сознании немного прояснилось.

— Уймись, — повторил он.

Только тогда я глубоко вздохнул, опустил меч и огляделся.

Нас окружали мертвые враги. Леса вокруг не было. Почему-то мы оказались на равнине. За спиной Бедивера замерла наша конница. Лошади стояли понурые, они слишком устали. Люди устали не меньше, но головы не опускали. Напротив, все смотрели на меня, и смотрели с трепетом.

Я потряс головой и попытался вложить меч в ножны. Почему-то ни с первой, ни со второй попытки мне это не удалось.

— А где это мы… — начал я и замолчал. Усталость обрушилась на меня, как огромный морской вал в шторм. Пришлось ухватиться за гриву Цинкаледа, чтобы не выпасть из седла. Болел бок. Я чувствовал себя опустошенным, как выжатая тряпка. Все казалось темным и тусклым, а ведь еще мгновение назад мир сиял невообразимо яркими красками.

— Примерно милях в трех от того места, где все началось, — ответил Бедивер на мой незаконченный вопрос. — Ну и битва была! Кердик сдался, завтра они с Артуром обсудят условия мира. Нам это удалось! Пора в лагерь, отдыхать.

До лагеря мы добрались уже в темноте, но в самом лагере было светло от множества факелов и костров. Мертвых и раненых привозили с поля боя, раненых несли к врачам, а возле мертвых встали караулы, охраняли тела от мародеров. Мужчины и женщины сновали взад и вперед: кто-то нес для врачей травы, кто-то — горячую воду; еду для людей и корм для лошадей. Для многих битва только начиналась. Хорошо, что моя роль окончена, и мы с Цинкаледом сможем отдохнуть. Он ведь тоже устал, хотя выглядел куда лучше прочих лошадей.

Нас встречали. Цинкалед вскинул голову, и его шаг снова стал пружинистым. Воины подтянулись и даже улыбались в ответ на приветствия и поздравления. Наконец, мы передали коней слугам и прошли к середине лагеря. Здесь я увидел Агравейна. Похоже, он сортировал пленных. Вид его заставил меня задуматься о том, как выгляжу я сам. Агравейн был грязен, плащ висел на нем какими-то лохмотьями, на щеке запеклась кровь, борода растрепана, но глаза сияли.

— Солнцем, ветром и морем клянусь, Гвальхмаи! — крикнул он по-ирландски. — Ну и вид у тебя! Был бы здесь отец, прямо тут же отдал бы тебе половину Оркад за одно это сражение! Дьявол! Да что там половину! Все бы отдал. Ты сражался, как Кухулин! Клянусь своим народом...

Дальше я не услышал. Агравейна оттеснили другие воины. Они выкрикивали здравицы, хвалили нас на все лады, и мне все это показалось чрезмерным. Я по-прежнему ощущал себя измотанным до предела, и весь этот шум не вызывал ничего, кроме досады. В ответ на поздравления и выкрики я только качал головой.

— Может, ты и прав, — сказал я, протолкавшись к Агравейну. — Кухулин на поле боя сходил с ума… Мне кажется, я тоже не соображал, что творю. Ну, какой из меня Кухулин? — Я вспомнил благословение короля Луга. А ведь Кухулин — его сын… Я потряс головой. Нет, думать она не хотела ни в какую. Устал. Хотелось, чтобы вся эта толпа куда-нибудь делась… — Ты не мог бы попросить их помолчать? — спросил я Агравейна.

Он понял меня буквально. Отпустив мое плечо, он развернулся к толпе и рявкнул:

— Да что вы тут устроили?! Они же устали. Вот отоспятся, тогда и будете им рассказывать, какие они герои!

Толпа и ухом не повела. Лицо Агравейна налилось кровью, он набрал в грудь воздуха, но в этот момент Бедивер тронул его за руку и мягко сказал:

— Возможно, если бы ты говорил по-английски, они бы тебя послушались.

Агравейн некоторое время непонимающе смотрел на него, а потом расхохотался. Вслед за ним засмеялись другие воины, потом слуги. Толпа начала расходиться. Все обнимались и поздравляли друг друга с победой.

Я медленно вел Цинкаледа в поводу. Конь ткнулся носом мне в плечо и удовлетворенно фыркнул. Я нарвал травы, тщательно обтер вспотевший круп и сказал на ухо все, что я о нем думаю. Подошел слуга, с опаской принял у меня поводья и увел Цинкаледа в конюшню. Я хотел пойти следом и, как обычно, сам позаботиться о жеребце, но Агравейн схватил меня за руку и потащил в палатку, которую мы делили с Руауном и Герентом. Я вспомнил, за каким занятием застал его в лагере, и спросил:

— А что там твои пленники?

— Слуги сами разберутся. Это я так, пока тебя ждал…

Мои отличные новые копья, с которыми я шел в бой, куда-то подевались, щит, все еще надетый на руку, оказался так сильно изрублен, что теперь от него не было никакого толку. Я просто уронил его на землю. Агравейн помог мне снять куртку. Заплетающимся языком я поблагодарил его и рухнул на свое травяное ложе. За несколько секунд до того, как провалится в сон, меня осенило: я сделал это! Каким-то образом то ли я, то ли свет в моей голове, сделали меня героем битвы, по сути, спасли Братство. «О, мой король, — подумал я, — ты слишком великодушен ко мне». Луговая трава подо мной пахла солнечным светом и незнакомыми цветами. Артур примет меня. Я победил.

Глава четырнадцатая

На следующий день я проснулся около полудня. Я бы поспал подольше, но меня мучила жажда. Я немножко полежал, привыкая к тому, что все тело болит, и пытаясь вспомнить, чему я так радуюсь. Только через некоторое время события вчерашнего дня всплыли у меня в сознании. Я резко сел, думая, не приснилось ли мне все это? Нет, пожалуй, все это случилось на самом деле. Радость бурлила во мне ключом. Наверное, я бы запел, да не знал, что петь. Пожалуй, это был один из лучших моментов моей жизни.

Палатка оказалась пуста. Я встал, немного повозился с одеждой, приводя ее в порядок, и пошел искать воду. На куртке зияла прореха. Похоже, от копья. Удар слегка оцарапал кожу, кровь почти не шла. Если это единственная рана, полученная вчера, то я легко отделался. Но рану следовало промыть, иначе может случиться нагноение. Но сначала надо попить. Потом посмотреть, все ли в порядке у Цинкаледа. И, конечно, найти Агравейна. Я радовался тому, что он не только уцелел во вчерашней битве, но и добыл славу, судя по тому, что его тоже все поздравляли. А еще мне хотелось услышать хоть какой-нибудь связный рассказ о вчерашнем бое.

Я встретил слугу, который нес от реки два ведра, и спросил его, не даст ли он мне воды. Он подозрительно посмотрел на меня.

— А ты кто? Я несу воду больным, там она нужнее.

— А-а, ну раз так… — растерянно ответил я.

Он еще раз взглянул на меня и улыбнулся.

— Да ладно. Ты же, наверное, отсыпался после вчерашнего боя. Попей, конечно.

— Ты прав, — кивнул я. — Вчера пришлось потрудиться. Очень хочется пить…

Он снял коромысло и протянул мне одно из ведер.

— Пей, сколько влезет. И, наверное, тебе не мешало бы умыться. А то смотреть страшно. Выглядишь так, словно побывал в самой гуще. Как твое имя?

Прежде чем отвечать, я напился. Вода обладала восхитительным вкусом.

— Меня зовут Гвальхмаи, сын Лота.

Слуга ахнул.

— Господи Иисусе! Разрази меня гром! Так ты тот самый?.. Милорд, я ведь буду детям рассказывать, что говорил с вами! А они еще мне и не поверят! Вас же весь лагерь прославляет!

— Да? — озадаченно переспросил я. — Веришь ли, я плохо помню, что там вчера творилось.

Он озадаченно посмотрел на меня.

— Герои так не говорят, милорд! — убежденно произнес он.

— Ты уж прости, я еще не привык быть героем. Как привыкну, начну говорить балладами. — На самом деле, его слова доставили мне удовольствие. Конечно, слуги после любой битвы считают героями всех, кто в ней выжил, но в этот раз, кажется, все было иначе. Наверное, я действительно совершал подвиги. Отец обязательно узнает. Будет гордиться. Артур примет меня в Братство. Мне казалось, что какая-то внутренняя моя рана, наконец, зажила.

Я отнес ведро в нашу палатку, умылся и надел чистую тунику. Заметив свое отражение в ведре, я понял встреченного слугу. Меня покрывала корка засохшей грязи и крови. Я признателен королю Лугу за дар безумия. Благодаря ему я не помнил, как это кровь попала на меня. Я смутно припомнил, как стирал кровь с меча прошлой ночью. Я обнажил клинок, почистил и смазал. После умывания я почувствовал себя намного лучше. Теперь можно проведать Цинкаледа.

Я нашел коня на самом лучшем месте в стойле, ухоженным, накормленным и вполне довольным жизнью. Я все же осмотрел коня, но, похоже, он не пострадал в бою. А конюхи тем временем вовсю расхваливали наши подвиги. Тут подошел Агравейн.

Увидев меня, он подбежал, по-медвежьи обнял и отступил, смеясь.

— Я был уверен, что найду тебя здесь, — объявил он. — Солнцем клянусь, Гвальхмаи, утром ты выглядишь куда лучше, чем вечером.

— А что я? Ведь это Бедивер командовал отрядом.

— Не спорь со мной, брат. Без тебя атака не удалась бы. Ты чудо сотворил. Так что принимай свои заслуги, как должное!

— Вот если Артур примет меня в Братство, это действительно будет чудо, — усмехнулся я.

— Да что ж он, дурной, что ли? — воскликнул Агравейн. — Солнцем и ветром клянусь! Мы стояли, как вкопанные! Рубили, кололи, били, и все без толку! А потом Артур перехватил упавший штандарт и приказал перейти в контратаку. Я-то сомневался, хватит ли нам сил? А потом слышим, будто небо падает на головы. Видим, конница! Клянусь солнцем, Артур вначале рассвирепел. Он решил, что вы выступили без приказа. Все решили, что атака сорвется. Саксы, и те смеялись. Они даже слегка отступили, чтобы посмотреть, как дело пойдет. И тут началось! Ты летел впереди, как Кухулин. А когда ты обнажил меч, он засверкал так, что тень от него даже до меня дошла. И случилось чудо! Вы проломили стену щитов. Тут уж и мы подоспели, и разделали их в прах!

— Ну, да, я вроде помню, как началась атака. Но вот что было потом?..

— А что потом? Мы заорали, как сумасшедшие, бросились на саксов. Они побежали. Мы гнали их к реке. Артур первым понял, что нельзя давать им уйти. Мы пытались задержать их, но если бы конница не подоспела, ничего бы не получилось. Именно конница и выиграла битву, а без тебя ничего бы не удалось сделать. Так что ты герой, брат! Об этом бое будут песни слагать!

— Ну и хорошо, — согласился я. Говорить об этом больше мне не хотелось. Что-то в этом было нечестное.

— А почему ты говоришь, что ничего не помнишь? — заинтересованно спросил Агравейн.

Я как мог объяснил, и он внимательно выслушал меня.

— Ага, точно как Кухулин, — кивнул он. — Бывает такое. На людей накалывает боевое безумие.

Я кивнул в ответ и спросил:

— Где сейчас Артур?

Он подумал.

— Скорее всего, разговаривает с вождями Кердика. Или спит. Он не спал до рассвета.

— До рассвета? — Я вспомнил, в каком изнеможении приплелся в лагерь. Казалось невероятным, что у кого-то достало сил продержаться на ногах до рассвета. — А чем он занимался?

— По-моему, пытался разобраться, как нам это удалось. Да ладно, пойдем, посмотрим, вдруг он свободен? — Агравейн осторожно похлопал Цинкаледа по шее, конь скосил на него глаз, но возражать не стал. Мы двинулись в путь. — Артур всегда обходит всех из Братства, посмотреть, как они, — рассказывал Агравейн. — Обязательно поговорит с Кеем и с Бедивером, расспросит, кто ранен, кто погиб… Разговаривает с ранеными, особенно с умирающими. Пока сам не убедится, что у лекарей есть все, что нужно, и что раненые получают должный уход, спать не пойдет.

— Он — великий король!

— Величайший на западе! — с энтузиазмом подхватил Агравейн, широко улыбаясь. — И я так понимаю, он — единственный лорд, подходящий для такого воина, как ты.

Когда мы подошли к шатру Артура, он действительно вел переговоры с вождями саксов. Мы остановились неподалеку и решили подождать.

Я говорил себе, что скоро у меня появиться место в отряде. Моргауза останется в прошлом, а я перестану сомневаться в себе. Что бы ни ждало меня в будущем, я буду частью Братства, буду служить величайшему королю Британии, человеку, стоящему в самом средоточии битвы Мрака и Света. Я уже представлял, как Артур выйдет из шатра, увидит нас и улыбнется, как никогда раньше не улыбался, по крайней мере, мне.

Полог шатра откинулся, и вышел Артур в сопровождении четырех саксонских вождей. Следом шел Бедивер. Он придержал полог шатра, пропуская вождей.

— Полагаю, мы договорились, — устало сказал Артур.

— Условия довольно жесткие, — посетовал один из саксов. Я узнал одного из вождей Кердика. Говорил он практически без акцента.

— Это как посмотреть, — промолвил Артур. — На мой взгляд — мягкие, вы считаете их жесткими. Впрочем, об этом мы уже говорили. Так что, договорились?

–Завтра, в середине утра, — угрюмо кивнул сакс, — у моста. Мы принесем перстень Тунора и поклянемся на нем. — Он помолчал и снова покачал головой. — Вождь будет недоволен.

— Я оказал ему честь, предложив выбирать, какую клятву он принесет. — Артур взглянул на небо. — Мои подданные клянутся Троицей, но для вас слова «Во имя Отца и Сына и Святого духа» ничего не значат.

— Условия честные, — твердо сказал другой сакс.

— Для тебя — может быть! — грубо оборвал его первый. — Это ведь не у тебя отбирают земли. — Они заспорили на своем языке.

— Если вы отказываетесь принимать условия, — прекратил их перебранку Артур, — то должны предложить свои или снова вступить в бой. Только я напомню, что вы сейчас у меня в лагере.

Саксы намек поняли, вежливо поклонились и ушли под охраной нескольких британских воинов. Артур посмотрел им вслед, тяжело вздохнул и повернулся к Бедиверу, собираясь что-то сказать. В этот момент он увидел нас с Агравейном.

Король сразу потемнел лицом. В отчаянии я понял, что Тьма, разделявшая нас, никуда не делась. Мы стояли, глядя друг на друга, а мои надежды рассыпались в пыль, оставляя во мне одни руины.

Бедивер проследил за взглядом своего повелителя, увидел нас и тоже нахмурился. Он коснулся руки Артура, но Верховный Король уже кивнул ему и направился к нам.

— Агравейн, — сказал он, положив руку брату на плечо, — за то, что мост вчера удержали, прими нашу признательность. Отлично сделано!

Глаза Агравейна блеснули. Он усмехнулся.

— Ну, мы просто немного отбросили их от моста, милорд.

— Ничего себе — немного! — воскликнул Артур, улыбаясь в ответ. — Клянусь Небесами, ты дрался, как лев, как волк, а они бежали от тебя как стадо оленей.

— Может, и так, — Агравейн ухмыльнулся еще шире. — Но уж тогда, государь, похвали и моего брата! Вот он, точно, был похож на сокола, гоняющего стаю голубей. Ведь это он пробил стену из щитов! Иначе нам было бы никак не пробиться.

Артур промолчал, и только тогда Агравейн заметил, напряженность, возникшую в разговоре. Но он не сдавался. — Гвальхмаи, как и любой из нас, и даже больше, заслуживает твоей похвалы, государь! — уже не так решительно произнес он.

— Он заслужил мою благодарность, — сказал Артур после долгой паузы, — за участие во вчерашней битве.

Я поклонился, но говорить ничего не стал. Просто не знал, что сказать от обиды и замешательства

— О какой благодарности ты говоришь, государь? — Он никак не мог взять в толк, что происходит. — Ведь это Гвальхмаи решил для нас исход битвы!

— Вот за это я ему и благодарен — холодно ответил Артур. — Надеюсь, после этого любой лорд Британии с удовольствием примет его на службу.

— Любой, кроме тебя, ты хочешь сказать, государь? — спросил я.

Верховный Король, наконец, прямо посмотрел мне в глаза. Они напомнили мне Северное море в середине зимы.

— Ты прав. Я бы предпочел, чтобы стену щитов проломил кто-нибудь другой, — сказал он очень тихим и ровным голосом. — Поражение в бою с оружием в руках поправимо, но победа, добытая нечестным путем, хуже поражения. Война бессмысленна без мечты.

— Согласен, мой король, — кивнул я. — Не скажу, что до конца понимаю вашу мечту, но борюсь за нее и буду бороться! Вы считаете, что я пробился через щиты саксов с помощью колдовства?

Ответ мне не потребовался. Все и так было понятно.

Агравейн схватил короля за руку.

— Да что, дьявол меня забери, тут происходит? — вскричал он. — Разве Гвальхмаи вчера не доказал, что он лучший воин? Все члены Братства ему благодарны! Да что там! Вся Британия, все, для кого саксы представляют угрозу!

— Ты слышал, я поблагодарил его, — по-прежнему тихо, но голосом еще более холодным, ответил Артур. — Это больше, чем мне бы хотелось. Не проси меня сделать что-либо еще.

— Да вы ничего не сделали! — Агравейн готов был перейти на крик. — Клянусь богами моего народа, где ваша знаменитая справедливость? Гвальхмаи доказал…

— Он доказал лишь то, что может убивать саксов. Но это мы уже знали, — отрезал Артур. — Не тебе упрекать меня в несправедливости, Агравейн, ап Лот.

Агравейн побагровел.

— Солнцем клянусь! Я пойду с моим братом искать другого лорда, который...

— Никуда ты не пойдешь, — устало махнул рукой Артур. — Ты здесь заложник, и будешь здесь, чтобы твой отец не нарушил клятву.

Агравейн стремительно побледнел, а затем опять покраснел от гнева. Он даже схватился за рукоять своего меча, но вовремя опомнился и убрал руку. Артур не шевельнулся и просто смотрел на него.

— Зачем это, государь? — спросил я.

Верховный король прекрасно понял, что я имел в виду.

— Ты все знаешь и сам, сын Лота, — процедил он. — Дай Бог, чтобы все было не так. — Он развернулся на каблуках и ушел в шатер. Возле королевского шатра собралось много народа, они пришли с какими-то делами, но теперь не решались заговорить с Артуром.

Я тоже не знал, что теперь делать. И Агравейн не знал. Брат стоял, глядя вслед королю, сжимая и разжимая кулаки.

— Солнцем клянусь, — прошептал он, наконец, сдавленным голосом. — Да что же еще он должен совершить… — он резко отвернулся. — О Боже! Я-то чем виноват?

— Не знаю, — упавшим голосом ответил Бедивер. Во время всего разговора он так и стоял позади нас.

— Перестань, — сказал я Агравейну. — Ты тут ни при чем. Он просто злится на меня.

— Да за что? — сердито спросил Агравейн. — Ты помог ему добыть победу! Ты дрался, рискуя жизнью! И с какой стати он думает, что все это было колдовством? Просто он с самого начала не доверял тебе. А, между прочим, у него было гораздо больше причин ненавидеть меня. Я же сражался против него рядом с отцом. Но с тех пор, как я стал заложником, я видел от него только великодушие. Он и сам никогда не поминал об этом, и другим запрещал говорить, что я пленник и сын его врага. Я еще не вошел в Братство, а он уже прислал слугу, который помог мне выучить язык, и относился ко мне со всей вежливостью и благородством. А ты никогда не сражался с ним, тебе от него ничего не надо, ты добыл ему победу в бою, и какую победу! А теперь он хочет прогнать тебя, как бродячую собаку. Не понимаю! Я не понимаю!

— Я тоже, — грустно сказал Бедивер. — Я вчера вечером говорил с ним. Он, как обычно, зашел расспросить, кто ранен. И он превозносил меня за то, как мы провели атаку. Я ведь его много лет знаю. Что на него нашло? Правда, бывало. Я зайду, а он сидит молча, смотрит в никуда, и не то чтобы планы строил, а так… Вот и сейчас то же самое. А когда он такой, лучше его не трогать. Гвальхмаи, ты точно знаешь, что вы не встречались раньше?

— Никогда.

— Вчера я начал говорить ему о тебе, а он меня остановил. «Я не могу, — говорит, — он колдун и сын ведьмы. Он добыл нам победу с помощью колдовства, с помощью темных сил. Я не приму его в Братство. И доверять ему не могу». Он очень устал, да и то сказать, битва выдалась тяжелая. Агравейн, я думаю, потом он извинится перед тобой.

Глядя на этих двух очень храбрых, умелых воинов, я напряженно размышлял. В каком-то смысле Верховный Король прав. Я не сделал ничего особенного. Ну, убивал саксов… правда, впадал при этом в боевое безумие, а светящийся меч действительно можно принять за колдовской. Бедивер же говорил, что никто не сражается одним мечом. В конце концов, какие у Артура доказательства, что я сражался за него? А какие здесь могут быть доказательства вообще? Я думал о Братстве, об Артуре. Он создал очень необычный отряд, и дело не в искусстве его воинов. Они связаны особыми отношениями, они относятся друг к другу как родичи, и они ставят честь превыше всего. Как я надеялся войти в их круг с помощью оружия? Это каким же дураком надо быть, чтобы надеяться войти в их ряды, размахивая мечом?

Я вспомнил сон, который видел в Камланне, и Артура в тени Королевы. Куда бы я ни повернулся, она всегда появлялась, как будто все тени были ее тенью. Она все еще властвовала над той моей частью, которая связана с ней узами крови, прошлыми обязательствами и настоящими моими стремлениями. Я не получу свободы, пока снова не встречусь с ней лицом к лицу, и либо освобожусь, либо окончательно попаду к ней в зависимость. Как я мог сказать Артуру: «Я свободен от Тьмы»? Тьма породила меня, Тьма меня сформировала. Да, однажды мне удалось вырваться, да и то не своими силами. Артур все это чувствовал, а я не мог изменить его мнение.

Сознание того, что провалилась еще одна моя попытка, оказалось мучительным. Возможно, мне и вправду следует уйти. Как сказал Артур, я легко смогу найти место в Британии у любого короля. Если бы я пошел к Уриену из Регеда…

Нет. Сюда меня привели, значит, я нужен здесь. Уйти — значит признать поражение, сдаться.

— Что будешь делать? — участливо спросил Бедивер.

— Пойду, схожу к лекарям.

Что толку болтаться без дела в пустых размышлениях? А рана, хотя и незначительная, все же требовала внимания.

Возле шатров я услышал странный звук, похожий на низкий гул, который издает пчелиный улей. Я остановился и вопросительно посмотрел на Агравейна, он так и шел за мной. Бедивер ушел искать Кея.

— Раненые, — небрежно ответил мой брат. — Сейчас тут уже потише, а поначалу… Лекаря, должно быть, совсем вымотались.

— Ты что, хочешь сказать, что они так и работают со вчерашней ночи?

— Самое главное они сделали. Сейчас им на смену пришли другие. С тяжелыми ранеными разобрались, теперь очередь ходячих. Потом проверят, как там те, которых осматривали еще ночью. Иногда сразу не решить, лечить или отрезать. Надо, чтобы прошло какое-то время. Безнадежных лечить не станут, другим забота нужнее. — Агравейн потупился. — Честно говоря, не люблю я здесь бывать, особенно сразу после битвы. Ты не возражаешь, если я пойду, займусь своими делами? Потом я найду тебя. — Он повернулся и поспешно ушел куда-то за шатры.

Внутри шатров не хватало места. Те, кого осмотрели, выбрались на улицу и теперь лежали на траве, как рыба на берегу после шторма. Лица серые, глаза потухшие или наоборот, слишком яркие, лихорадочные. Некоторые в бинтах, некоторые — нет. Кровь — привычное зрелище для любого охотника или воина, но это на охоте или на поле боя. А когда перед тобой лежит человек со вспоротым животом, это вовсе не то же самое, что олень, убитый ударом копья. Все здесь видится по-другому. Тяжело раненые лежали неподвижно, они стонали или бормотали — именно этот ужасный звук и создавал тот гул, который я слышал, подходя. Некоторые спали, а некоторые… уже умерли. Поодаль сидели те, кто получил менее тяжелые раны. Они негромко переговаривались. Пахло кровью, потом, рвотой, нечистотами, загнивающими ранами — таким особым запахом боли и беды. Пока пробирался через ряды раненых, я успел забыть, зачем пришел. Один из раненых узнал меня и замахал здоровой рукой. Это был воин из отряда Кея. Я подошел.

— Воды, — пробормотал он. — У тебя есть вода?

— Я ... я постараюсь принести тебе воды. — Еще несколько человек рядом встрепенулись и тоже начали просить пить. Первым моим желанием было сбежать отсюда. Я вспомнил, как остановил слугу с ведрами, и мне стало плохо.

Я вошел в шатер и некоторое время постоял, озираясь. Один из лекарей заметил меня. Он как раз заканчивал ампутацию.

— Что тебе надо? — резко спросил он.

— Ничего особенного. У меня ... только царапина. Я, наверное, сам справлюсь…

— Вот и молодец! — кивнул он. — Ну, теперь после того, как решил полечить себя сам, чего еще ты ждешь?

— Там люди снаружи… Они пить хотят.

— Там многим нужна вода, а здесь еще больше тех, кому нужна срочная помощь. Рук не хватает. Не видишь? — Лекарь был раздражен. — Слуги свалились, они, знаешь ли, не железные.

— Так, может быть, я помогу?

Он уставился на меня, разглядывая богатую одежду и меч с золотой рукоятью. Как-то нерешительно улыбнулся.

— Ты ведь воин? — не то утвердительно, не то вопросительно проговорил он. — Знаешь, как пользоваться ножом для пользы, а не для вреда?

— Не знаю, — честно ответил я, — но, если покажешь, наверное, научусь.

Он показал, и примерно до половины ночи я оставался в шатре. Мало кто из воинов знает о тех битвах, которые происходят в шатрах лекарей после того, как закончилось сражение. Ну, кроме тех, которые попадают сюда. Вот это настоящая битва, порой еще более ожесточенная и беспощадная, чем схватка в чистом поле. Искусство войны — сложное искусство, но искусство целителей сложнее. Хирургу, держащему нож, нужны знания, а еще нужны помощники хотя бы для того, чтобы просто держать раненого, да не просто держать, а так, чтобы не мешать лекарю. Нужно знать, как останавливать кровь, как накладывать повязки. Мать научила меня применять разные травы, и одна из ее книг описывала свойства растений, но я тогда не обратил особого внимания на советы по врачеванию. Я научился пользоваться мечом и ножом, но как-то не думал, что их можно использовать не только для убийства, но и для спасения жизни. Теперь я учился этому, держа очередного вырывающегося больного, и это была важная наука.

Незадолго до полуночи я вытер пот с лица, огляделся и обнаружил, что работы для меня больше нет. Слуги и родственники раненых уводили всех, кого могли, и устраивали остальных, но и здесь моя помощь уже не требовалась.

— Иди-ка ты отдохни, — посоветовал Гриффидд, тот самый хирург, с которым я заговорил днем. — Эй, постой, ты же говорил, что ранен? Давай посмотрим.

— Да, пустяки, царапина. Я просто не хотел, чтобы она воспалилась.

— Правильно не хотел. Показывай!

Он осмотрел мой порез и покачал головой.

— И с чего ты взял, что это всего лишь царапина? Посмотри, тебе чуть кость не задели, вот здесь и здесь.

— А это важно? — удивился я. — Мне казалось, порез неглубокий, и больно почти не было.

— Может, и так. Действительно, кровит не сильно. Надо наложить мазь и перевязать. — Он испытующе взглянул на меня. — Ты ведь не берсерк?

— Кто?

— Берсерк. Это такое саксонское слово; так называют тех, кто теряет рассудок в битве. В бою их силы утраиваются, так что они — опасные люди.

— Я действительно словно с ума сошел в битве. Как ты догадался?

— Мы даже здесь слыхали, как некий Гавейн прорвал саксонскую стену щитов. Это само по себе достаточно безумное предприятие. И твоя рана не кровоточит, как ей следовало бы. Мне приходилось такое видеть. — Говорил лекарь с усталой, немного отстраненной улыбкой. — Так и бывает с берсерками. — Он начал промывать рану. Вот тут мне и стало больно. — Люди разное говорили. Кое-кто про иные миры плел, кто-то даже магию поминал. Но подобную чушь часто приписывают берсеркам… — Он положил мазь на порез. — Хотя, смею тебя уверить, это чертовски странная вещь — банда берсерков. У некоторых пена изо рта идет, они не отличают своих от врагов, а потом, смотришь, обычный человек, иногда даже лучше… — Он опять внимательно на меня посмотрел.

— Насчет пены — что-то не припоминаю, — смущенно отозвался я. — Наверное, со мной все же по-другому было.

— Ты все-таки последи за собой. Однажды я видел берсерка, который после битвы ввалился сюда с такими дырками в теле, что хоть кулак засовывай. Сказал, что не заметил, когда их получил. Примерно через час он умер, но как до этого на ногах стоял — ума не приложу! Нет, это безумие — довольно неприятная вещь.

— А по мне — так ничего. Это подарок.

Гриффидд вопросительно посмотрел на меня, но я не стал говорить ему про «иные миры и магию». Он закончил перевязывать рану.

— Ну, вот и все, — сказал он и выпрямился, держась за поясницу, затем снова задумчиво посмотрел на меня. — Может, заглянешь еще как-нибудь помочь после битвы? — флегматично поинтересовался он. — Только не сразу в безумном состоянии, а чуток погодя. Я буду рад. У тебя хорошие задатки хирурга, а это редкость в наше время.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Постараюсь зайти.

Я ушел, покачиваясь от усталости, но счастливый. Теплые слова лекаря неожиданно показались мне лучше всех похвал моим боевым навыкам. Ну и что, что Артур мне отказал? Зато я принял участие сразу в двух битвах, и, как считает лекарь, хорошо сражался.

Назавтра Артура ждало еще одно сражение на восточном берегу, за мостом через Бассас. Битва получилась довольно странная.

Верховный Король отправлялся на переговоры с Кердиком и двумя его саксонскими вассалами. С Артуром шли воины королей Констанция Думнонского и Эогана Брихейниогского, и еще сорок человек. Каждый из саксонских королей вел с собой дюжину бойцов, больше Артур взять не разрешил. В общем, отряд получился не маленький. Но сторонний взгляд замечал только Артура и Кердика, настолько они выделялись среди прочих.

Бедивер позвал и меня, но я старался держаться понезаметнее, в хвосте отряда. Кердик подъехал со стороны своих шатров, равнодушно посматривая на воинов Артура, пока не заметил меня. С минуту он не спускал с меня глаз. А Верховный Король все это время наблюдал за Кердиком.

Наконец, Кердик оторвался от меня и, улыбнувшись, а точнее, я бы сказал, оскалившись, обратился к нему на латыни, перечисляя все титулы короля.

— Ave, Artorie Auguste, Insularis Draco, Imperator Britanniarum, — произнес он, скрывая усмешку.

— Привет и тебе, Cerdic cyning thara West Seaxa, — ответил Артур. — Я рад, что ты, наконец, признал мой статус.

— Я признал твою силу, император, — поправил его Кердик все еще по-латыни. — Победа есть победа.

— По-твоему, через пару лет все еще можно будет переиграть? — серьезно спросил Артур. Кердик усмехнулся и сменил тему.

— Мне не понравились условия, которые ты предложил.

— Предлагай другие, — безмятежно улыбнулся Артур. — Я стараюсь быть справедливым со всеми своими подданными, даже если они проявили непослушание.

— Вот-вот, — скривился Кердик. — Все дело в словах! Западные саксы — не подданные императора Британии.

— Все провинции Британии подчиняются императору, — пожал плечами Артур. — Не хочешь признавать моей власти, можешь уйти. Я тебя не держу.

Кердик сплюнул, глаза его покраснели от гнева, но пока он сдерживал себя.

— На этих землях я поселил свой народ, Дракон.

— Который я готов признать.

— Это мой народ, а не твой! — запальчиво воскликнул Кердик. — Мы тебе не какие-нибудь британцы или римляне.

— Не скажу, что я горю желанием быть королем западных саксов, — ответил Артур. — Но я император.

— А некоторые британцы считают иначе.

— Верно. Есть у меня и другие непослушные подданные, помимо тебя, Кердик. Пока. — Король сделал многозначительную паузу. — Давай трогаться, что мы тут на жаре торчим? Ты же знаешь, что, в конце концов, все равно присягнешь мне, и на моих условиях. Как, кстати, и другие саксонские короли.

Кердик сердито нахмурился, но чувствовалось, что он немного растерян.

— И я должен буду поклясться, что признаю тебя императором, не буду поддерживать твоих врагов, не выступать против тебя, вывести войска из Сирисби и Винчестера, и оставить двадцать человек на границе в Уилтоне? И я не буду претендовать на любые земли к западу от этой границы и послушно платить вам дань каждый год?

— А что тебе здесь не нравится? — поинтересовался Артур. — Большая часть земель к востоку от Сорвиодунума почти не заселена. А что касается повиновения и дани, то ты же не будешь держать клятву дольше, чем другие ваши короли, зато у меня будут все основания начать войну, когда ты ее нарушишь.

Кердик сделал вид, что принимает шутливый тон Артура, но тут же спохватился.

— А, кстати, как насчет других наших королей?

— Мы договорились, что за свое непослушание они принесут новую клятву верности и несколько лет будут выплачивать дани больше.

Оба саксонских короля громко фыркнули. Они не платили дани с тех пор, как умер Утер, и, как видно, не собирались платить и дальше, если, конечно, северная кампания Артура не кончится раньше, чем ожидалось. Ну, тогда можно будет что-нибудь послать.

— Если саксы будут подчиняться императору так же, как британцы, то и клятву они должны проносить такую же, — предположил Кердик.

— А вот тут ты не прав, — возразил Артур. — Я же знаю, что саксы — язычники, и что клясться землей, морем и небом во имя Отца, Сына и Святого Духа для них бессмысленно. Если ты нарушишь такую клятву, то легко можешь сказать, что у тебя свои боги, а с ними ты как-нибудь договоришься. Я не хочу, чтобы у тебя возникло такое искушение.

Кердик опять нахмурился и совсем было схватился за меч, но опять передумал. Он долго смотрел на Артура, потом покачал головой и улыбнулся совсем не так, как вначале. Такой улыбки я у него не замечал за все две недели, что пробыл его рабом.

— Да, все, что я слышал об Артуре ап Утере, правда, — сказал он теперь уже по-английски. — Не понимаю, зачем ты приглашаешь к себе колдунов. Ты и сам не промах.

— Я никого не приглашал, — теперь уже нахмурился Артур.

— Да? — С сомнением произнес Кердик. — А этот? — и он показал на меня.

— Гавейн ап Лот не мой воин, — коротко ответил Артур.

Кердик приподнял брови.

— В самом деле? Завидую твоей решительности. Колдовство, конечно, сильная вещь, но сами колдуны ненадежны и довольно опасны.

Хотел бы я посмотреть, как проходило расставание Кердика и Элдвульфа. Ох, не по-дружески они расстались! Уж очень много Кердику удалось вложить в свои слова.

— Да, здесь мы с тобой думаем одинаково, — как бы между прочим заметил Артур. — Так какие возражения у тебя по поводу моих условий?

Кердик вздохнул, и хотел было начать торговаться насчет формулировок клятвы, но внезапно оборвал сам себя.

— Да что мы будем голову морочить друг другу? Мы оба знаем, что поклянись я твоей клятвой, то нарушу ее в любой момент, как только опять соберусь с силами. И мне как-то все равно, назовешь ты это мятежом или просто вторжением. Наверное, для тебя есть какая-то разница… Я предложу тебе другой вариант. — Кердик соскочил с лошади и махнул рукой одному из своих людей. Воин подъехал, спешился, и Кердик принял у него из рук большую деревянную шкатулку, покрытую рунами. Артур тоже спешился и ждал продолжения.

— Это — кольцо Тунора, — объяснил Кердик. — Мы взяли его из храма Тунора, в Галлии. Вещь старинная и священная. — Он открыл шкатулку и осторожно вынул большое золотое кольцо, даже, скорее, обруч. Даже на взгляд он представлялся тяжелым. Кольцо густо покрывали высеченные руны. Некоторое время Кердик торжественно держал кольцо на вытянутых руках, потом поднял глаза и весело улыбнулся. — Тунор — воин, а для нас — бог. Он скрепляет наши клятвы.

— Хорошо, — кивнул Артур. — Клянись на кольце, если уверен, что Тунор простит тебя, если ты нарушишь клятву.

Кердик тяжело задумался, покачивая кольцо на ладони. Наконец, он принял решение, обернулся к другим королям и жестом пригласил их начать первыми.

Короли спешились и подошли. Эдуин из Кантуары и Эоса из южных саксов, по очереди преклонили колени, обнажили мечи и поклялись на клинках и кольце Тунором, Тивом и Уоденом. По сути своей, клятва мало чем отличалась от той, которую предлагал принести Артур. Оба короля были старше Кердика, они привыкли давать клятвы и легко относились к их нарушению, а уж если клятвы давались британцам, то и вовсе придавали им мало значения. С клятвой Тунору дела обстояли сложнее. Правда, сам Тунор однажды тоже нарушил клятву… В конце концов, можно было заказать для себя новые клинки, если те, на которых они поклялись, вдруг подведут в битве. Похоже, другие сомнения их не посещали. Когда они закончили, Кердик вытащил свой меч и шагнул к Артуру, поскольку именно Верховный Король теперь держал в руках старинное кольцо.

День стоял пасмурный, но в этот момент солнце пробилось из-за от облаков, и яркий блик вспыхнул на мече Кердика. Кольцо Тунора тоже ответило солнцу мягким светом.

Кердик широко улыбнулся, но его глаза горели темной яркостью. Мне уже приходилось видеть его в таком состоянии, и я откровенно испугался. Меня уже не заботило, что говорили или думали обо мне короли. Я стиснул рукоять Каледвэлча.

Кердик резко шагнул вперед, поднял свой меч и приставил сверкающее острие к горлу Артура. Вскрикнул от ужаса Констанций из Думнонии. Бедивер перехватил копье, послал коня вперед и тоже схватился за меч, но тут же понял, что ничего не может сделать, и остановился, побледнев. Свита Кердика подалась к своему вождю, обнажая мечи. Кердик страшно оскалился. Глаза его затопила Тьма, но изредка в ней проскакивали непонятные искры.

— Я пришел сюда сегодня утром с намерением убить тебя, Пендрагон, — прошептал он.

Артур спокойно смотрел на Кердика поверх блестевшего клинка, и серые глаза его горели удивительным светом.

— Я знаю, что моя смерть решила бы многие твои проблемы, — он произнес это совершенно будничным тоном, как если бы говорил о погоде.

— Точно, — согласился Кердик. — Во время войны мораль обычно отходит в сторонку. Даже Уоден, царь богов, соглашался с этим. Ты понимаешь это, император?

Я слышал в тишине дыхание Бедивера, видел, как он меняет хватку на копье, готовясь к броску, если Кердик шевельнется. Но Кердик смотрел только на Артура.

— Если бы ты хотел меня убить, — по-прежнему спокойно сказал Артур, — ты бы уже сделал это. — Он быстро отступил на шаг и перехватил руку Кердика с мечом.

— Верно, — сказал Кердик. Он опустил меч, уперев его в землю. Теперь на рукояти лежали две руки: Пендрагона и вождя саксов. — Я не знаю, — сдавленным голосом продолжал Кердик, — ублюдок ты или нет, но я точно знаю, что ты настоящий король и настоящий человек. Послушай меня, Артур Британский. Мы остаемся врагами, но мы не будем сражаться как звери. — Он опустился на одно колено и левой рукой взялся за кольцо, которое все еще держал Артур. Голос Кердика изменился, в нем уже не было ненависти, когда он поклялся Тунором, Тивом и Вуденом, а также землей, морем и небом, обещая сдержать свою клятву. Он признал Артура Верховным Королем Британии и своим господином.

Артур усмехнулся, услышав такое использование Трехчастной клятвы, а когда Кердик закончил, в свою очередь поклялся соблюдать права своего нового вассала и охранять королевство своего данника «от врагов и захватчиков». Закончил он такими словами:

— И я клянусь сделать твои земли частью Британской империи, и править по справедливости. Да поможет мне Бог! — Он, наконец, отпустил кольцо.

Кердик принял кольцо и вложив меч в ножны. Люди Кердика трясли головами, не в силах понять смысла увиденного. Артур тоже казался немного сбитым с толку.

— Когда мы встретимся в следующий раз, Артур Пендрагон, — сказал Кердик, садясь на лошадь, — я надеюсь поменяться с тобой местами. Клянусь молотом Тунора, я думаю, что так и будет. А пока прощай. Я рад познакомиться с тобой.

— Если твоим надеждам суждено сбыться, Сининг Кердик, значит, мне придется жить очень долго, — усмехнулся Пендрагон. — Я тоже рад, что мы встретились.

Всю дорогу до лагеря Артур улыбался каким-то своим мыслям. Через несколько дней пришли телеги, мы погрузили наших раненых, и Братство вернулось в Камланн. Короли со своими отрядами разъехались по домам, пора было собирать урожай. Полторы недели Братство пировало, подсчитывало потери и залечивало раны, а затем мы снова двинулись в путь, на север, по главной дороге в Регед.

Глава пятнадцатая

Путешествие не сулило неприятностей. После недавней битвы многие в отряде стали относиться ко мне намного теплее. Воины, как и хирург Гриффидд, отвергали любые разговоры об «иных мирах и магии». А вот в боевое безумие верили все. Мне предлагали дружбу без малейшего страха. Ничего такого «колдовского» во мне не было. Рана зажила в положенный срок. Никаких неприятных последствий я не заметил. Мы радовались хорошей погоде и доброму отношению жителей тех областей, через которые лежал наш путь. Отряд двигался неторопливо, останавливаясь возле каждой крупной крепости, устраивая привалы, и не стесняя себя в угощении. У меня тоже завелись деньги. Хотя я не участвовал в общем дележе добычи, и мне не полагалась доля от выкупа, заплаченного саксами за пленников, Эоган Брихейниогский и Констанций Думнонский оделили меня подарками. Их примеру последовали некоторые знатные воины. Король Эоган попытался убедить меня присоединиться к его отряду. Я отказался, и мой отказ обрадовал Братство.

Еще от двух подобных предложений пришлось отказаться по дороге в Регед. Одно поступило от Риддерха из Поуиса, у которого мы пробыли два дня. Другое — от Мелгуна Гвинеда. Когда мы были в Динас-Поуисе, он прислал гонца к Артуру с посланием, где в довольно сомнительных выражениях поздравлял Пендрагона с победой. Потом посланник поговорил со мной наедине. Он долго распространялся на тему несправедливостей, творимых Артуром, выражал сочувствие и, наконец, сделал предложение поменять лорда. Вот тут я отказался с удовольствием. Риддерху я отказывал с сожалением.

Сами по себе эти предложения не сильно меня опечалили. Хуже было то, что Артур по-прежнему подчеркнуто не замечал меня. Не могу же я вечно таскаться за ним, как побитая собака! Я стал воином, я сражался за него, но у воина должен быть лорд. То, что у меня был выбор, не радовало. Все короли Британии хотели заполучить к себе хороших воинов, хотя бы не хуже тех, что составляли Артурово Братство. Риддерх из Поуиса заслужил прозвание Щедрого, да и говорили о нем хорошо. Как и Артур, он сражался с саксами, хотя и не так успешно. Так что отказал я ему с сожалением.

Меня томило одиночество. С одной стороны, я шел вместе с отрядом, вроде бы принадлежал ему, но все-таки не принадлежал. Мне не хватало кого-нибудь, кто мог бы понять меня, кто верил бы мне. Когда-то у меня был Медро, и я все еще горевал по нему. Агравейну сколько не объясняй, он все равно не понимает. Можно было бы поговорить с Бедивером. Мне действительно было интересно, на чем строятся его убеждения, о каких книгах он говорил. Но он всегда был либо с Артуром, либо с Кеем, и оба они избегали меня. С Талиесином я мог разговаривать часами, но его интересовали, в основном, песни. Так я и жил в полной неопределенности, захлебываясь собственными мыслями, вспоминал людей, которых я убил, недоверие Артура, леди Моргаузу, Тьму. Так что путешествие для меня выдалось не слишком приятное.

Однако ближе к концу, когда мы пересекли Вал Адриана в Каэр Лугуалид и вошли в Регед, стало повеселее. Дороги здесь оказались намного хуже, местность лесистая, быстро по ней не поскачешь, но мне окрестности нравились больше, чем южная Британия. Здесь, на севере, римлян никогда не было, и южные бритты считают северян варварами. Однако всем понятно, что северные барды лучше южных, а северные изделия из металла ценятся по всей Британии. Регед, наверное, самое сильное королевство в Великобритании. Веками он подвергался набегам из Ирландии, располагавшейся неподалеку, сразу за Ирландским морем. Эта непрерывная война давным-давно вынудила королей Регеда строить сильные крепости и держать сильные отряды. Фермеры здесь отличались суровостью и медлительностью, зато никогда не отказывались присоединиться к армии и сражаться. Теперь к ирландцам прибавились саксы, да еще северный сосед — Далриада, доставлял немало хлопот. Правда, оттуда шли товары, которые я хорошо помнил еще по дому. В общем, мне здесь нравилось. Край казался знакомым, несмотря на густые леса. Люди хотя и угрюмые, но открытые и искренние, и пели здесь много.

Холодным августовским днем, под нескончаемым дождем, мы подъехали к королевской крепости Уриена, Ирехвидд. Каменные стены резко выделялись на фоне неба, чайки кричали над пиршественным залом, потому что Ирехвидд стоял на берегу Ирландского моря, почти как Дун Фионн. Я прислушивался к шуму волн и вспоминал крепость моего отца, Ллин-Гвалх, и мое сердце билось так, будто я возвращался домой. Я посмотрел на Агравейна, он понимающе усмехнулся, и мы запели морскую песню по-ирландски.

Буря рвет равнину океана:

Смело ее пашут ветры,

Зима владеет жестоким морем.

Ветра и зима ополчились на нас.

Зимнее копье грозит нам,

Когда с востока дует ветер.

Но Дух волн свободен,

Они вольно катят на запад,

Хотят достичь пределов,

Где садится солнце.

Хотят к дикому зеленому океану.

Да, мы встревожены,

Но что ему наши тревоги!

Ведь это — Океан!

— Сумасшедшие ирландцы, — проворчал Руаун, пытаясь закутаться в плащ с головой. Мы только засмеялись и запели громче.

Артур, конечно, выслал гонцов. Нас ждали. Слуги у ворот приняли наших коней, и в зале разожгли огонь. Встречал нас сам Уриен, громадный мужчина с раскатистым смехом. Он тепло поприветствовал нас, поздравил Артура с победой и поблагодарил за то, что он пришел на помощь Регеду, затем потащил нас в пиршественный зал, приговаривая, что в такую погоду никому не следует оставаться на улице. Воины развесили мокрые плащи у огня и уселись за столы, а слуги Уриена принесли мед. Зал был переполнен, но после меда на тесноту уже никто не обращал внимания. После первых приветственных чаш подали еду, а мед здесь, похоже не переводился. Появилась арфа, зазвучали хвастливые песни о доблести, а разговоры крутились вокруг изгнания северных саксов. Талиесин спел песню о битве на реке Бассас, и снискал бурное одобрение. Впервые за несколько недель я ощутил, как заботы оставляют меня.

После песни Уриен подозвал меня и указал место за высоким столом, все-таки я был его племянником. Я поблагодарил и напомнил, что Агравейн такой же его племянник.

— А как же! — воскликнул Уриен. — Конечно, я слышал это имя, и все думал, что оно неправильное. — Он замахал руками, приглашая Агравейна за наш стол. — У ваших ирландских королей другие имена в почете: либо Найл, либо Эоган, либо Лаэгэр, и так для всего королевского клана. — Уриен сделал большой глоток меда и грустно покачал головой. — Ну, у тебя-то есть британское имя, Гвальхмаи ап Лот. И оно тебе подходит, если послушать Талиесина. Раньше так было, значит, и теперь так. Должно быть, это идея твоей матери. — Уриен не обратил внимания на то, как напряглись сразу трое за его столом — Артур, Агравейн и я, и подлил еще меда в мой кубок. — Твой отец — разумный человек, раз догадался жениться на британке, сестре моей Морганы. Ну, и что ты скажешь об этом вашем победоносном сражении?

— Да я мало что помню, лорд Уриен, — честно ответил я. — Видишь ли, в битве на меня находит боевое безумие.

Некоторое время Уриен глядел на меня озадаченно, даже переспросил: «В самом деле?», но тут же оставил эту тему. — Как я вижу, Дракон, — обратился он к Артуру, ты просто обокрал остальных королей, собрав у себя весь цвет рыцарства. Да еще такого барда у меня сманил! Ну, где я теперь найду достойную замену Талиесину? Этак я быстро превращусь в беззубого льва. Зря смеетесь! Посмотрите на моего военачальника, сами увидите, что мне не до смеха, — король пригорюнился. Вся Британия слышала о сыне Уриена Овейне, который, по слухам, с трудом отличал рукоять меча от острия. — Вот если бы у меня были такие воины, как у тебя, или настоящий военачальник месяц назад, когда я сражался при Абер-ир-Хаф… — Уриен начал в подробностях описывать эту битву.

Я мысленно вздохнул и перестал прислушиваться. Конечно, Уриен намеревался переманить меня к себе в отряд. И никакой он не беззубый лев, но в бойцах он, без сомнения, нуждался. Как, впрочем, и всякий британский король.

А ведь он мне нравился, и вообще нравилось в Регеде. Пойди я на службу к Уриену, заработать репутацию хорошего воина не составило бы труда. Ему приходилось сражаться с саксами, а значит, у меня был бы шанс встретить Элдвульфа и сразиться с ним. Вот кого действительно следовало считать опасным человеком и первейшим моим врагом. Но только именно Артур боролся за воплощение своей мечты в реальность, и, как он сам сказал, без этого война бессмысленна. Я наблюдал за Верховным Королем, когда они с Уриеном начали обсуждать детали битвы при Абер-ир-Хаф. Короли вовсю пользовались ножами и блюдами, чтобы воспроизвести расстановку сил на поле боя. Трепетный свет факелов блестел на волосах Артура и на золоте его воротника. Он сосредоточенно разбирал обстоятельства сражения, и казалось, кроме него в зале никого не осталось. Рядом с ним Уриен выглядел тусклым и обычным, как дубовый стол. Я допил мед и отложил пустой рог, продолжая наблюдать за Артуром.

Мы задержались в Ирехвидде на день, прежде чем отправиться на юго-восток. Артур собирался теперь обрушиться на саксонское королевство Дейра. Уриен с двадцатью своими людьми пошел с нами. Едва ли это можно было рассматривать, как усиление для нас. Просто королю хотелось самому посмотреть, как сражается Братство. Большую часть отряда он оставил охранять побережье. Двигались мы, как всегда, стремительно. Саксы не догадывались о нас, пока мы не покинули их земли, прихватив с собой несколько сотен голов крупного рогатого скота, овец и много другой добычи. За нами остались руины одной из крепостей и разоренная сельская местность. Когда вести о нашем набеге достигли короля Дейры, Оссы Большого Ножа, он настолько разозлился, что решил отомстить немедля. Мы в это время находились в Эбрауке. Король саксов собрал фирд и двинулся на нас со своим отрядом и наскоро собранным ополчением.

Мы отдали Карадоку из Эбраука овец, которых пригнали, и получили взамен поддержку отряда Карадока. Артур не очень нуждался в помощи Карадока, но британский король понес бы обиду, разбей мы врага на его землях без его участия.

Схватка — ее не стоило считать битвой — оказалась короткой, но ожесточенной. Как обычно, пехота первой вступила в бой с саксами — позицию Артур выбрал удобную, и воины, возглавляемые Кеем, скатились на врага со склонов высокого холма. Враг дрогнул, и в этот момент конница ударила с фланга. Плохо обученный фирд запаниковал, стена щитов просто исчезла. Осса со своим опытным отрядом сумел перестроить ряды и отступить в порядке, хотя и с большими потерями, а мы преследовали их до границ Дейры, но дальше не пошли. Мне выпало сразить саксонского вождя и добыть прекрасную кольчугу, что меня весьма порадовало. Остальную добычу включая и то, что нам досталось во время рейда на Дейру, отправили в Ирехвид.

И Карадок, и Уриен подивились быстроте нашей победы. Короли не поскупились на здравицы и подарки, а Карадок устроил пир, не пожалев отбитой у саксов баранины. Медовухи тоже хватало. Талиесин воспел недавний бой, восхваляя живых и павших. Одну строфу он посвятил и мне.

Воспою хвалу Гвальхмаи,

Чей меч был словно вспышка молнии для саксов,

Словно могучий прилив, обрушился он…

и так далее. Уриен намеренно восхитился этой строфой, а Артур нахмурился. Агравейн, заметив реакцию короля, тоже напрягся, а Кей язвительно усмехнулся. Так они и обменивались сердитыми взглядами всю оставшуюся ночь.

На следующее утро Карадок прислал ко мне гонца и, когда я вошел в его покои, сразу предложил мне место в его отряде. Я отказался, чем вовсе не порадовал короля.

— Да, я кое-что слыхал о твоем упорстве, — сказал он сухо. — Только я не понимаю, на что ты надеешься…

Я прислонился к стене, теребя золотую брошь, добытую в бою.

— Мое место в Братстве, — коротко ответил я.

Карадок покачал головой. Это был коренастый, расчетливый человек, больше походивший на монаха, чем на короля.

— Я же вижу, Артур недоволен тобой… Мы с ним говорили о тебе вчера.

— И что же он сказал? — поинтересовался я.

— А то ты не знаешь, — усмехнулся король. — Сказал только, что подозревал тебя в колдовстве. Я-то считаю, что это чушь, я же видел тебя в бою. Я готов дать тебе второе место в отряде после моего военачальника и звание трибуна…

— Благодарю, мой лорд. Это более щедрое предложение, чем я заслуживаю. Однако я все же подожду, пока Артур изменит свое мнение. — Я почтительно поклонился Карадоку.

Он сцепил пальцы, некоторое время смотрел на меня, затем нерадостно улыбнулся и кивнул.

— Полагаю, ты можешь позволить себе ждать. Скажи, неужто только желание славы заставляет людей следовать за Артуром ап Утером? Я спрашиваю об этом как король, которому тоже очень нужны отважные воины. Вот только где их взять, я пока не знаю, потому и спрашиваю.

— Дело не только в жажде славы, — я покачал головой. — Бран из Малой Британии рисковал жизнью и своими воинами ради Артура еще до того, как он стал Верховным Королем. В то время все считали его незаконнорожденным узурпатором. Но Артур — это Артур. Он хочет восстановить империю.

— Ты же не римлянин! Что тебе империя?

— Почти ничего, — признался я с улыбкой. — Но то, что хочет создать Артур, больше, чем империя. Он мечтает о Летнем Царстве. Ради этого я готов ждать, пока Артур не сменит гнев на милость.

— Вот-вот! — король раздраженно вздохнул. — И другие так говорят. Они готовы сражаться за Артура, пусть даже это не очень выгодно, а иногда просто голодно, ради того, что «он великий император», что «он восстановит империю», или «хранит Свет». А ведь могли бы уже сейчас иметь намного больше, чем имеют. Хорошо, Гвальхмаи из Оркада, желаю тебе дождаться! — Он встал и отсалютовал мне. — Но если устанешь ждать, передумаешь, и не предпочтешь Уриена, место в моем отряде для тебя всегда найдется. Ты — храбрый человек и прекрасный воин, я уже говорил об этом Пендрагону. Артур собрался уезжать, так что тебе надо готовиться в дорогу.

Я низко поклонился и вышел, почтительно прикрыв за собой дверь.

Конечно, Осса не ожидал второго рейда сразу после первого. На этот раз мы ударили южнее, по плотно заселенной приграничной области. Осса не хотел повторять свою ошибку и решил собрать против нас значительные силы, тем самым совершив еще большую ошибку. Он оставил в королевской крепости Катраэт (или Катаракта, как ее называют саксы) только небольшую охрану, а сам медленно отправился в то место, где о нас слышали в последний раз. Мы же тем временем обошли Эбраук с той скоростью, которую позволили наши лошади, оставили там добычу, полученную в результате набега, и нанесли удар в самое сердце Дейры. Мы взяли крепость Оссы, разграбили накопленные саксами сокровища и разорили, что успели, прежде чем снова отступить в Каэр-Эбраук. Осса, услышав о том, что мы уже в Дейре, развернул отряд, но прибыл в Катраэт слишком поздно. А тут пришло время сбора урожая, так что ему пришлось распустить свое войско да еще успокаивать воинов, потерявших много добра, хранившегося в крепости. Уриен пришел в восторг.

–Солнцем клянусь и всеми воинствами небесными, — сказал он Артуру, когда мы снова пировали в Каэр-Эбрауке, — еще до середины зимы ты их добьешь!

— Нет. Теперь все будет сложнее, — Артур покачал головой. — Они уже знают, как быстро мы можем передвигаться. Я надеюсь, что они теперь зарекутся грабить британские земли, но свои охранять станут лучше. А раз так, то раньше середины лета нам с ними не справиться.

— Середина лета! — Уриен рассмеялся. — Я годами сражался с ними, и был доволен, что пока выстоял. Ну что ж, у тебя прекрасные воины, они знают, как сражаться. Твой друг Бедивер может и сам руководить Братством. — Бедвир, как всегда, находившийся рядом с Артуром, улыбнулся комплименту, но отрицательно покачал головой. — Да и Кей ап Кинрир способен возглавить любой отряд. И Герейнт, и Горонви, и Кинан, и мой племянник Агравейн заслужили свою славу, это ясно. У меня нет никого, кто мог бы сравниться с ними. Но мне приходится охранять свои берега с теми, кто у меня есть. Иначе эти трижды проклятые ирландцы сожгут мою крепость. — Уриен прервался, чтобы как следует приложиться к рогу с медом и лукаво взглянул на Артура. — И Гвальхмаи ап Лот, хоть, как ты говоришь, и не входит в Братство, но сражается так, что барды сочиняют о нем песни.

Артур пожал плечами и заговорил о другом.

Агравейн впился взглядом в Артура, затем яростно рубанул кинжалом по оленьему окороку. Кей насмешливо посмотрел на Агравейна, а потом перевел взгляд на Бедивера. Видимо, он ожидал, что бретонец встанет на его сторону в наболевшей теме отказа Артура принять меня в состав Братства. Тему эту не раз обсуждали воины, восхищавшиеся моими боевыми талантами. Никто не понимал, почему Артур упорствует, и даже сердились на короля за это. Только Бедивер никогда не участвовал в этих разговорах, чем неизменно злил Кея.

— А что, я же правду говорю. Майский Ястреб — великий воин! — Уриен разгорячился и не хотел менять тему. — Ну-ка, расскажи, что там было к юго-востоку от границы? Я пропустил это. — Он повернулся ко мне. Похоже, он действительно сожалел, что пропустил хороший бой.

Я сдержанно рассказал о стычке и подумал, что сейчас он точно предложил мне место в своем отряде. Он явно ждал такой возможности. Я думаю, что, как и Карадок, он переговорил с Артуром наедине, но не поверил ответу. Возможно, он рассчитывал, что я, наконец, устану и уйду от Артура. После нашего возвращения он подарил мне шелковый плащ с вышивкой, привезенный из Италии, и очень красивый щит с эмалированным ободом, слишком красивый, чтобы можно было им пользоваться в бою. О, да, король Уриен был щедрым человеком, храбрым в бою, верным, любителем меда, музыки и женщин, в общем, хорошим человеком, которому можно доверять безоговорочно. Только не тем человеком, которому я хотел бы служить. Он не видел дальше сегодняшнего дня, знал только земли своего клана, и хотя признавал некоторые неопределенные обязанности перед Артуром и союзниками, не придавал им большого значения. Он ни в чем не походил на Артура, блестящего военачальника, дальновидного, расчетливого, преданного своим идеям до полного самозабвения, свободного от мысли копить богатства. Отряд Уриена ничем не напоминал Братство. К тому времени я хорошо узнал людей Артура и убедился, что их действительно связывают узы, ничуть не слабее кровных. Я подумал, что подобные отношения можно было встретить во времена Кухулина, в Красной Ветви, пиршественном зале короля Конхобара. Только там честь и отвага считались само собой разумеющимися, а слава и добрая шутка шли с ними рука об руку. Вот поэтому я и не хотел покидать Артура.

Уриен с удовольствием веселился бы с нами и дальше, ему нравилась компания, но в Эбраук пришли вести из Регеда. Его военачальник, видимо, и впрямь полный идиот, дал заманить свой отряд в ловушку очередных разбойников, несмотря на то что те уступали ему числом раза в два. Во время боя он потерял пятьдесят человек. Кроме того, с наступлением лета участились набеги с моря. Так что Уриен нужен был в Ирехвиде. Мы отправили с ним часть добычи.

А добычи оказалось немало. Теперь Братство некоторое время ни в чем не будет знать нужды. И еще останется, чтобы выменять у Карадока и Уриена кое-какие припасы. Но главный успех нашей кампании заключался в том, что теперь союзные короли убедились: Артур — это реальная сила. Можно было не сомневаться, что по первому слову Верховного Короля они ответят на его призыв к оружию. В общем, гордиться было чем, однако усталость брала свое. Тяжелые летние бои обещали относительно спокойную зиму, но сейчас члены Братства вымотались, и как результат, между ними чаще вспыхивали ссоры. Могло и до драки дойти. Артур пока справлялся, но общее беспокойство росло.

Возможно, именно вследствие накопившейся усталости следующий наш набег оказался неудачным. Наверное, не стоило идти на Берницию.

Берниция даже ближе к Регеду, чем Дейра, но Осса из Дейры часто ходил в набеги, и Артур хотел сначала ослабить его. Теперь, когда об Оссе на время можно было забыть, мы обратили внимание на Берницию.

Мы направились на юг, быстро миновали границы Дейры и Эбраука. Ехали по хорошей дороге, римской, поскольку мы все еще находились к югу от вала. Местность лесистая, много озер, соответственно, много мест для возможных засад. За два дня мы захватили почти двести голов скота. Мы рассчитывали, что Элдвульф не станет атаковать, не подняв сначала фирд, а во время уборки урожая на это уйдет некоторое время.

На третий день один из наших разведчиков на полном скаку подлетел к Артуру, остановил измученную лошадь и выдохнул: «Элдвульф в полудне пути к западу. С ним фирд».

Как бы он не следил за нами, он не мог успеть так быстро собрать фирд и оказаться так близко к нам. Мы быстро выехали из Каэр-Эбраука; даже если он получил сведения об этом, все равно должно было пройти время. А потом еще надо привести отряд, и это тоже требует времени. Никто ничего не сказал, но все поняли, каким образом Элдвульф узнал о нашем рейде.

Пришлось поспешно поворачивать на юг. Сколько бы людей он не собрал, его отряд вместе с фирдом насчитывал не менее пяти тысяч человек. Отряд Братства составляли шестьсот двадцать три человека, некоторые больные остались в Каэр-Эбрауке, а часть сопровождала Уриена и добычу в Регед. Мы привыкли сражаться против превосходящих сил, но здесь расклад оказался явно не в нашу пользу. На севере — вал, на востоке — море, а на юге — Осса. Надо уходить. Однако не успели мы развернуться, как получили известия о приближении Оссы с отрядом и частью фирда. Наверное, мы могли бы с ними справиться, но тогда сразу после боя мы стали бы легкой добычей для Элдвульфа, шедшего за нами по пятам. Вся земля восстала против нас. На каждом повороте дороги поджидали засады, и это сильно тормозило наше движение. Артур решил, что единственный способ спастись — это схватиться с более сильным врагом и прорваться через порядки берницианцев.

Мы разбили лагерь на берегу реки, разделившей нас с саксами. Артур созвал совет. Некоторое время он молчал, разглядывая своих воинов, а затем сказал спокойно и тихо:

— Сегодня в полночь снимаем лагерь и атакуем армию Элдвульфа.

По собравшимся пронесся шепот и смолк. Смерть всегда сопровождала каждого из нас и никого не пугала. Артур улыбнулся.

— Конница должна прорваться. Скот и добычу бросим. Элдвульф стоит лагерем на том берегу. До него четыре часа верхом. Он будет знать, что мы идем, но на нашей стороне будет темнота и неизменное замешательстве, которое всегда возникает при ночной атаке. Лучшие всадники пойдут впереди, остальные — по краям. Лекаря и обоз должны держаться в центре. Если передовые прорвутся, нам удастся уйти. Эльдвульф потеряет людей и репутацию, а мы практически не пострадаем. Если же нет… — он снова оглядел свой отряд, — вы и сами все понимаете. Если наш авангард разобьется об их стену щитов, я верю, что мы хотя бы устроим такое сражение, которое будет воспевать вся Британия. Мы — Свет, мы противостоим Тьме, вы — мои воины, моё сердце. Мы не сдадимся.

Не было никаких приветственных криков. Все молчали, но такое молчание — знак одобрения. Артур снова улыбнулся, глаза его загорелись. Вечернее солнце падало на воды реки и травянистые берега, на лес за ним, уже полупрозрачный по осени. Свет лежал на лошадях и упряжи, свет тускло поблескивал на потускневшем от частого использования оружии, и тишина стояла такая, какую можно застать возле лесного пруда в жаркий летний день. Закатные краски превратили весь мир в золото, в нетленное творение, и, казалось, до мечты подать рукой. Замычала корова, заржала лошадь, укушенная оводом, и чары развеялись.

— Я буду впереди, — будничным тоном продолжал Артур. — Со мной Бедивер, Герейнт, Кинан, Руаун, Мэлвис, Лленллоуг, Синнох ап Зейтфед, Ллвидеу, Трахмир, Гвин ап Эсни, Морен ап Иаен, Морфран ап Тегид, и… — его взгляд упал на меня, и он сделал паузу, затем продолжил тем же тоном: — Гвальхмаи ап Лот.

Он распределил остальных членов Братства по местам, распорядился о добыче, наметил место для перехода реки, а также место сбора, если в бою придется разделиться, но я уже не слушал. Мне приказали занять место среди Братства, на острие отряда, на самом опасном месте. Он приказал мне ехать рядом с ним, рядом со своими лучшими людьми. Ну что же, он — командир, право решения всегда остается за ним.

Я подождал, пока Верховный Король закончит отдавать распоряжения, и подошел к нему. Воины с интересом наблюдали за нами. Я уже говорил, что Братство разделилось примерно пополам: одни приняли сторону Агравейна, другие — сторону Кея, и теперь все с нетерпением ждали, что будет дальше.

Артур повернулся к огню, где жарились быки Элдвульфа, но заметил мое приближение и остановился. Лицо короля напоминало маску полным отсутствием выражения. Я знал этот взгляд, и мои надежды умерли, едва родившись.

— Милорд, — тихо сказал я, — вы приказали мне занять место рядом с вами.

— Да, — по-прежнему холодно ответил Артур. Он надолго замолчал, и я почувствовал, как растет напряжение среди зрителей. — Ты можешь отказаться. Ты — не мой воин.

Я покачал головой.

— Нет, лорд Пендрагон, я не откажусь. — Во мне словно вскипело все это кровавое изнурительное лето, вся горечь напрасных надежд, и я сказал: — Вы знаете, милорд, что я не откажусь. Вы знаете, милорд, что я буду сражаться за вас, как делал это уже много раз. Но я хочу знать — почему?

— Такова необходимость, — ответил Артур. — Если Братство хочет выжить, мы обязаны проломить стену щитов. Ты умеешь это делать лучше многих, Гвальхмаи из Оркады; и да, я знаю, что ты будешь драться. Я должен помочь Братству, я должен помочь Британии. Если бы у меня был выбор, я не приказал бы тебе встать во главе отряда.

— Я не про то, — быстро проговорил я. — Почему вы отказываетесь от моего меча и в то же время пользуетесь им?

— Я же сказал, что не хочу им пользоваться, — закипая от гнева, ответил Артур. Сторонники Агравейна неразборчиво забормотали. Казалось, воздух звенел от напряжения. — Лучше ответь, почему ты остался? Любой король Британии был бы счастлив заполучить тебя в отряд. А ты продолжаешь таскаться за мной вместе с твоими подвигами, проклятым колдовством, со своей проклятой матерью и ее Тьмой...

Я и не заметил, как рука моя легла на рукоять меча.

— Милорд, вы ничего не знаете о наших отношениях. Почему же вы до сих пор верите, что у нас есть что-то общее? Если бы я мог творить чары, Артур Пендрагон, я бы не таскался за вами, сражаясь и убивая за вас! Что бы вы там не думали, я не люблю убивать. Я бы с радостью делал на благо Британии другую работу. Я бы сделал так, чтобы вся Британия потребовала от вас принять меня. Клянусь клятвой своего народа, что ненавижу колдовство больше вас, потому что я знаю о нем больше вас. А так я думаю, что Тьма окутала ваш разум!

— Ради всего святого, чего ты хочешь? — крикнул Артур. — Что ты сделал с тех пор, как пришел ко мне, кроме как убивал врагов и сеял раздор в Братстве? Ты что, добился славы и богатства для себя? Ты хочешь, чтобы я считал все, что ты делаешь, добрым и благородным? Хочешь, чтобы я воспользовался твоими знаниями, полученными от Тьмы?

— Что вы знаете о моей тьме? — теперь я тоже кричал.

— А что ты знаешь о моем Свете? — король уже взял себя в руки.

— Возможно, больше, чем вы думаете.

Артур выпрямился и стал выше меня. Глаза короля смотрели так холодно, что это было страшнее его гнева.

— Ты посеял раздор в Братстве. И я не знаю, сколько сил мне понадобится, чтобы искоренить его. И все же я прошу тебя рискнуть жизнью вместе со мной. Нам предстоит битва, где никакое колдовство не поможет, коли стена щитов устоит. И вот тебе мое слово. — Король глубоко вздохнул, и я с удивлением заметил пот на его лице. Такая внутренняя борьба бушевала в нем. — Если нам удастся пробиться, и мы останемся живы, я приму твой меч. Клянусь Светом и надеюсь на спасение. Радуйся, сын Моргаузы, ты победил! — Он отвернулся и пошел прочь, быстро шагая сквозь сгущающиеся сумерки.

Некоторое время я стоял, глядя ему вслед. Подошел Агравейн и положил руку мне на плечо. Я стряхнул ее. Остальные воины, сбитые с толку, как и я, еще немного потоптались на месте и разошлись по кострам.

Только теперь я заметил, что рука все еще сжимает рукоять Каледвэлча. Я повернулся и пошел к реке. Сел на берегу, положил копье рядом с собой. Поздние осенние цветы наполняли вечерний воздух тревожным ароматом. Зажглась яркая вечерняя звезда и тут же отразилась в водах реки. В мире царило спокойствие, но я понимал, что это — ложь. Не было никакого спокойствия ни в мире, ни в моей душе. Я сложил руки на коленях и стал смотреть на текущую воду.

Итак, Артур примет меня, если ночью мы прорвемся через щиты саксов. Я ведь именно этого хотел? Да, но не так. Не потому, что его вынуждают обстоятельства. Ну и что мне делать? Впрочем, если я погибну сегодня ночью, решать эту задачу мне уже не придется. Но даже если мне суждено умереть, лучше это делать с чистым сердцем.

Слабое течение реки показывало мое колеблющееся отражение. Я действительно очень похож на мать. Опять Моргауза! Я схватил комок земли и бросил в воду, чтобы разбить ненавистное отражение. Вода всплеснула, успокоилась, и отражение вернулось.

Только теперь я видел не только лицо леди Моргаузы. Я видел лицо воина. Мысленно перебрал прошедшие месяцы, да, вне всяких сомнений. Сейчас никто бы не принял меня за раба, барда или друида. Время оттиснуло на мне свою печать. Из воды смотрело на меня лицо воина, вот только кому он служит? Да какая разница? Воин и есть воин, а всякая война — это игра. Любая война, только не та, которую ведут Артур и силы Света.

Я вышел из задумчивости и попытался трезво посмотреть на ситуацию. Артур сказал, что все было бы хорошо, если бы я действовал, как все прочие воины: стремился бы к почестям, славе, богатству, получал бы дорогое оружие из рук других королей, носил бы роскошные плащи, пил мед и выслушивал похвалы бардов. Я представил, как въезжаю в город на Цинкаледе, в сияющей кольчуге, в алом плаще, при золотых украшениях, улыбаясь девушкам, машущим мне рукой. Да, на войне бывает и такое: золото, блеск, прекрасные кони, пурпурные шелка. Так можно и забыть, зачем она нужна, эта война.

Я обнажил меч. Его вручили мне с определенной целью, а я как-то подзабыл о ней. Я получил оружие из рук короля, которому присягнул, и впредь не намерен забывать об этом.

«Ты посеял раздор в Братстве», — сказал Артур. Я прижал холодную сталь ко лбу. Тут он прав. Это из-за меня возникали споры, друзья обижались друг на друга, и виной тому вовсе не усталость. Это я виноват. «А не этого ли и добивалась леди Моргауза?», — подумалось мне. Артур так и сказал: «Радуйся, сын Моргаузы…» И что мне теперь делать? Король Луг ведь предупреждал, что я пока не победил Тьму в себе, но я забыл о ней. Не потому ли, что свыкся с ней? Артур слишком благороден, он не нарушит своего слова и, конечно, примет меня в Братство. Да, поначалу он отнесся ко мне несправедливо, но что я знал о его темной стороне, о том, что у этого человека внутри? Внезапно я понял, что раньше боролся не за него, а за себя, ничего не делал, чтобы избавить короля от подозрений. Но теперь я действительно хотел сражаться за него и искупить вину.

«О Великий Свет! — взмолился я про себя. — Мой настоящий повелитель, чей меч не раз спасал мне жизнь, прикажи мне! Ибо Ты превыше всех королей на свете, превыше Артура, которому я служу здесь. Но на самом деле я служу только Тебе! И только Тебе буду подчиняться!»

Теперь я знал ответ на все свои сомнения. Я медленно встал и отсалютовал мечом вечерней звезде. Теплый алый свет, не появлявшийся уже несколько месяцев, растекся от рукояти меча по всей длине клинка, освещая тьму вокруг меня. Я буду драться за Артура сегодня ночью, и если нам удастся сломить сопротивление саксов, и если я останусь жив, отправлюсь к Уриену из Регеда и попрошу место в его отряде. С этим решением я и вернулся к кострам.

Ужин съели быстро. Никто не испытывал голода, но все знали, что поесть нужно. Тем более что скот, принадлежавший Элдвульфу, все равно собирались отпустить. После еды некоторые пристроились поспать, только не я. Незадолго до полуночи мы встали и снарядились для битвы. Я надел на Цинкаледа седло и узду.

«Это в последний раз, — шепнул я ему по-ирландски, садясь в седло. — А потом пойдем к Уриену, если останемся живы».

Конь навострил уши и нетерпеливо топнул ногой. По-моему, он все понял, и не собирался терять время. Я рассмеялся и зарылся пальцами в его гриву. Если нам суждено умереть, ну что же, сегодня неплохая ночь для смерти.

Мы с конем заняли место возле Артура, и когда Братство построилось, двинулись вперед, не сказав ни слова. Река здесь оказалась мелкой. Переправившись на другой берег, мы углубились в лес и двинулись на северо-запад. Саксы разбили лагерь на берегу реки Дубглас, в глубине британских земель. Через пару часов мы удвоили осторожность и двигались теперь совсем тихо.

Впрочем, эта предосторожность оказалась лишней. Дело не в том, что дозорные Элдвульфа оказались настороже. Да и не нужны ему дозорные. К нашему подходу лагерь не спал, по крайней мере, час. Повсюду горели факела на длинных древках, вкопанных в землю. Но мы действительно приблизились очень тихо. Наши глаза успели по дороге привыкнуть к темноте, а света факелов было более чем достаточно, чтобы выбрать цель для копья. Артур ненадолго осадил коня на вершине холма и указал направление атаки. Нам надлежало галопом спуститься вниз, сходу пересечь реку и ударить в стену щитов, возведенную саксами на том берегу. Все мы знали, что за этим последует: мы галопом спустимся по склону на свет факелов, форсируем реку и пойдем прямо на стену щитов, которую саксы возведут на противоположном берегу. Артур махнул рукой и бросил лошадь в галоп.

Нашу атаку сопровождал лишь топот копыт и бряцание сбруи. Я ощутил приход боевого безумия и окончательно успокоился.

Саксы сначала не поняли, что происходит. Они поджидали нас, но было темно, и они в легком сонном отупении ждали либо появления факелов, либо боевых кличей. Заслышав топот копыт, они схватили копья и принялись озираться. Нас нельзя было заметить на фоне леса, к тому же они насмотрелись на свои же факела. На подходе к реке мы метнули дротики. Задача была проста: мы не старались поразить какую-то определенную цель, но вот увеличить растерянность противника нам вполне удалось. Прилетевшие из темноты дротики все же нанесли незначительный урон, но главное — напугали саксов. Их вожди засуетились, понеслись приказы выстраивать защиту, но они чуть запоздали. Мы вылетели из леса и бросились в реку. Свет факелов отражался в речной воде, дробился, смешивался с тенями деревьев на берегу, создавая странную картину происходящего. Лошади прижали уши и поплыли. Свистнули первые саксонские копья, но мы уже вымахнули на берег и неслись прямо на щиты. Артур страшно оскалился и отвел руку с копьем, готовясь нанести удар. Он уже оценил глубину обороны, составлявшей только три человека. Другие саксы с безумными глазами бежали со всех ног, чтобы помочь соплеменникам, но явно не успевали, потому что мы были уже здесь. Артур запрокинул голову и закричал: «За Британию, друзья! За мной!»

Наш единодушный рев «За Артура!» прозвучал для саксов страшнее смерти. Я метнул еще один дротик и обнажил меч, пылающий белым светом.

Мое обычное боевое безумие почему-то так и не пришло, но сегодня я в нем не нуждался. Цинкалед встал на дыбы, ударив копытами в щиты, а я склонился в седле и ударил сверху вниз. Задержись мы хоть на миг, атака сорвалась бы, но саксы были напуганы и растеряны. В итоге они не удержали строй. Мы убивали врагов без счета, пока проносились через их ряды. Мы срывали факела и метали их в шатры, перерубали растяжки шатров, оставляя позади хаос и разрушения. Прошло всего несколько секунд, а мы уже скрылись в лесу и лишь несколько копий полетели нам вдогонку, да и те бесполезно упали на землю.

Артур остановил отряд и громко крикнул: «Отлично сделано!». Позади небо наливалось предрассветной бледностью, а впереди — нелегкий путь домой.

Глава шестнадцатая

Я не сразу смог сообщить Артуру о своем решении уйти. В бою меня ранили в ногу, рана усугубилась двадцатью милями скачки. Ничего не поделаешь. Мы не боялись преследования, ведь у саксов нет лошадей. К тому же им хватит дел после нашего налета, а еще надо собирать и возвращать угнанный ранее у них же скот. И все равно пришлось остановиться, чтобы дать коням отдохнуть. Подыскать такое место для большого отряда удалось не сразу. Пришлось ехать на северо-запад, почти до самого вала, и только там, на землях клана Огирфан мы остановились. Глава клана, высокий чернобородый мужчина, известен в тех краях немалым богатством, но более — происхождением. Он еще сохранил римский титул. Саксов он опасался и мечтал о восстановлении империи. Так что приняли нас здесь хорошо, а Артура приветствовали, как избавителя. Хозяин взял на себя заботу о раненых. Меня это порадовало. От большой кровопотери я ослабел и только что не терял сознание. Агравейн и Бедивер отнесли меня в коровник — единственное строение, подходящее для больных, и там я все-таки упал в обморок. Мне пришлось остаться здесь на неделю с лишним — в первые несколько дней меня трепала лихорадка. От этого времени в памяти не осталось ничего. Когда я немного окреп, мне сказали, что Артур и Братство ушли. Несмотря на то, что отряд поредел, невозможно было не воспользоваться ситуацией.

Как и предсказывал Артур, репутация Элдвульфа после нашего прорыва серьезно пострадала. Саксы не могли взять в толк, как мог такой опытный король, как Элдвульф, располагая численным превосходством, зная о наших планах, все же упустить Верховного Короля. Теперь его корили Осса из Дейры, собственные приближенные, его подданные, особенно те, кто пострадал от нашего нападения раньше. Многие вассалы ушли, серьезно ослабив силы Элдвульфа. Уборка урожая походила к концу, и люди Оссы также хотели вернуться к своим хозяйствам, а сам Осса, разругавшись с Элдвульфом, засел у себя в крепости. У короля Берниции остался только его собственный отряд, да и то неполный, так что и ему пришлось отойти в свою крепость на зиму. Таким образом, большие территории остались совершенно беззащитными. Артур напал на Берницию, словно в стране вообще не было короля. Он уничтожил новые фермы на границе, забрал зерно и скот, обеспечив Братство припасами, по крайней мере, на год. Он щедро одаривал воинов, и многие из них остались при Верховном Короле.

Я же все это время пробыл на попечении Огирфана. Выздоровление затянулось почти на месяц. Однако время, проведенное на ферме, никак нельзя было назвать неприятным. Земли Огирфана протянулись вдоль самого Вала, служившего прекрасным рубежом с одной стороны. Мимо дома бежал быстрый ручей. Он орошал пастбища. На юге земля повышалась, лесистые долины и поросшие вереском холмы подходили к подножию гор. Огирфан оказался сильным, образованным человеком, расположенным к людям Верховного Короля. Он даже не стал возражать против размера дани, которую требовал Артур. Узнав, что от него требуется, он улыбнулся, покачал головой и сказал, что Пендрагон забирает несколько коров, а саксы отняли бы всех. Конечно, так и было бы, но такая рассудительность редко встречалась среди тех, кто платил дань. Пребывание у Огирфана заметно скрашивала его старшая дочь, Гвинвифар. Я практически не общался с жещинами с тех пор, как оставил дом. Наверное, побаивался, считая всех их подобными моей матери. Гвинвифар заставила меня резко изменить мнение. Она помогла лечить мою рану, и прекрасно управлялась вместе с отцом с хозяйством. Она выказывала немалую силу воли, без содрогания помогая лекарю Гриффидду в его работе, но в то же время по-девчоночьи боялась бури или радовалась птичьему пению. Она оказалась постарше меня года на четыре. Густые темно-рыжие волнистые волосы красиво сочетались с веселыми карими глазами. Врожденная грация и какое-то внутреннее тепло привлекали внимание, и тогда становилась заметной неброская красота. Она много читала, даже больше отца, и это развило и углубило ее ум. Как женщина она меня не привлекала, но общение с ней растопило во мне превратное представление о женщинах, казалось, навсегда замороженное леди Моргаузой.

Да, на ферме мне жилось хорошо, однако не терпелось уйти. Не хватало привычной тяжести Каледвэлча на поясе, свое копье я давно привел в порядок. Цинкалед, король среди табунов Огирфана, по утрам любил промчаться вдоль Вала, задрав хвост и пуская струи пара из ноздрей. Он тоже хотел уйти, неважно, на юг, или на север, лишь бы снова оказаться в пути. Так что наши с ним стремления совпадали.

Наконец, в начале декабря я посчитал, что нога моя достаточно зажила, в конце концов, я же не собирался идти пешком. Так что однажды оседлал Цинкаледа, перекинул щит через плечо и вставил копье в ременную петлю. Большинство других раненых воинов ушли еще раньше, и Гриффидд ушел с ними; немногие оставались дожидаться окончательного выздоровления. Холодный ветер задувал через Вал с севера. Он нес с собой мелкий колючий снег. Не лучшее время для странствий. Но путь мне предстоял не такой уж большой: сначала на восток, чтобы известить Артура о моем решении, а потом — на запад, в Регед. А могу пойти и на север, к Дин Эйдину. Вдруг там найдется корабль, готовый бросить вызов зимнему морю и отвезти меня подальше на север, в Дун Фионн, домой. Внезапно меня охватила острая тоска по дому. Я вспомнил отца и моих родичей, крики морских птиц на скалах, высокие берега Дун Фионна, и любезный моему сердцу Ллин-Гвалх. Король Лот и мой клан наверняка слышали обо мне, но слухи есть слухи. Надо хотя бы отправить им сообщение. Конечно, узнает и леди Моргауза, но рано или поздно мне придется встретиться с ней лицом к лицу и внести ясность в наши отношения. Да, решено. Мой путь лежит на север, мимо Пиктленда, к Островам Страха, домой.

— Прошу передать мои добрые пожелания императору, — сказал мне на прощание Огирфан. Он пришел попрощаться. Я кивнул.

— И легкого тебе пути, Гавейн! Береги ногу, — добавила Гвинвифар. Она помолчала, улыбнулась и промолвила по-ирландски, как я учил ее: — Slán lead, прощай.

— Slán lead, — ответил я, улыбаясь в ответ, и развернул коня к дороге. Он радостно заржал, топнул ногой, готовый сорваться с места. Я еще раз поблагодарил Огирфана и его дочь, а затем тряхнул поводьями, позволив Цинкаледу разбежаться по хорошей дороге в холодное ясное утро. Вот и порвались узы, связавшие меня с еще одними хорошими людьми.

Ну и что? — подумалось мне. — Я молод, силен и опытен. У меня есть конь, у меня есть меч, и мой лорд сильнее любого другого. У меня не будет места в Братстве, но я свободен, и я — воин Света. А впереди меня ждет дом. Кто может желать большего? — Я пригнулся к шее коня, пуская его крупной рысью, и дорога покатилась назад под его легкими копытами.

Путешествие и впрямь оказалось недолгим. Артур повернул отряд на север и нацелился на центральную часть Берниции. Я пересек Вал и следовал за ним по старой дороге вдоль холмов. Там же неподалеку проходит римская дорога, она прямее, но окрестности старой дороги красивее. Большую часть дня я ехал рысью. Ближе к вечеру пошел дождь. Руки, державшие поводья, замерзли. Куда бы не поворачивала дорога, ветер почему-то всегда дул прямо в лицо. Заболела нога, сначала тупо заныла, потом начала дергаться. Но поднявшись на гребень очередного холма, я с радостью увидел перед собой лагерь. Там горели костры, стояли повозки, отбитые у саксов, в загородке сбился скот. Я остановил коня и долго смотрел в долину. Воины сидели у костров, пели, смеялись, ели горячую пищу, пили мед и напропалую хвастались своими подвигами. Иначе и быть не могло. Я-то знал, поскольку сам долго был частью всего этого. Только теперь я ощущал себя отделенной частью.

— Ну что же делать, — сказал я себе, — найдешь другой отряд. — Но разве можно представить другой такой же отряд, другого такого же короля, как Артур? Я слегка тронул бока Цинкаледа и начал спускаться с холма.

Не успели мы пройти и нескольких футов, как из травы перед нами вскочил человек и бросился ко мне, размахивая руками. Цинкалед встал на дыбы, и раненая нога отозвалась вполне предсказуемой болью. Я выхватил копье.

— Нет! Не надо! — крикнули мне, и я понял, что это женщина. — Arglwyd mawr! Великий лорд! Помогите!

Я присмотрелся и понял, что на меня нападает вовсе не саксонка, а довольно оборванная британка. Бедняжка, напрасно она считает меня «великим лордом». Я опустил копье и успокоил Цинкаледа.

— Что случилось? — нетерпеливо спросил я. Мне очень хотелось поскорее попасть в лагерь.

— Прости меня, господин! Я увидела тебя на холме и испугалась, но ты двинулся в лагерь, и я поняла, что ты из людей Дракона. И подумала: надо попросить…

— О чем?

Она подошла ближе и прижалась к моей раненой ноге. Теперь я отчетливо видел, что передо мной бедная женщина, лет за тридцать, но уже седая. Наверное, жена фермера.

— Господин…

— Ну, говори же. Зачем ты шла в лагерь? Пендрагону не нужны слуги. — Я подумал, что вряд ли таково было ее желание, да еще на ночь глядя, но все может быть…

— Нет, нет, господин! Дело в моем муже. Я слышала, что в лагере Британского Дракона есть опытные лекари…

— Что случилось с твоим мужем? Он ранен?

— Да, да, великий лорд! Саксы, которых побил Дракон, пришли к нам в дом и потребовали еды. Мой муж ничего не дал им, а они в отместку ударили его копьем и убежали. Никто в нашем клане не может ему помочь. А я слышала, что у Дракона есть опытные целители… — Где ваша ферма?

Она махнула рукой на восточный склон холма.

Я посмотрел на лагерь Артура на западе и вздохнул.

— Когда это случилось? Почему его не привезли сюда?

— Сегодня. Сегодня, великий лорд! Около полудня. Эти убийцы бежали, но они забрали лошадей. Только его все равно нельзя везти, он очень плох. А телег у нас нет. Мой муж ранен, — опять завела она. — Он умрет, если ему не помочь. А лекаря в лагере сказали, что у них и без того много работы. Они не хотят ехать. Говорят, вези сюда. А как я повезу? У вас быстрая лошадь, господин! Помоги мне!

— Хорошо. Я посмотрю, что можно сделать. Показывай дорогу.

Теперь она держала мою ногу двумя руками.

— Да благословят тебя боги, великий лорд! Да благословит тебя Христос и все боги! Вот туда, по дороге, и дальше...

— Нет, так не пойдет, — остановил я ее. — Я не знаю этих мест. Садись в седло, покажешь, как ехать.

— Великий лорд, я никогда… — она растерянно замолчала.

Я вздохнул, спешился, помог ей влезть в седло — Цинкаледу это не понравилось, он — рассерженно фыркнул — и сел за ней.

Я был прав. Без вожатого я ни за что не добрался бы до фермы. Ехали мы около часа, и скорость наша привела женщину в восторг. Ее ждали родственники.

— Но это же не лекарь! — сказал высокий старик, выражая беспокойство всего клана. Все согласно закивали и что-то забормотали.

— Он — великий лорд, — с гордостью сказала женщина, соскальзывая с коня. — Я нашла его на холме. Лекарь в лагере сказал, что у них много раненых, они никуда не поедут. А у господина есть лошадь, которая летит, как западный ветер. (Цинкалед затряс головой, стряхивая капли дождя с гривы.) — Господин поможет отвезти Гвилима.

— Его нельзя трогать, — убежденно сказал старик.

— Давай-ка я посмотрю, а потом будем решать. — Я спешился. — Я понимаю в ранах. Показывай своего родича. И укрой моего коня от дождя.

Едва взглянув на Гвилима, я понял, что дело безнадежно. Копье пробило легкие. Удивительно, что он еще жив, но это явно ненадолго.

Женщина с мольбой смотрела на меня.

— Что ты скажешь, великий лорд?

— Тут ничем не поможешь, — я покачал головой.

Старик кивнул.

— Видишь? А я что говорил! Ищи себе другого мужа. Нечего бегать по солдатским лагерям, как обозная шлюха.

Женщина смотрела только на меня, лицо ее исказилось от боли.

— Но ты сказал…

— Я не видел его. Мужчины с такой раной обычно умирают в течение часа.

— Я же говорил тебе: приведи лекаря! — опять встрял старик. — Зачем ты привела этого? Он — воин, что он понимает в целительстве?

— Они не хотели ехать, — ответила женщина и снова повернулась ко мне. — Великий лорд, он мой муж, он не должен умирать. Умоляю вас! Может, все не так уж и плохо? Пожалуйста! Он мой муж… — похоже, она готова была снова и снова повторять одно и то же.

Я еще раз внимательно изучил рану Гвилима. К счастью, он был без сознания. Рана действительно выглядела смертельной. Хотя, она права, всякое бывает…

— Вы должны помочь ему! — умоляла женщина. — Великий лорд, хотя бы попробуйте!

— Да ничего он не сможет сделать! — раздраженно заявил противный старикашка.

Я, в общем-то, был с ним согласен, но что-то заставило меня принять другое решение.

— Ладно. Я постараюсь. Принеси горячей воды, закрой дверь и разожги огонь.

В течение часа я пытался думать только о раненом, забыв о своей ноге и об усталости. Древко копья, засевшее в легком, пока сохраняло ему жизнь, но лишь отсрочивало конец. Однако рана оказалась прямой и чистой, и я подумал, что если вытащить копье, не задев другое легкое, может быть, он и выживет. Мне казалось, что копье удалось извлечь аккуратно, но вслед за этим из раны хлынула кровь и Гвилим умер. Второе легкое тоже оказалось пробито. Женщина, помогавшая мне, почувствовала, что сердце мужа остановилось, еще до того, как он в последний раз захлебнулся кровью, обняла его за плечи, уткнулась лицом в шею и заплакала. Другие женщины клана зашептались, дети заплакали. Впрочем, у мужчин в глазах тоже стояли слезы. Старик кивнул и проворчал только: «Я же говорил, не жилец он».

Я не чувствовал ничего, даже сострадания, ничего, кроме желания уйти. Я смыл кровь, надел тунику и кольчугу и, хромая, направился к двери. Никто не сказал мне ни слова, хотя двое посмотрели на меня с ненавистью. Они явно полагали, что их родич умер от моей руки. Я нашел Цинкаледа и уехал.

К тому времени, как я добрался до лагеря Артура, костры успели догореть. Нога сильно болела, я промок и замерз, так что больше всего мне хотелось подогретой медовухи. Меня остановил дозорный, узнал, по-дружески приветствовал и тут же поинтересовался, как моя нога. Я не стал жаловаться, просто сказал, что все в порядке и что другие раненые скоро тоже будут с нами. Расседлал Цинкаледа, засыпал ему овса и, миновав линию пикетов, захромал к основному костру.

Приняли меня даже лучше, чем я мог бы надеяться. Все вскочили, обступили меня, наперебой интересовались моим здоровьем и сетовали на затянувшееся выздоровление. Агравейн обнял меня одним из первых и, стиснув в объятиях, сказал:

— Ну, наконец-то! Иди к огню, ты заработал свой мед. Добро пожаловать! Сто тысяч раз добро пожаловать домой!

Я кое-как отвечал на вопросы. Меня усадили у огня, тут же сунули миску с едой и рог с медом. Я так намучился, что едва пробормотав благодарность, занялся едой. Лишь через некоторое время я заметил, что напротив меня у костра сидит Артур и холодно наблюдает за мной. Я отсалютовал ему рогом и сделал большой глоток.

Артур кивнул.

— Итак, ты вернулся… Надо полагать, потребуешь, чтобы я выполнил обещание.

Не хотелось сразу говорить о своем решении, но мне не оставили выбора. Агравейн и кое-кто из его отряда ощутимо напряглись, да и остальные смотрели в ожидании моего ответа. Я еще раз убедился, что решил правильно.

— Нет, господин, — тихо ответил я. — Хочу попрощаться. Завтра я еду на север. Хочу попробовать до начала зимы вернуться на Оркады.

Агравейн широко распахнул глаза.

— Что ты сказал? — требовательно переспросил Артур.

— Ты думаешь, что говоришь? — сердито промолвил Кей.

— Послушай, ты же слышал, лорд Артур примет тебя, — растерянно произнес Агравейн. — Ты же заслужил. Мы победили!

— Лорд Артур готов принять меня, потому что у него нет другого выхода. Это дело чести. — Я пристально посмотрел на Верховного Короля.

Он кивнул:

— Не отрицаю, — тем же холодным тоном сказал Артур. — Я воспользовался твоим мечом, потому что должен был спасти Братство. Ты был ранен, служа мне. К чему ты затеял разговор об уходе?

— Я не собирался, господин. Хотел сказать вам утром. Ну, и попрощаться.

— Да что ты мелешь? — взревел Агравейн. — Ты тысячу раз заслужил место в Братстве! А теперь собрался на север. Зачем?

— Постарайся понять, брат. Я не хочу заставлять лорда Артура принимать решение, которое ему не по душе. — Я постарался взглядом передать брату свое состояние. — Хочешь, считай, что я слишком гордый.

— Я ничего не понимаю, — во весь голос заявил Кей. — То ты все лето слоняешься в отряде, ожидая предложения от Артура и отвергая половину королей Британии, а теперь, когда ты получил это предложение, ты ведешь себя как ястреб, который добыл птицу, а есть не стал. Клянусь Гончими Йфферна, от вступления в Братство так просто не отказываются!

— Я правильно понял тебя? Ты хочешь, чтобы я вошел в Братство? Так кто из нас тот самый ястреб? Ты все лето только и делал, что подначивал меня уйти, а теперь…

Кэй сердито воззрился на меня.

— Ты своим уходом оскорбляешь нас всех! А меня больше всех! — Он для убедительности потыкал в меня пальцем. — Я хочу решить вопрос в честном бою!

— И что это даст? — устало спросил я. — Если мы будем сражаться пешими, ты победишь. Если конными — победа будет за мной. Это ничего не докажет. И уж тебя-то я никак не собирался оскорблять. Дурак тот, кто оскорбляет благородного, отважного воина!

Кей растерянно заморгал, а потом помотал головой:

— Тогда ты просто сумасшедший!

— Ты прав, в бою со мной это бывает. Ни никто в здравом уме не скажет, что я собираюсь покинуть Братство в поисках лучшего отряда.

— Тогда почему ты собрался уходить? — требовательно спросил Агравейн.

— А ты полагаешь, честь оставляет мне выбор?

— А в самом деле, зачем ты уходишь? — спросил Артур. — Что ты собираешься выгадать? Или ты уже выгадал? Вернешься на Оркады и расскажешь матери, как Верховный Король Британии предлагал тебе место в отряде, а ты отказался, как хозяйка на рынке отказывается от тухлых яиц? — Спрашивал он ровным голосом, но он только что не звенел от едва сдерживаемой ярости.

Этот его гнев ранил меня. Я ведь помнил Артура во всем величии подлинной королевской власти. Я очень устал. У меня болела нога. Наверное, поэтому я ответил более откровенно, чем собирался.

— Господин мой, — медленно проговорил я. — Повторяю: я не служу Королеве Тьмы. Я ухожу, потому что ты сказал, будто я внес раздор в Братство, от которого зависят судьбы Британии, и что именно этого хотела моя мать, леди Моргауза. Господин мой, может быть, я плохо разбираюсь в делах Тьмы и Света, но служу-то я именно Свету. Так что для всех будет проще, если я уйду. Вы не предлагаете мне остаться, так что я не отказываюсь от вашего предложения. Никто не скажет, что вы нанесли мне обиду, потому что я сам решил уйти. Я уйду, и Братство снова станет цельным.

— Да как ты можешь! — возмутился Агравейн. — Ты ведь лучший всадник в отряде! Нельзя тебе уходить!

— Я побуду лучшим всадником где-нибудь еще. — Я отхлебнул из рога и вытер губы. — Я ухожу. Это решено. Поговорим о чем-нибудь другом. — С минуту у костра стояла тишина. Народ смотрел на меня и не знал, что сказать. Я уткнулся в свою миску и продолжил есть.

А затем тишину нарушил звук арфы. Я поднял глаза, и Талиесин улыбнулся мне, затем склонился над инструментом, извлекая из него звуки какой-то немыслимой, небесной чистоты. Я узнал песню о Кухулине, ту самую, которая звучала под сводами пиршественного зала короля Луга. Кухулин вызывал на бой Фердиада. Нескончаемый дождь сыпал с неба и шипел на углях костра. Я слушал музыку и вдруг понял, о чем она на самом деле.

Странная мелодия все еще звучала у меня в голове на следующий день, когда я седлал Цинкаледа. То один, то другой воин подходили ко мне, отговаривали ехать, желали доброго пути, дарили подарки. Артур смотрел на все это с непроницаемым лицом. Моя вьючная лошадь приняла на спину припасы и подарки, завернутые в одеяло. Мне не хотелось смотреть на людей, и поэтому я особенно тщательно приторачивал мешок к седлу. Подошел лекарь Гриффидд, а за ним, к моему удивлению, шла женщина, с которой мы познакомились вчерашней ночью.

— С лекарями не прощаются, верно? — спросил он. — А то еще скажут, что тебе надо бы полежать еще недельку с твоей ногой.

Я улыбнулся, оставил лошадь, подошел и взял его за руку.

— Так уж получилось, — вздохнул я. — Даже если бы ты посоветовал мне задержаться, мне пришлось бы нарушить твой совет.

— А твоя нога будет укорять тебя за это всю дорогу до твоих Ynysoedd Erch. Она точно знает, что я прав. Ладно. Каждый сходит с ума по-своему, берсерки не исключение. — Он подошел вплотную и тихо спросил: — Так почему ты едешь?

— Потому что должен.

Женщина, впившаяся в меня взглядом, вдруг заговорила:

— Великий лорд, если бы я знала, кто ты, я бы не посмела остановить тебя вчера.

Я с некоторой опаской посмотрел на нее. Надеюсь, у нее нет раненого сына. Она гордо выпрямилась.

— Мой клан беден, лорд, но мы знаем, что такое честь. Те, кто делает нам добро, не уходят без нашей благодарности. — Женщина покраснела, явно смущаясь. — Мне нечем заплатить тебе, но моя благодарность да пребудет с тобой, Гвальхмаи Оркадский, а вместе с ней и благодарность всего моего клана.

— Не очень-то я помог твоему мужу, — сказал я, тронутый до глубины души.

Прежде чем ответить, она на мгновение прижала ладони к глазам, потом собралась с духом.

— Но вы пришли, вы попытались. Это немало.

Граффидд внимательно взглянул на меня.

— Она пришла ко мне и спросила, где искать хромого темноволосого воина в красном плаще на белом жеребце. Я вспомнил, что она приходила прошлой ночью просила посмотреть ее мужа…

— Он мертв, — сказал я.

— Да, она говорила «пробито легкое». Помню. А ты, значит, пытался помочь? Напрасно. Тут и я бы ничем не помог. Такое дело…

— Она не сказала мне про легкое. Вот я и подумал, что, может быть, есть шанс. — Я повернулся к женщине. — Я не заслужил твоей благодарности, добрая женщина. Я ничего не смог сделать, и теперь твой муж мертв.

Она пожала плечами и быстро заморгала.

— Но вы все-таки пришли, — тихо повторила она. — Будь благословенен твой путь, лорд. — Она неловко поклонилась, повернулась, смахивая слезы с глаз, и пошла сквозь толпу воинов. Ей предстоял долгий путь домой.

— Что это было? — спросил Агравейн. Судя по всему, он ничего не понял.

— Ты же слышал…

— Да что я слышал? — Агравейн сердился от непонимания. — Пришла какая-то жена нищего фермера, а сам фермер взял да умер!

— Она благородная женщина, — резко сказал Артур. — Она прошла много миль, пришла в военный лагерь, чтобы поблагодарить за попытку помочь. Благородная и храбрая женщина!

Агравейн удивленно воззрился на него.

— Мой господин? — растерянно произнес он. Потом потряс головой, как делал всегда, попадая в непонятную ситуацию. Обернулся ко мне и беспомощно проговорил: — Гвальхмаи, я и в самом деле не понимаю, но… солнцем клянусь… Береги себя, брат. Храни тебя Бог!

— Пусть Господь охранит тебя в пути, — тихо напутствовал меня подошедший Бедивер.

— Благослови Бог твой путь, — произнес Гриффидд.

Я кивнул всем и повернулся к Цинкаледу. Он склонил свою гордую голову, дунул на меня и прихватил за волосы, чем заставил меня улыбнуться. Я погладил шею великолепного животного и подхватил поводья.

— Подожди, — внезапно приказал Артур напряженным голосом.

Я оставил поводья и обернулся. Бледный Верховный Король стоял в нескольких футах от меня. — Подожди, — повторил он. Я подумал, что он тоже хочет пожелать мне доброго пути. Но Артур тряхнул головой, почти как Агравейн, и сказал: — Я хочу сначала поговорить с тобой, Гавейн. Наедине.

Я недоуменно посмотрел на него и сунул поводья в руки Агравейну. Артур направился к своему шатру, и я в полном замешательстве похромал за ним. Не понимал я, о чем тут еще можно говорить. Может, он считал, что проявил недостаточно благородства ко мне?

В шатре король взял кувшин с вином и налил два кубка, жестом предложив один из них мне. После некоторого колебания я принял кубок и застыл на месте.

— Сядь, — король махнул рукой в сторону единственной деревянной колоды, заменявшей в шатре трон. Сам он как-то обессилено упал на кровать. Сделал глоток вина и встретился со мной взглядом.

— Мне жаль, — спокойно произнес король, окончательно приведя меня в недоумение.

— Мой господин, — вымолвил я, — если ты считаешь, что честь обязывает…

— Я не об этом! — оборвал он меня. — Ах, Yffern! [Yffern (Йфферн) — бретонское слово, соотвествующее по значению ругательству «Дьявол меня побери!»; дословно переводится как «Ад».] — он вскочил, сделал несколько шагов к выходу из шатра, остановился и снова повернулся ко мне. — Я недооценил тебя. Я не прав. Это плохо. И если ты вдруг все еще хочешь занять место в Братстве, оно твое.

Мне показалось, что небо обрушилось.

— Не понимаю, — только и смог вымолвить я.

— Помнишь, там, на берегу реки ты спросил, что я вообще знаю о Тьме. Так вот. Я знаю о ней немало. Это древняя Тьма, — тихо ответил он. — Она во мне. И я не могу избавиться от нее, как бы ни старался. — Он снова принялся вышагивать по шатру, глядя в никуда отсутствующим взглядом. — С самого начала я боролся с собой из-за тебя. Я слышал о тебе, знал о твоей репутации и не видел никаких оснований доверять тебе, но дело не в этом. Я знал, что тебя связывают родственные узы с моей сестрой, что ты учился у нее тайноведению. Клянусь Небесами, ты и похож на нее. А больше мне ничего и не было нужно. Все, что ты делал после этого, я понимал неверно, просто подгоняя события под мое собственное их понимание. Это я считал, что ты, как и моя сестра, пребываешь во Тьме, и тем самым подталкивал к ней и тебя. За что теперь прошу прощения. Но, согласись, что мне было думать, глядя на то, как ты сражаешься, видя твоего коня, которого иначе как заклинаниями не обуздать, наблюдая, как мои люди ссорятся из-за тебя? Но это все — полбеды. Главной для меня оставалась мысль о том, что ты предан Тьме. И я боялся тебя. И злился на тебя. И не знал… — он надолго замолчал.

— Что не знал, государь?

— Не знал, что ты знаешь о своем брате.

— Господи! Причем здесь Агравейн? — Я искренне недоумевал.

— Да не о нем речь! Я о другом говорю, о Мордреде!

Наши взгляды встретились. В его глазах стояла мука давних переживаний, мои были просто растерянными. Артур снова опустился на кровать и рассмеялся страшным смехом, в котором звучали сдерживаемые рыдания. Король уронил голову на руки.

— Ты не знаешь! Она никогда не говорила тебе.

Внизу живота стало холодно. Мне показалось, что я тону в волнах черного ужаса. Моргауза, сестра Артура, и Медро, похожий на Артура (почему я не замечал этого раньше?) — а затем слова проклятия Моргаузы: «Да поглотит меня земля, пусть небо упадет на меня, пусть море сокрушит меня, если ты не умрешь от руки своего сына!»

— Ох, клянусь Светом! — только и смог произнести я.

— Теперь ты знаешь. — Артур гордо выпрямился и, как мне показалось, вздохнул с облегчением.

— Милорд, но как это может быть? — Я вскочил на ноги. — Я думал, что она каким-то образом коснулась тебя, тогда заклятие… но это...

— Так вышло по моей воле, — сказал Артур. Передо мной снова был Верховный Король. Он спокойно выдержал мой растерянный взгляд. — Тогда я не знал, кто мой отец. Клянусь всем святым, я не ведал, что она моя сестра. Она… — пауза затянулась надолго, словно король перелистывал страницы памяти. — Она пришла ко мне, когда я уже оставил пиршественный зал. Пили за меня, я впервые прославился в отряде ее отца, короля Утера. Она жила в Камланне, пока ее муж, король Лот, сражался на севере Британии. Я видел, она и раньше внимательно поглядывала на меня. Но тут… Я был пьян и счастлив, а она, она была прекрасней богини. Я возлег с ней сам, по своей воле. Потом Утер спрашивал меня, знаю ли я своего отца. Я помнил только мать, и сказал ему об этом. Ах, как доволен был король! Он уже догадался, что я его сын. Он ушел, чтобы похвастаться мной, а я поспешил ее предупредить. Да только что ей мои предупреждения! — Король снова встал и заходил по шатру. Похоже, он забыл обо мне. Сейчас его занимала только память. Он мучился, в очередной раз переживая тот миг, когда понял, что совершил кровосмесительство. — Она и так все знала, потому что приветствовала меня как Артура ап Утера, и назвала братом. Она хохотала, когда говорила, что родит от меня ребенка. С тех пор я не мог даже думать о ней, не вспоминая этот страшный миг, не мог забыть о своем сыне, хоть он тогда еще и не родился, а самое главное — понимал, что попал в ловушку. Теперь ты знаешь, почему я хотел избавиться от тебя любой ценой.

— Милорд, — с ужасом проговорил я, — мой господин...

— Да, именно так. Только ты ни в чем не виноват. Ты не мог знать… — Он сделал еще глоток вина и поставил кубок. Серые глаза снова впились в мое лицо. — Не знал, — повторил он, — не знал, пока я не сказал.

— Милорд! — Я встал перед ним на одно колено. — Милорд, я… я и помыслить не мог! Не понимаю только, почему вы сразу не прогнали меня. Я же не знал! А то, что из-за меня возникли раздоры, видит Бог, не моя вина! Теперь я понимаю, что я сделал все наши победы горькими для вас! Простите меня...

— Простить тебя?! Это мне нужно прощение. Встань, ради Бога! — Артур поднял меня за плечи. — Я еще раньше должен был понять, что ты не такой, каким я тебя считал. Ты достойно выдержал все испытания и ни разу не жаловался. Ты помогал лекарям. Я ничего не знал, пока Гриффидд не рассказал мне и не наорал на меня за мою несправедливость. Он очень высокого мнения о тебе.

Я изумленно таращился на короля. Обычно он навещал раненых сразу после боя. А я в это время дрых без задних ног! Король между тем продолжал:

— Мне вполне хватало времени понять, что ты за человек. По крайней мере, мог бы послушать Бедивера. Вот уж кто ни разу не дал мне плохого совета. Но я был ослеплен Тьмой. Я упорно продолжал творить несправедливость по отношению к тебе. А вчера вечером, ты сказал, что уходишь ради мира в Братстве. Даже тогда я убедил себя, что ты поступаешь так из гордости. А ведь я знал, что не прав. И все никак не мог заставить себя признать собственную неправоту. Я бы и дальше упорствовал, но потом пришла эта женщина…

Я был так ошарашен этим потоком признаний, что способен был лишь тупо спросить: «Какая женщина?»

— Та, у которой умер муж. Благородная женщина низкого происхождения, бедная, лишенная даже признаков силы. Да только ни один прислужник Тьмы даже не посмотрел бы в ее сторону под дождем на ночной дороге! Твоя рана еще не зажила, и все же ты решил ей помочь! Помочь человеку, которого никогда не видел, и которому помочь было нельзя.

— Я же не знал, что его рана такая тяжелая!

— А когда узнал? Ты все равно пытался помочь. А ведь никакой выгоды это тебе не сулило. Больше того, и смысла-то помогать не было. Но ты поступил благородно! Тебя вело сострадание. Это стало для меня последним доказательством. Ты был именно тем, кем считал себя все это время, а вот я показал себя лишь дураком и тираном! —

Он положил руку мне на плечо. — Я искренне сожалею об этом, и готов повторить это перед всеми. Возможно, ты больше не захочешь служить мне. Только я скажу тебе: теперь, когда ты собрался уходить, я прошу тебя остаться. На этом все разговоры в Братстве кончатся. Ведь это я прошу тебя! — Он помолчал и вдруг добавил: — А еще мне очень понравилось, как ты обезоружил Кея. — Король слабо усмехнулся, но теперь лицо его не выглядело хмурым, словно зимняя туча. К нему вернулся свет. — Никто не спорит, он храбрый, благородный воин. Дураков нет. Но мало кто знает, что он еще и сварливый, да еще и злопамятный к тому же. Но мне ли не знать всех его недостатков? — Артур снова стал серьезным. — Итак, если ты все еще хочешь остаться со мной, — он в затруднении подыскивал нужное слово, — э-э, в общем, работы, сам видишь, более чем достаточно. Так что я был бы только рад… — Король смутился и окончательно замолчал.

Я тоже молчал. Пауза все длилась, Артур смотрел на меня с надеждой, все еще держа руку на плече. Он действительно волновался, думая, какое решение я приму!

— Милорд, — мне пришлось откашляться, чтобы вернуть голосу уверенность, — если бы кто-то предложил вам Британскую империю, а в придачу весь Эрин, Каледон и Малую Британию, и все это с готовыми римскими дорогами, вы бы согласились?

Он широко улыбнулся и неуклюже обнял меня, прислушиваясь при этом к себе. Я обнял его в ответ, затем встал на колени и поцеловал его перстень с печаткой.

— Мой господин, — проговорил я, волнуясь, — я давно хотел лишь одного — сражаться за тебя, потому что знал: ты сражаешься на стороне Света. Я готов пасть, сражаясь против Тьмы, но мне не нужны бесцельные победы ради наживы или славы. Так могу ли я желать большего? Отныне и у твоих, и у моих побед будет лишь великая цель!

— Бог даст, будут и такие победы. Одну мы с тобой уже одержали! — Он поднял меня, снова обнял, а затем быстро вышел из шатра.

Воины столпились вокруг Цинкаледа и нагруженной вьючной кобылы, горячо обсуждая возможные варианты нашего с Артуром разговора. Но стоило нам вместе появиться перед входом в шатер, как все голоса смолкли. Артур остановился, осмотрел лошадей, затем спокойно распорядился:

— Помогите разгрузить лошадь. Гвальхмаи ап Лот согласился остаться и по моей просьбе принести мне клятву верности.

Агравейн сначала с недоверием посмотрел на Кея, потом с надеждой на Бедивера, а потом вопросительно — на меня. Я кивнул. Он восторженно воскликнул:

— Слава Богу! Солнцем клянусь! — Он обнял меня и со всей силы хлопнул по спине. — А то у меня совсем голова кругом пошла. То ты уезжаешь, то не уезжаешь, то Артур тебя не хочет, то — просит остаться! Но как бы там ни было, мне это нравится! — Он спохватился, что говорит по-ирландски и тут же перешел на английский: — Вот теперь мы и в самом деле всех победили! — И он гордо посмотрел на Кея.

Кей пожал плечами, глядя на меня, и вдруг улыбнулся.

— Хорошие новости! — воскликнул он. — Ты ведь и в самом деле отличный боец, братец!

Бедивер переводил взгляд с меня на Артура, затем, когда Артур едва заметно кивнул ему, сдержанно улыбнулся и сказал: «Я рад».

— Вот и отлично! — подвел итог Артур. — Рад, что мое решение встретило ваше одобрение. Вы трое будете свидетелями. Зовите остальных, принесем клятвы.

Было все еще холодно. Ветер гнал облака по темному небу и шептал в голых ветвях деревьев. Братство ярким пятном выделялось на фоне серого однообразного пейзажа. Воины собрались в круг, чтобы наблюдать и свидетельствовать. Артур стоял перед своим шатром, высокий и прямой, и ветер трепал его пурпурный плащ. Бедивер встал справа, Кей — слева, рядом с ним — Агравейн. Я смотрел, стараясь навсегда запомнить эту картину, затем опустился на колено и обнажил Каледвэлч.

— Я, Гавейн, сын Лота Оркадского, клянусь следовать за лордом Артуром, императором Британии, Драконом острова; сражаться по его воле против его врагов, повиноваться ему во все времена и в любом месте. Мой меч — его меч до самой смерти. Я клянусь в этом во имя Отца, Сына и Духа, и если я нарушу свою клятву, пусть земля разверзнется и поглотит меня, небо обрушится на меня, море поднимется и утопит меня. Да будет так!

Артур протянул руку за мечом, а я внезапно вспомнил.

— Мой господин, — прошептал я, — нельзя…

Словно не услышав меня, король принял мое оружие. Ничего не случилось. Никакой молнии, как в случае в Кеем. Зато клинок вспыхнул ослепительным белым светом, разгораясь все ярче. Артур словно держал над головой звезду. В тишине раздались слова клятвы:

— Я, Артур, император Британии, клянусь поддерживать Гавейна, сына Лота, оружием и всем достоянием, верой и правдой во все времена и в любом месте до самой смерти. В этом я клянусь во имя Отца, Сына и Духа, и если я нарушу свою клятву, пусть земля разверзнется и поглотит меня, небо обрушится на меня, море поднимется и утопит меня. И я клянусь использовать этот меч Света только ради Света. И да поможет мне Бог!

Меч вернулся ко мне и его сияние постепенно угасло. Я встал, вкладывая клинок в ножны.

— Свидетельства? — спросил Артур.

— Я свидетель тому, — хором произнесли Кей, Бедивер и Агравейн. Агравейн выступил вперед, широко улыбнулся и крикнул по-ирландски:

— Сделано! Победа! Ох, брат мой, — добавил он тише и по-английски, — своим народом клянусь, я рад! — И вся остальная часть Братства его поддержала.