Глава 1

— Ирка! Ирка! Проснись! Пожалуйста, — меня кто-то упорно толкал в бок. Я же металась по подушке, не понимая, кто и чего от меня хочет. Где я, и что со мной? Сердце отчаянно билось, а грудную клетку сковало спазмом, я всхлипывала и тяжело прерывисто дышала, никак не могла отойти ото сна. Вдох и выдох давались с трудом, меня трясло, а на лбу выступила испарина. Ужас накатывал волной, не желая отступать.

— Ирка, тебе опять кошмары снились? — настаивал встревоженный голос, который сквозь пелену сна казался знакомым. Он отдавался эхом у меня в голове, прорывая тонкую грань между сном и явью. Я, все же сделав усилие, попыталась открыть глаза, невидящим взглядом уставившись перед собою в пространство. Осознание действительности начало постепенно возвращаться, а страх и ужас сна отступать. Грудная клетка все ещё тяжело взымалась и опускалась, а тело била мелкая дрожь, на лбу выступила испарина.

— Лиз, прости, я опять кричала? — я не узнавала свой голос, сиплый и дрожащий. Язык заплетался, все ещё до конца не отойдя от сковывающего тело кошмара.

— Ир, я испугалась, ты кричала так, как будто тебя убивают, причем мучительно. И я тебя звала — звала, а ты никак не реагировала… Ты пьешь какие-нибудь успокоительные? Что тебе приснилось?

— Не помню, Лиз. Не помню…. — Почти прошептала я, а на глазах навернулись слезы. Почему-то себя стало так отчаянно жалко. Мне совершенно нечего было сказать Лизке — моей соседке по квартире, мы с ней снимали на двоих комнату вот уже почти пять лет. Я рано осталась сиротой. Воспитывала меня бабушка. Жили мы с ней в пригороде, а после окончания школы я поступила в институт, где мне дали комнату в общежитии. На последнем курсе я познакомилась с Лизкой. Она училась на соседнем факультете и тоже была иногородней. После института мы вместе нашли квартиру, и вот уже пять лет жили вместе, за это время мы так сдружились, что я считала ее практически сестрой, которой у меня никогда не было.

Мои кошмары начали меня мучить с первого курса института. Мне было семнадцать лет. Я тогда решила, что это связанно с переездом в большой город, с новыми впечатлениями и страхом перед новой жизнью студентки. Ходила к местному участковому врачу, мне посоветовали попить простейших успокоительных — валерьянку, пустырник и корвалол. И не переживать по пустякам. Вроде бы, как-то даже помогло. Я привыкла к большому городу, к новым людям, новой жизни. Может быть, нервная система успокоилась, а может быть, и травы сработали. Не знаю. Во всяком случае, каждую ночь я не просыпалась, душераздирающе не кричала и никому в комнате общежития не мешала спать. Учиться мне было легко, и поводов для переживания особых не было. Но почему-то я очень боялась не выпить какой-нибудь успокаивающей травы для хорошего сна или хотя бы для того, чтобы не кричать и не пугать других. А потому пила какое-нибудь успокоительное регулярно, так, на всякий случай.

Но все же иногда я все равно просыпалась от ужаса, накатывающего на меня во сне. И никогда не помнила того, что снилось.

Я даже ходила пару раз к психологу, которая пытала меня на предмет взаимоотношений с родителями, или какого-то насилия, совершенного надо мной недавно или в глубоком детстве. Но ничего подобного в моей жизни точно не было. Я не помню своих родителей, слишком маленькою я была, когда они погибли. Моя бабушка никогда не обижала меня, скорее наоборот, — баловала, как единственную радость в своей жизни. Меня не обижали учителя, скорее уважали за то, что схватывала все на лету и запоминала все мгновенно. Я не помню, чтобы с кем-то ссорилась, чтобы мне что-то делали ужасное, как-то пугали. Не помнила ничего подобного, и все тут. Психолог пытала меня о моих взаимоотношениях с мужчинами, которых в моей жизни вообще не было. Но мне казалось это нормальным, мне ведь тогда было около двадцати лет. Конечно, у нас в группе были ребята, но очень мало, экономический факультет как-никак, он никогда не славился обилием парней. С теми, что были, я поддерживала вполне дружеские взаимовыгодные отношения — помогала, если требовалось что-то решить, а они в ответ помогали что-нибудь прибить в общежитии, передвинуть или тяжелое донести. Какой-то романтикой тут не пахло. Большинство девчонок из нашей группы ещё ни с кем не встречались, хотя соседки по общежитию, бывало, и меняли парней, но к такому образу жизни я тоже не стремилась. А потом я просто положилась на обстоятельства. Ну, не встретила я пока кого-то, к кому бы у меня проснулся интерес, как женщины, всему свое время. Я не волновалась. Психолог легко согласился с моей точкой зрения, во всяком случае, ничего против нее не нашел, что сказать. И вскоре я завязала с этим пустым времяпровождением. Пользы мне от этого все равно никакой не было. Ничего не менялось. Свободных денег я не имела в достатке, чтобы тратить их на разных мозгоправов и знахарей, которые не могли разобраться в том, что со мной происходит.

Я практически пришла в себя, оглядывая скромную обстановку нашей квартирки. Очень старый платяной шкаф, у которого все дверцы были перекошены и не закрывались до конца, а из него торчала одежда. Такой жe старый стол на толстой резной ножке, когда-то очень красивой, накрытый скатертью из обычной клеенки. Две наших кровати, стоящие в разных углах комнаты и простой проем без двери, ведущий в коридор и небольшую кухню. Я рассматривала пожелтевшие плитки на потолке, когда Лизка, заметив, что я уже окончательно проснулась, начала весело болтать о насущном:

— Ир, слушай, мне Вовка предложил сегодня вечером увидеться. Вчетвером. Он, я, ты и его друг Мишка. Пойдешь?

Я напряглась. Не то, чтобы я не хотела никуда идти. Но горячего желания я точно не испытывала. Мне было все равно. Просто последнее время мне опять начали сниться кошмары, и я предпочла бы побыть дома и отоспаться. Почти что год спала спокойно и не просыпалась от разливающегося по телу ужаса, и я уже было подумала, что с помощью медитаций и различных расслабляющих техник я справилась со своей проблемой. Но не тут-то было. Пару месяцев назад все началось, причем с нарастающим обострением.

— Ир, ну, пожалуйста, ну, пойдем. Ты же знаешь, мне очень понравился Вовка. Они вообще хорошие ребята. Не женатые, симпатичные, — приводила свои железные аргументы подруга, отвлекаясь от покраски своих ресниц и строя мне глазки. — Мне кажется, у нас с Вовкой может все серьезно получиться. Ну, пойде-е-е-м. Двадцать семь лет — это ведь не шутка, уже замуж пора, детей рожать — а я никак не могу встретить подходящего кандидата. Да и Мишка к тебе явно неравнодушен, — добавила она контраргумент, рассчитывая, что это меня убедит окончательно.

Лизка так театрально закатила глаза и сложила руки вместе в просящем жесте, что я улыбнулась. Сколько ее знаю, она все тщетно стремится найти парня для серьезных отношений, без конца бегает на свидания, знакомится через интернет, а периодически и меня пытается подключить к этому процессу, волнуясь заодно и о моей судьбе. Подруга очень переживает, что она не замужем., что я не замужем.

— Ир, ну ты как? Неужели тебе не хочется серьезных взаимоотношений, встретить любовь, в конце концов? Так и будем жить с тобой вдвоем…

А я? А что я? Хочу ли? Не знаю. Хотя мне уже столько же — двадцать семь. Но меня не беспокоит то, что я не замужем, как не беспокоило в двадцать лет. Скорее, я испытываю огромное облегчение, что у меня никого нет. И менять в личной жизни ничего не собираюсь. И мне совсем неплохо жить вдвоем с подругой. Меня все устраивает, у нас порядок, свои правила, которые мы соблюдаем. Мы друг другу не мешаем, и поговорить есть с кем. Да все просто идеально. И тут Лизка, уже изучив меня и мое отношение к противоположному полу, умоляюще просит:

— Ир, ну, ради меня, пожалуйста, — ее губы начинают мелко дрожать, и я не выдерживаю:

— Хорошо, Лиз, пойдем, сходим. — Ну, правда, от меня не убудет же. Никто не заставляет меня выходить замуж за этого Мишку, а посидеть с ребятами пару часиков можно. Составлю подруге компанию.

Лизка захлопала в ладоши, чуть ли не прыгая от радости.

— Тогда до вечера, — практически пропела Лизка, приходя в восторженно радостное состояние, и убежала на работу. — Спасибо тебе, а то я боялась, что если ты не пойдешь, то и Мишке нет смысла идти, а Вовка один не решится. Он такой стеснительный. Встретимся в шесть часов в «Лайт Хаузе», в низу. Пока-пока, если что — на связи.

Как по мне, так вдвоем встречаться было бы гораздо результативнее для тех целей, что преследовала Лизка. Тоже мне нашла стеснительного и не решительного.

Как бы ни хотелось мне ещё поваляться, но надо бы тоже собираться на работу.

Глава 2

День пролетел не заметно. И сразу с работы я поехала я на встречу с Лизкой и ребятами в «Лайт Χауз». Погода была замечательная, солнышко светило. Я лучше бы прошлась одна по парку, чем сидеть в душном помещении в сомнительной компании. Добраться до места у меня получилось чуть раньше времени, чем мы договаривались. Здание «Лайт Χауза» располагалось в центре города и представляло собой огромный многоэтажный торговый центр, на первом этаже которого располагались различные кафешки, а верхние этажи — были заполнены бутиками и кинотеатром. Удобно — можно было и поговорить, и в кино заглянуть, и перекусить. И все доступно по цене. Я решила побродить по зданию в ожидании остальных. Я брела мимо бутиков и витрин, не особо интересуясь содержимым, и думала о своем.

Меня беспокоило, что кошмары вернулись. Они снова меня мучили. Меня это пугало. И было не понятно, что же такое со мной происходит, зачем мне снятся эти ужасы. Может быть, это и не сон вовсе? А просто какое-то нервное напряжение. Остаточное, так сказать, после тяжелого дня. Хотя, с чего бы? Все у меня хорошо — работа, должность, за пять лет трудовой деятельности я добилась успехов и вполне неплохо зарабатывала, часто замещала свою начальницу. Мне нравилась моя работа, коллектив был дружеский, меня уважали коллеги, директор ценил. Конечно, на квартиру я пока не заработала, и даже не представляю, сколько же мне нужно было бы получать, чтобы ее купить. Но я не жаловалась. Мне нравилось жить с Лизой, мне было с ней комфортно, и квартира у нас, хоть и старенькая, но удобная. Остановка рядом, магазины. До работы добираться хорошо. Вроде бы я не нервничаю, и переживать мне не из-за чего. Может быть, нужно ещё раз попробовать обратиться к специалисту, хотя бы для того, чтобы мне выписали что-то посильнее пустырника? В любом случае, с этим надо было что-то делать.

И тут я практически врезалась в человека. Почти. Я резко затормозила, и поняла, что уже давно иду на него, а он стоит и в упор смотрит на меня и не уходит с дороги. Я подняла глаза. Он удивленно произнес:

— Марина?

Я опешила. Но почему-то ответила:

— Не знаю.

— Не знаешь? — ещё более удивленно спросил он.

Я разозлилась сначала на себя за то, что сморозила явную глупость. Конечно же, у меня другое имя. Ирина. Меня зовут Ирина. А потом на него — чего он стоит и ждет от меня. Я быстро взяла себя в руки, засуетилась и грубовато сказала:

— Простите, я не Марина, вы ошиблись, — и хотела уже уйти, как он осторожно, но вместе с тем твердо и уверенно, схватил меня за руку:

— Подождите, давайте знакомиться. Константин, — он широко и открыто улыбнулся и протянул мне вторую руку для рукопожатия, по-прежнему не отпуская первой.

Я почему-то не смогла взять, вырваться, развернуться и уйти, хотя именно это собиралась сделать. Внутри меня что-то вдруг заколебалось. Его губы ещё шире растянулись в улыбке, и он ожидающе смотрел на меня. Мужчина был среднего роста, на вид ему было около тридцати пяти — сорока лет. Одет Константин был очень просто — в темно-синие джинсы и пятнистую камуфляжную футболку с коротким рукавом, черные ботинки. Небольшая щетина на подбородке.

— Ира, — ответила я, протягивая вторую руку, а он отпустил первую.

Я сначала было решила, что, может быть, это такой способ знакомства странный, чтобы внимание привлечь. Хотя почему странный, все же сработало — я остановилась и стою, знакомлюсь. Но, взглянув на мужчину, сразу отмела эти мысли. Как-то не было похоже, что он воспылал ко мне какими-то романтическими чувствами. Конечно, он рассматривал меня с интересом, глаза его сияли доброжелательностью, но было в нем что-то такое серьезное и основательное. Может быть, возраст, или исходящая от него внутренняя уверенность. В общем, не походил он на юмориста. Хотя откуда мне знать, как пылают чувствами, подумала я про себя, учитывая, что сама ими никогда не пылала. Но в целом, человек вызывал у меня странное чувство доверия. Обычно, я с большой настороженностью относилась к незнакомым людям, особенно мужчинам. А тут с первого взгляда и сразу же что-то внутри меня приняло этого человека, пропустило ближе, чем обычно.

— Ты можешь называть меня Костей. — Сказал он, переходя на ты и все ещё пожимая мою руку.

Я не понимала своей реакции на происходящее. Не знаю, почему я остановилась с ним, обычно я так не делаю и даже скорее избегаю знакомств. Не потому, что испытываю негатив или что-то против мужчин, нет, просто избегаю лишних проблем. Но в этом мужчине было что-то такое…. знакомое…. что ли. Точно, знакомое. Самое верное определение. Хотя я даже тем, кого знаю всю жизнь, едва ли могла дать такую характеристику.

— А кто эта Марина, с кем ты меня спутал? — мне действительно было интересно. Мы шли вдвоем мимо стеклянных витрин.

— Я редко ошибаюсь, — неопределенно ответил он. — Марина — это мой друг. Даже больше, чем друг. Скорее — моя семья.

Голос у него был низкий, приятный, и я слышала в нем какие-то до боли знакомые интонации. А говорил он так серьезно, что я ему верила. Конечно, он действительно ошибся, спутал меня с дорогим ему человеком. Так бывает. Очень много на свете похожих людей.

— И что же, давно ее не видели? — решила я, раз он перепутал меня с ней.

— Очень давно, целую вечность… — очень медленно и как-то серьезно произнес мой новый знакомый, как-то очень внимательно меня разглядывая, всматриваясь, словно ища что-то во мне. Возможно, именно сходство с этой неведомой Мариной.

И тут так некстати зазвонил телефон. Лизка. Надо идти, меня ждут. Эх, почему-то меня очень заинтересовала эта история с Мариной, и хотелось расспросить о ней, узнать поподробнее. Внутри все встрепенулось и жаждало чего-то. Я не понимала, что это за волнение рождалось внутри меня при упоминании этого имени. И не хотелось уходить. Я снова начала на себя злиться — что же это такое происходит. Я стою с незнакомым человеком и говорю о какой-то ерунде. Решительно замотав головой, словно сбрасывая это наваждение, я взяла трубку и пробормотала:

— Я уже тут, Лиз. Где вы? Уже иду. — И, уже положив трубку, Константину, — Простите, меня ждут друзья. — Быстро развернулась и поспешила к главному входу в здание, где меня должны были ждать. Константин так и стоял, провожая меня взглядом, пока я не скрылась из зоны видимости. Я ещё несколько раз оглянулась. — Еще увидимся, — только и сказал он, но я уже не слушала и спешила на встречу. Почти бегом, во взбудораженном состоянии, я едва не врезалась в раздвижную дверь здания, не успев дождаться, когда она до конца раздвинется и пропустит меня. Но кто-то меня вовремя схватил за талию и удержал.

— Девушка, осторожнее, — произнес низкий приятный голос. Я аж вздрогнула от неожиданности, резко оборачиваясь. Глаза мои широко распахнулись от удивления. Я не знала этого мужчину, но по телу пробежала волна тревоги. Почему-то захотелось вырваться и бежать быстрее, не оглядываясь. Я жадно вглядывалась в незнакомца. Да, что это такое сегодня. Второй мужчина кажется мне знакомым… С моими кошмарами мне только этого ещё не хватало, начать сходить с ума и узнавать чужих абсолютно людей! Так и до психушки недалеко. И тут незнакомец меня добил:

— Маринетт? — произнес он как-то растерянно и с каким-то акцентом уже слышанное сегодня мною имя. Я не выдержала. Я так точно сойду с ума. Второй человек за последние тридцать минут называет меня чужим именем, которое переворачивает у меня все нутро. Да что же это такое. Бежать, быстрее бежать, куда глаза глядят. В голове шумело, все словно завертелось вокруг меня, голова кружилась, в голове мелькали непонятные голоса. Хотелось зажать уши руками, обхватить голову, чтобы остановить это вращение реальности. Я резко вырвалась из рук незнакомца, не оглядываясь, рванула в сторону, продвигаясь мимо бутиков и стараясь держаться подальше от места, где я столкнулась с Константином и этим вторым. В какой-то момент я просто побежала, задевая людей и пытаясь сообразить, где находится выход. Главное, подальше от странных незнакомцев. Подальше от своих ощущений. Меня охватила паника, и по телу била мелкая дрожь. Уже на выходе из здания, я столкнулась с Лизой, Вовкой и Михаилом. Странно, что они с этой стороны зашли. Или Лизка мне так и говорила, что у северного входа меня будут ждать? Тогда зачем я к центральному направлялась? Я сегодня явно не в себе. Или же сама судьба столкнула меня с этим незнакомцем?

— Простите, но я не смогу составить вам компанию. — Я замедлила свой шаг ровно для того, чтобы произнести эту фразу, и практически бегом бросилась к остановке.

На меня смотрели удивленные вытянутые лица.

— Что-то случилось? — заволновалась Лизка. — За тобой словно дьявол гонится!

— Все в порядке, правда, — сказала я, хотя не чувствовала, что все хорошо. Голос срывался, а руки предательски дрожали. Но сейчас важнее было убраться отсюда подальше, и все равно, что подумают обо мне друзья.

* * *

Поздно вечером вернулась счастливая Лизка.

— Мишка очень расстроился, что ты убежала. Ты ему очень нравишься. А он тебе как?

Лизка тараторила без умолку, рассказывая, как они посидели, и как без меня было скучно. Но я сомневалась. Вряд ли от меня стало бы веселее даже в моем обычном состоянии, а во вчерашнем так и вообще. Я рассказала Лизке то, что произошло со мной. Мы ещё немного поговорили о сегодняшнем дне, и о том, что два человека подряд назвали меня Мариной, Лизка тоже удивлялась, но ей все было ясно. Конечно, они хотели со мной познакомиться. Я им понравилась, ведь я очень милая и симпатичная, и все мужчины от меня без ума, а я такая строгая и серьезная, ни с кем не хочу иметь дело. И ей очень жалко и моих новых знакомых, и Мишку, и вообще всех-всех мужчин, которые попадаются на моем пути, а я их не ценю и разбрасываюсь. Потому что я просто дура. Я улыбалась, все же могла меня Лизка вывести из мрачного состояния всего парой фраз. А вот объяснить я ей свою позицию не сумела. Так как объяснения у меня не было.

Может быть, она права? И нужно дать Мишке шанс? По правде говоря, Мишка был очень хорош, просто у меня к нему не было каких-то ярких чувств. Он был высокий парень, спортивного телосложения, с симпатичным лицом. Внимательный, порядочный, добрый. В целом, я не могла придумать какого-либо аргумента против, как, в общем-то, и у многие других мужчин, но не более того. Хотя, может быть, я придумываю, и так бывает у всех поначалу, и нужно действительно попробовать? Для чего-то яркого и сильного нужно время, и оно потом проснется, вспыхнет, разгорится? Почему-то я в это не верила. Я даже никогда не вспоминала его, хотя знакомы мы были несколько месяцев. Да, когда мы виделись, я считала его симпатичным, приятным, но, как только мы расставались, его образ вылетал у меня из головы, и я забывала до тех пор, пока Лизка не напоминала. Неужели у всех так? И только в книжках описаны какие-то яркие чувства, эмоции… Или это только я такая холодная?

Было уже поздно, а завтра рано нужно на работу вставать. Лизка уже вовсю сопела, а я ворочалась с боку на бок, боясь уснуть.

* * *

Вот я опять мечусь по подушке, по телу катится липкий пот, страх сковывает и дурманит, и я резко выставляю руки впереди себя, словно пытаясь за что-то схватиться, и слышу крик: «Марине-е-е-т!» — голосом моего недавнего незнакомца из торгового центра. Ощущение пустоты вокруг, это так страшно, я не чувствую вокруг себя ничего. Я в ужасе вскакиваю на постели, с облегчением опираясь на плотность матраса, и уже кричу сама…. Ужасно. Мелкая дрожь покрывает тело, руки трясутся. Вот зачем я их всех вчера встретила, ещё не хватало прогрессивного развития моей болезни. Теперь ещё кроме обычного страха я буду бояться реальных людей.

Хотя, с другой стороны, — я сегодня впервые за свою жизнь хоть что-то запомнила из моего страшного сна. Этот жуткий крик, это имя, этот низкий, пробирающий до дрожи, голос.

Глава 3

В конце недели мы тем же составом сидели в кафешке в центре города — я, Лизка, Вовка и Михаил. Конец недели, и впереди выходные. И Лизке вдруг пришла идея, отправиться куда-нибудь потанцевать. Вовка ее поддержал. Я отказалась. И Михаил решил тоже никуда не ходить.

— Ирка, ну все, мы убежали. Пока. — Лизка торопливо обняла меня, поцеловала в щеку, и они с Вовкой ушли. Давно пора уже им куда-то вдвоем выходить, а то таскают нас с собой в качестве нагрузки. Только мешаем.

Мы же с Мишкой решили прогуляться по парку. Погода стояла замечательная. Я медленно шла, сцепив руки за спиной, и любовалась свежей, весенней листвой деревьев. Говорили обо всем на свете. Мишка рассказывал об интересных случаях с работы, я даже смеялась. Постепенно начинало смеркаться. Мишка приобнял меня за талию и шагал уже вплотную ко мне, прижимая меня к своему крепкому телу. Я вроде бы не испытывала неприятных ощущений, тем более, становилось прохладно, а идти в обнимку гораздо теплее. И нужно было бы быть благодарной за его заботу, но на меня неотвратимо накатывало напряжение. Я честно пыталась расслабиться всеми силами, но это было сильнее меня. Ожидание неловкого момента, когда Мишка решится на большее, превратилось в пытку. Я вдруг точно осознала, что не хочу этого. Я думала о том, что надо дать нам шанс, мне надо попробовать с ним построить отношения, просто попытаться. Но это было в голове, а вот сейчас, в реальности, мы идем рядом, и я понимаю, что не хочу. Не хочу даже пробовать. А он вдруг повернулся ко мне, обнял и начал медленно склоняться к моему лицу. Да, я знала, что не пылаю к нему чувствами, но даже при этом не предполагала, как отреагирую на его поцелуй. Его губы уже прижимались к моим, как вдруг паника охватила меня, тело мелко затряслось, и я отчаянно начала вырываться. Мишка испуганно остановился, не выпуская меня из рук, и даже начал поглаживать по спине, пытаясь успокоить. Но это не помогало, скорее наоборот, сильно раздражало. Нестерпимо хотелось сбросить с себя чужие руки, чужие прикосновения. Я начала рваться от него изо всех сил. Мишка, не понимая, смотрел на меня, пытаясь угадать, что случилось. Если бы я сама знала, что случилось. Я сама ничего уже не понимала, желая лишь бежать без оглядки, пока не начала кричать, как в моих снах от ужаса. Некстати всплыл в голове крик незнакомца — «Марине-е-е-т!!!», который мучил меня во сне всю последнюю неделю.

— Прости, прости меня, пожалуйста. Я лучше пойду домой, — когда меня отпустили, стало легче дышать, но стало нестерпимо стыдно перед Михаилом. Вот ведь реакция. Сейчас меня точно нельзя обвинить в равнодушии и слабых чувствах. Чувства были очень сильными, только совершенно не теми, каких ожидали от влюбленной девушки, или хотя бы той, что испытывала симпатию.

— Я провожу тебя, — растерянно прошептал Мишка. Но я отчаянно трясла головой.

— Не надо, я сама. Так будет лучше. Прости. — И, не оглядываясь, быстрым шагом практически побежала прочь. Вот сейчас мне было все равно, что будет между нами потом. Даже так, скорее всего ничего уже не будет, потому что я не хочу, не могу и не собираюсь себя заставлять. А зачем?

Я не останавливалась пока не дошла до конца парка. Только удалившись от Мишки на достаточное расстояние, немного успокоилась, привалилась к ближайшему дереву спиной, и застонала от непонимания и бессилия:

— Что же это со мной такое твориться? Я схожу с ума….

Развернулась к дереву лицом, уперлась кулаками и начала постукивать головой. Неужели нельзя было как-то помягче дать отпор парню. Ну, зачем я так? Просто дикость какая-то… Только я собой словно не владела. Может быть, все-таки у меня есть проблемы с мужчинами? И зря я не исследовала этот момент? Нет, я покачала головой, словно откидывая эти мысли, не может быть. В моей жизни точно не было никаких эксцессов, связанных с ними. Не было, и все. А неприятное чувство отвращения к Мишке все равно никуда не уходило.

* * *

Сколько я так стояла — не знаю. Через некоторое время мне стало немного легче, да и стемнело. Одной в парке находиться было уже страшно. Я развернулась и зашагала уже более уверенно домой. Сейчас заварю себе крепкого чая, и полежу. Лизка вряд ли рано вернется, если вообще собирается возвращаться. Но это хорошо. Мне просто необходимо побыть одной. Но на этом день приключений не закончился. Около моего подъезда я обнаружила своего нового знакомого. Константин удобно устроился на лавочке и щелкал семечки. Я сначала оторопела, ну, вот за что мне все это. И как это понимать? Как он меня вообще нашел? И зачем? А потом решительно направилась к нему и, не давая опомниться, спросила:

— Кто такая эта Марина? Я хочу знать про нее все.

Да, я хотела выгнать его и с нашей лавочки, и из моей жизни. И сначала так и собиралась сделать. Константин с невозмутимым видом продолжал грызть семечки, аккуратно складывая кожуру в рядом стоящий мусорный бак, и никак не реагировал на мой грозный и решительный вид. Я подошла почти вплотную, когда обнаружила, что мой запал угас. А интерес и любопытство наоборот — разгорались с неимоверной силой. Как ни странно, по отношению к этому человеку я не испытывала какого-либо страха, и он мог просветит меня на счет этой Марины, с которой меня все путают. Почему бы и не поговорить?

Константин лениво потянулся, неторопливо поднялся с лавочки и спросил, улыбаясь:

— С другом гуляла? — Я кивнула. Он продолжил. — И как?

— Да никак, — такая усталость вдруг на меня навалилась и опустошение. Что можно сказать еще. Одно слово, но оно выражает абсолютно все, точно. Раздражение от всего происходящего тоже присутствовало. Я присела на лавочку и весь мой настрой выяснить все сейчас и немедленно куда-то пропал. Я просто сидела и смотрела на Константина, который начал ходить около меня взад-вперед. Он кивнул каким-то своим мыслям, даже не глядя на меня, лицо его выражало какое-то удовлетворение и что-то ещё такое неуловимое, словно убеждение в собственной правоте. Я ещё раз на него взглянула и опять отмела мысли о какой-то личной симпатии ко мне как к женщине. Он скорее напоминал врача, который внимательно рассматривал симптомы больного, решая, какое лекарство в данном случае необходимо назначить.

— Сны снятся? — продолжил задавать странные, но точные вопросы мой новый знакомый. Этот вопрос заставил меня напрячься и воскликнуть:

— Откуда ты ….

Не успела я договорить, столкнулась с его внимательным взглядом, он снова кивнул каким-то своим мыслям и сказал:

— Главное, мы нашли тебя, Марина. А память…. У тебя печать стоит вот тут — он начал водить руками где-то на уровне моих глаз и немного выше, — Я не могу ее сейчас убрать. Уже пробовал — не получается. Очень высокий уровень запечатывания воспоминаний, работал профессионал, просто не устранить.

Затем, сощурившись, он ещё раз внимательно начал вглядываться в меня и как-то растерянно прошептал:

— Или это ты сама сделала? — помедлив немного, по-прежнему рассматривая что-то у меня на лице, вдруг тряхнул головой:

— Ладно, разберемся. Скоро остальные подтянутся. Я позвоню.

Я растерянно хлопала глазами, вдруг до меня дошло, что он не спрашивал моего номера телефона. Я окликнула удаляющегося Константина:

— А номер?

Он на миг остановился, хитро улыбнувшись мне:

— Марина, твой номер и адрес не проблема, они уже у меня есть. Вот найти тебя было сложно, понадобилась целая вечность…. Если бы не наша случайная встреча в торговом центре…. Не знаю, сколько бы мы ещё тебя искали….

И ушел. А я так и осталась сидеть на скамье. И чувствовала я себя при этом такой счастливой. Так спокойно мне уже давно не было. Нет, я не скажу, что жила не интересной жизнью. Я жила так, как жила. И даже не оценивала и не сравнивала, какова моя жизнь. Мне было просто как-то тоскливо и больно временами. А от чего, я даже не знала, не понимала, чего мне не хватает. Словно я где-то потеряла часть себя, чувствовала некую пустоту, которую ничто не могло заполнить. И вот впервые за долгое время я вдруг ощутила, что ответы где-то рядом, что я могу обрести некую цельность. Не достающие кусочки сложатся, и все будет хорошо. Не знаю почему, я верила Константину, его появление в моей жизни было словно лучик света. Это было необъяснимо, но я просто знала, что он мой друг и поможет мне. И все встанет на свои места.

Все эти разговоры о печатях. Меня не удивили. Даже наоборот. Я словно почувствовала что-то на уровне лба. И внутренне согласилась с Константином. Точно, стоит печать. Качественная и добротная, сделала профессионал. А когда мужчина предположил, что это я сделала, то я тоже внутри про себя отметила, что да, я бы могла. Кто же он такой, этот Константин, и эти загадочные остальные? Кто я такая, черт возьми?

Посидев ещё немного, все же пришлось подняться домой. Лизка появилась только под утро и, судя по ее счастливой физиономии, ночь прошла не зря. Она без умолку болтала, а я почему-то решила умолчать о своем новом знакомом и нашей встрече. Я ещё сама не разобралась толком, что происходит, вопросов было больше, чем ответов. Но я точно понимала, что Лизке об этом знать не стоит.

Глава 4

Таких чудесных выходных у меня уже давно не было. Я выспалась. И даже кошмары меня не беспокоили. Я практически порхала, и мое хорошее настроение ничем невозможно было испортить. Быстрее бы уже позвонил Константин, с нетерпением я ожидала встречи с ним и загадочными остальными. Внутри все было в ожидании чего-то… волшебного.

Мы гуляли с Лизкой по парку, ели мороженое, смеялись, говорили о всяких пустяках. И я чувствовала себя нормальной. Обычным человеком без странностей. И это было замечательно.

Но все хорошее быстро заканчивается. Понедельник, я проспала. Так давно я так крепко не спала, что не нашла в себе силы встать вовремя.

Забегаю в свой рабочий кабинет, а меня уже все ждут. Наталья Ивановна, моя сослуживица, а так же руководитель нашего отдела, огорошила меня:

— Ну, где тебя носит, Ильева? На фирму прислали инспекцию из головного офиса. Шеф нервный, злой, трясется. Уже освободил свой кабинет для временного начальства, чтобы тому удобнее было. Сам переехал в архив как бедный родственник. Через десять минут будет совещание, на котором нам представят временного директора и обрисуют ситуацию, а ты опаздываешь. Так подставляешься….

Я растерянно хлопала глазами. Мне чудом повезло. Как же хорошо, что я все же успела. Мне нужна эта работа, и не хотелось бы из-за разового опоздания ее потерять. Я вообще никогда не опаздываю, а сегодня так получилось некстати.

Да, действительно, последнее время квартальные отчеты все сложнее было сводить, постоянно натыкалась на какие-то не стыковки. Ясно, что нашим филиалом заинтересовались наверху. Что ж, возможно, шеф действительно что-то провернул незаконное, и его снимут. Ничего страшного — поставят другого директора. Привыкнем, приспособимся. Главное, чтобы филиал остался, а кто им будет руководить — совершенно не важно. Мне так точно. Я облегченно вздохнула, радуясь, что все же успела до совещания. Практически тут же нас пригласили в конференц-зал.

Мы с Натальей Ивановной расположились на соседних стульях, все остальные сотрудники так же заняли свободные места. По залу стоял тревожный гул голосов, все обсуждали новости и прогнозировали предстоящие перемены. И тут зашел наш шеф, остановился около входа, пропуская вперед себя высокого мужчину в дорогом костюме. Воцарилась мертвая тишина. Все замерли в ожидании, когда нам представят нашего временного шефа и по совместительству того, в чьих руках будет находиться наша судьба. Я и до этого момента особо не жаждала вести разговоров, хмуро сидела рядом с начальницей в дальнем углу помещения, а, увидев вошедшего мужчину, и вовсе дар речи потеряла. Вошел мой незнакомец из торгового центра, который снился мне всю последнюю неделю, точнее его голос и душераздирающий крик: «Марине-е-е-т». Я даже последнее время перестала понимать, кто кричит у меня во сне — он или я. Или мы вместе. Кровь отлила от моего лица, и я порадовалась, что сижу и с краю ото всех, не так бросаюсь в глаза. Иначе, наверное, упала бы в обморок. А так, расплылась на стуле и судорожно сжимала подлокотник побледневшими костяшками пальцев. Может быть, он меня не заметит? Захотелось сползти по стулу и спрятаться за впереди сидящими сотрудниками.

— Позвольте всем вам представить Арсения Петровича, на время проверки он будет исполнять обязанности генерального директора нашего филиала. Прошу любить и жаловать, — как-то чересчур бодренько и заискивающе проговорил наш шеф. Или теперь уже бывший шеф? Чувствовалось, что сам он его уже не любит и не жалует, а если и мы этого делать не будем, особо не расстроится.

Дальше шла обычная процедура представления, объяснения сложившейся ситуации, но я уже практически ничего не слушала. Периодически поглядывала на Арсения Петровича, на его поджатые губы и сосредоточенное лицо, и думала, помнит ли он о нашей встрече. Он обвел нас всех взглядом, когда представляли меня, медленно кивнул, на мгновение задержал на мне взгляд, не дольше, чем на других. Я попыталась расслабиться и улыбнуться, когда произносили мое имя и занимаемую должность, но так и не смогла, еле сдерживая челюсти, чтобы зубы не начали стучать. Наверное, у меня был очень загнаный вид, потому что даже Наталья Ивановна начала коситься на меня. Чего уж удивляться, что Арсений Петрович так же периодически возвращал свое внимание ко мне, но ничего не говорил, а по его виду я не могла определить, что он думает. Я мысленно себя успокаивала, все же мы на работе, а не на официальном приеме, чтобы улыбаться. Ничего страшного не произошло. Представление коллег продолжалось, и новый шеф на меня больше не смотрел. Я попыталась взять себя в руки. Мало ли, как бывает. Может быть, он спутал меня с кем-то. И, возможно, даже не рассмотрел. Наша встреча длилась мгновение, и он меня даже не запомнил — пыталась убедить я себя. Но я же запомнила и узнала. И он мог. Мог, только зачем ему это. Это же у меня проблемы с психикой. Я очень-очень надеялась, что он меня не узнал. Еще не хватало мне, чтобы на работе оживали мои кошмары.

Если бы не встреча в тот же день с Константином, если бы Костя тоже не назвал меня Мариной, то я бы с легкостью списала все на случайность и забыла. Но теперь червячок сомнения грыз мою душу, не давая расслабиться и заставляя перебирать варианты, настороженно наблюдая за Арсением. Если все же он меня не перепутал, то кто он? Я еще даже не успела узнать о Косте, и о Марине. И если Костя вызывал во мне чувство спокойствия и веры в лучшее, то Арсений Петрович настораживал, и внутри начинала разливаться тревога, мне хотелось бежать без оглядки, куда глаза глядят. И имя-то какое — Арсений, слишком мягкое для его сурового внешнего вида. Нет, он не был страшным или отталкивающим, вполне приятной наружности, чисто выбритый, приятные черты лица, дорогой костюм, светлая рубашка была видна из-под пиджака, строгий галстук, широкий разворот прямой спины. Весь такой аккуратный. Но этот пронизывающий взгляд черный очей, поджатые губы и поза хищника, который всегда готов к прыжку — это пугало.

Он казался опасным. Опасным для нашего филиала, сотрудники которого напряженно сидели, боясь поднять глаза на нового шефа и судорожно прикидывая в уме, чем каждому из них грозит появления инспекции. Опасным для нашего шефа, который с тоской поглядывал на нас и дрожащими руками теребил полы своего пиджака. И опасным для меня лично, даже если он меня не запомнил, и наша встреча была случайной, он будоражил во мне тревогу и беспокойство, и ставил под сомнение мою работу на этой фирме. А мне платить за съемное жилье нужно, да и здесь я заслужила определенное уважение, и менять работу сейчас в мои планы не входило совершенно.

Наш шеф, или уже, наверное, более правильно называть его бывший шеф, стоя рядом с Арсением, весь сник и мысленно оценивал масштабы своих грядущих неприятностей. Арсений был немногословен, он даже не пытался вдаваться в какие-либо подробные объяснения. И даже не спросил, есть ли у кого-либо вопросы. Хотя, судя по всеобщему настроению, вопросов, даже если они имелись, задавать никто не собирался.

На меня новый шеф так больше и не взглянул, и к концу совещания я уже практически пришла в себя и лелеяла мечту, что я большая выдумщица, никто меня не узнал, и даже узнавать-то и нечего. Все ерунда. Меня отпустило и даже немного поднялось настроение, на сколько оно вообще могло подняться в сложившейся ситуации.

* * *

На следующий день я снова опоздала. Да я всегда была пунктуальной и за все время моей работы в этой компании, а это целых пять лет, ни разу не опаздывала. Вчера и сегодня были исключительно невезучие дни. Неделя с самого начала не задалась. Да, то мои кошмары спать мне не дают, то теперь так сплю, что проснуться не могу, и Лизка уже который день дома не ночует. Даже разбудить меня вовремя некому.

Наталья Ивановна, пока я впопыхах включала компьютер и разбирала принесенные на подпись договора, ходила кругами по кабинету и причитала:

— Ирин, ну ты даешь, ты чем думаешь, когда опаздываешь в такие времена. Да кто же знает, что у этого нового шефа на уме. Может быть, ему только повод дай, чтобы всех нас уволить…

Мне нечего было ответить, и Наталья Ивановка, конечно, права. Я и сама себя уже пилила вовсю. Вот как я могла? Причем, когда просыпаешься, смотришь на часы и понимаешь, что ты уже безнадежно опоздала, то и сделать ничего уже не можешь с этим, и чувствуешь себя уже практически самоубийцей.

— Ильева, он уже, кстати, вызывал тебя….

Меня сразу же бросило в холодный пот. Начинается. Бумажки снова рассыпались по моему столу, а руки опустились.

— Меня? Зачем? Из-за опоздания? — измученным голосом пробормотала я. Мне снова стало ужасно страшно, вдруг он все же меня вспомнил и…. Я даже не могла придумать, что означает это и… Но паника захлестывала. Уж лучше бы меня за опоздания отругали. Хотя в таком случае возникает опасность попасть в немилость, а так и до увольнения недалеко. С любой стороны ужасно.

— Зачем-зачем? Отчеты ему какие-то нужны, работает. Он, когда звонил, еще не знал, что ты опаздываешь, — начальница перевела взгляд на меня. — Ты что, Ильева, тебе плохо? Смотри, ты белая как полотно стала.

Я отрицательно помахала головой и пошла навстречу неприятностям. Нет смысла оттягивать неизбежное. В приемной у нового шефа сидела все та же старая секретарша Надя. То есть сама-то Надежда была очень даже молодой, но работала ещё при нашем бывшем шефе. Похоже, этот Арсений Петрович, кроме себя, больше никаких кадровых перестановок не сделал. Я подошла к ней и полушепотом спросила:

— Вызывал?

Надя потянулась ко мне и словно по секрету начала шептать в ответ:

— Вызывал — вызывал. Сейчас доложу о тебе. Я так рада, так рада, такой у нас теперь шеф интересный, — она многозначительно повела глазами. — Такой представительный! То ли наш Борис Сергеевич, что с ним ловить, и возраст, и внешность не супер, и поговорить не о чем. А Арсений такой милашка! — она умышленно опустила отчество и, похоже, уже парила в облаках, представляя, как будет соблазнять нового шефа. — Представляешь, сколько стоят одни его часы?

Меня от этой мысли все похолодело внутри. Я, конечно, знала, что у некоторых людей отсутствует чувство самосохранения, но вот чтобы настолько не чувствовать опасности. Ага, тоже мне, нашла интересного и представительного.

И тут этот «милашка» открыл дверь своего кабинета, метнул на нас совсем не милый взгляд, которым можно было бы убить:

— Ильева, заходи, — от его низкого знакомого голоса я что-то опять начала волноваться. Быстро убрала руки за спину, чтобы не было видно, как они дрожат. Но вроде бы мой ночной кошмар никак себя не проявлял. Никоим образом не давал понять, что мы уже встречались. Я про себя твердила, как молитву, что я просто фантазерка?

Я прошла в кабинет, присела на стул около стола. Он практически на меня не смотрел, и мне стало легче дышать. Разложил бумаги на столе, что-то перебирал, записывал. Я сначала напряженно ждала, потом немного расслабилась. И тут он поднял на меня взгляд, словно почувствовав изменение моего состояния:

— Мне нужны отчеты за второй и третий квартал, — и начал разглядывать мое лицо. А мне сразу же стало не по себе, но пришлось кивнуть:

— Хорошо. Я все сделаю.

Он сухо продолжил, все так же изучая меня:

— Сегодня.

— Сегодня? Но… Я до пяти не успею, — я растерянно моргала.

Арсений невозмутимо продолжил:

— Ничего страшного, я подожду. Как сделаешь — приноси.

Я попробовала вновь возразить:

— Но….

Он не дал мне продолжить:

— У тебя какие-то планы на вечер? — я промолчала, планов у меня не было, но и работать допоздна мне не хотелось. Моя бы воля, я бы прямо сейчас бросилась бежать отсюда куда подальше, и бежала бы до тех пор, пока сил не осталось, но не могу. Новый шеф поджал губы и жестко сказал:

— Все понимаю — молодость, вечером хочется погулять, утром поспать. На работу бы и вовсе не ходить… — последнюю фразу он уже с сарказмом растягивал, а взгляд обжигал, и я почувствовала скрытую угрозу. Доложили уже, что я опоздала. Все же он прав, я сама виновата, ну, ничего — поработаю сегодня подольше, не убудет.

Тут дверь открылась и зашла Надя, томным голосом пытаясь флиртовать с шефом. Меня от ее смелости снова в холодный пот бросило. Это надо же до такой степени не понимать, с кем ты имеешь дело.

— Арсений, я вам кофе принесла. Вы с самого утра еще ничего не пили. Если что, у меня и конфетки есть — вы только скажите, и я принесу, и кофе ещё сделаю… — если бы взглядом можно было убивать, то Арсений Петрович Надежду уже убил бы. Надя же была не убиваема, но и ее пробрало, и она словно подавилась последними словами, начала заикаться под ледяным взглядом шефа и замолкла.

Шеф же, не повышая голоса, медленно, подчеркивая каждое слово, ледяным голосом, которым можно было заморозить, произнес:

— Будьте добры стучать в мой кабинет — это раз, я не пью кофе — это два, для вас я — Арсений Петрович — это три. И завтра будьте добры одеться приличнее, если, конечно, хотите продолжить здесь работать. — И он отвернулся от нее, давая понять, что все сказал. Надежда никак не могла прийти в себя от шока и продолжала растеряно стоять на месте.

Шеф раздраженно передернул плечами:

— У Вас что-то еще? Если нет, то выйдите, — и Надя пулей выскочила за дверь. Я поднялась и хотела последовать ее примеру. На меня вопросительно глянули. Я торопливо замахала головой, горло пересохло. Слова не шли из горла. Все же, ну, очень суров, хочется побыстрее приступить к выполнению задания, чтобы не остаться на работе до утра.

— Так что, Ильева? Я жду отчет? — он вопросительно приподнял бровь. А я поняла, что так и не ответила. От меня ждут положительного ответа. Я быстро замахала головой. А какой еще у меня мог быть ответ.

— Конечно, Арсений Петрович, — на всякий случай я озвучила свой ответ дрожащим голосом, уже мысленно приступая к выполнению задания.

Он удовлетворенно кивнул, и мне показалось, что у него на губах наметилась улыбка. Но, наверное, показалось. Так как через мгновение его лицо было таким же непроницаемо мрачным и суровым.

Я выскочила, как и Надя, облегченно выдохнув, оказавшись по ту сторону от двери. Надя сидела, поджав губы.

— Все же не нравится мне наш новый шеф, — прошептала мне как бы по секрету она. — То ли Борис Сергеевич, такой вежливый и внимательный всегда. А этот грубиян… «Оденьтесь поприличнее…» — передразнила она Арсения. — Вот ведь….

Не успела она договорить, как шеф собственной персоной появился около двери. Надежда резко выпрямилась, собралась и сделала умное сосредоточенное лицо, усиленно что-то разглядывающее в собственном компьютере.

— Ты все еще здесь, Ильева?

Я испуганно развернулась и бросилась прочь. Если эта Надя не понимает, что нас ожидают очень серьезные перемены, то я уже все по полной осознала и прониклась. И из-за некоторых, лишенных чувства собственного самосохранения, страдать не хочу.

Все же, страх перед реальным шефом пересилил ужас от ночных кошмаров. Ночь прошла, и сны развеялись, все забылось. А шеф тут и ждет результат — и это пострашнее будет, и не так-то просто забыть, тем более, что внутри зародилось невольное уважение к нему. С этими мыслями уже более уверенная я пошла к себе и приступила к работе.

* * *

— Ирочка, до завтра, — Наталья Ивановна уже собралась домой, сочувствующе поглядывая на меня. — Эх, милая, держись! — К концу дня уже все на фирме с трепетом относились к Арсению Петровичу и для себя твердо решили, что лучше его ничем не злить и постараться дисциплинироваться.

— Да я уже почти все закончила, Наталья Ивановна, не переживайте, скоро и я пойду, — улыбнулась я женщине и переключилась на работу.

Когда я шла к шефу с отчетами, коридоры фирмы были уже пусты. Все же избаловал нас предыдущий шеф — никаких задержек, время пять — и всех работников как ветром сдуло.

Я постучала и вошла. Потом испугалась — вдруг нужно было сначала дождаться разрешения. С широко распахнутыми глазами я так и застыла в дверях, не зная, что лучше сделать, выйти или уж пройти, раз зашла. Он сделал приглашающий жест, а я облегченно выдохнула, подходя к его столу. Протянула бумаги, он их взял и отложил в сторону, а сам поднял взгляд на меня.

— Ильева, ты сейчас домой? Подожди меня, я тебя подброшу… Все же из-за меня тебе пришлось задержаться. Должен же я как-то это компенсировать…

Он что сказал? Подбросит меня? И это компенсация мне за переработку? Да лучшая награда была бы для меня — это отпустить меня и позволить самой добраться до дому. Я лучше буду трястись в переполненном общественном транспорте, чем рядом с ним.

— А отчеты? — растерянно залепетала я, судорожно пытаясь придумать что-то еще, чтобы отказаться от сомнительного предложения. Но как назло ни одна причина в голову не пришла. Просто чистый лист перед глазами и ни одной мысли. Шеф как-то странно вглядывался в меня, и, удостоверившись, что я не отказываюсь, отмахнулся:

— Дома придется посмотреть. Пошли. — Подхватил мои отчеты и направился к выходу.

Вот как отказаться? Что я могла сказать? Вы меня так пугаете, что я боюсь, умру от страха, пока до дому доедем? Думаю, он и так прекрасно понимает, какое производит впечатление на людей.

Опустив голову, я медленно вышла и направилась к своему кабинету за вещами, надеясь, что он все же не дождется меня и уедет.

* * *

Но не тут-то было. Арсений Петрович догнал меня в коридоре, он упорно шел рядом со мной, придерживая за локоть. От его прикосновений было дико. Именно дико. Слишком близко он находился, и эта близость была волнующе-ужасной. Дошел до моего кабинета, подождал, пока я поставлю его на сигнализацию и закрою дверь. И опять, подхватив меня под локоть, направился к выходу из здания. Вырваться и пуститься бегом мне показалось невежливым, да и после тяжелого дня работы с новым необычайно строгим шефом, я испытывала чуть ли не благоговение к нему, и грубить не решилась. Да и выглядело бы это странно и непонятно. Поэтому я шла молча и уже практически без надежды на спасение.

Так мы вышли из офиса, и я уже было открыла рот, чтобы попрощаться, как Арсений Петрович настоял:

— Я тебя подброшу, — безапелляционным голосом твердо произнес он. А мне оставалось только подчиниться. — Все же по моей вине ты так поздно уходишь, — повторил он объяснение и улыбнулся, практически затолкав в открытую дверь огромного джипа. От удивления и растерянности я не успела воспротивиться. Растерялась, надо же — этот мрачный тип умеет улыбаться. И почему-то захотелось улыбнуться в ответ. Ладно, что ж теперь, если он довезет меня до дома — мне же только лучше будет. Я пристегнулась и косо поглядывала на Арсения, разглядывая его. Смуглый, большие глаза, обрамленные такими длинными ресницами, что любая бы барышня испытала бы приступ зависти. В общем, надо согласиться с Надеждой, что наш шеф очень даже симпатичный мужчина, особенно когда улыбается, сразу смягчаются резкие и суровые черты лица, и он не кажется таким уж опасным. Темные волосы и такие большие сильные руки. Да и то, что мы сели именно в джип, я нисколечко не удивилась, такая большая машина подходила ему как нельзя лучше.

— Сама? — я вздрогнула, потеряв нить разговора, пока рассматривала шефа. И сразу же испугалась, что он мог застукать меня на разглядывании своей персоны. Широко раскрытыми от ужаса глазами посмотрела на него:

— Что, простите? — наверное, я покраснела, потому что так увлеклась. Мне стало неловко, но Арсений почему-то весело улыбнулся и повторил:

— Сама? — и махнул головой в сторону моей юбки. Я невольно отдернула юбку пониже, но, увидев, что шеф не смотрит на мои ноги, успокоилась и кивнула:

— Почти, только кружева по краю, саму юбку в магазине купила.

Эту юбку я купила уже давно, но чего-то в ней явно не хватало, и она лежала в шкафу. А недавно я поняла чего. Узор кружев пришел как вдохновение. Бабушка ещё в детстве научила меня вязать. Но я не очень любила это занятие, себе, во всяком случае, я ничего не вязала. Пока была жива бабуля — ей я связала шаль и кофту, чтобы пока я учусь, она помнила обо мне, и ей было тепло. А с тех пор как ее не стало, вообще крючок в руки не брала. Сама я не люблю носить вязаные вещи, да и себе вязать как-то не интересно, а кроме бабушки у меня никого не осталось.

Но к этой юбке вдохновение само собой придумало узор кружева, такую симпатичную широкую кружевную полосу. Я ее прикрепила по краю и в тот злосчастный день, когда меня назвали «Мариной», юбочку, наконец-то, первый раз одела. В голове мелькнуло словно озарение, я почти ухватила мысль, как машина резко повернула, и я увидела, что мы приближаемся к дому. Моему. Надо же, а я ведь даже адрес не называла. Похоже, в этом городе все, кому не лень, знают, где я живу. Шеф был в хорошем расположении духа, и я не решилась спросить, откуда он знал куда ехать, чтобы не испортить ему, а, значит, потом и себе, настроение.

— Ильева, завтра, надеюсь, без опозданий? — он говорил серьезно, но губы слегка улыбались, а в глазах плясали искорки. Я даже не успела испугаться намеку на мое сегодняшнее нарушение дисциплины. Неужели он, правда, шутит? Улыбающийся шеф настораживал меня ещё больше, чем суровый и убивающий взглядом.

— Есть, шеф! — приложила я руку к голове, на прощание ещё раз глянув на него. Он притормозил около подъезда и, прощаясь, развернулся ко мне. И если пока мы ехали, я видела только одну его половину — правую, то теперь была доступна взгляду и вторая. В частности, я просто зацепилась взглядом за его левое ухо, точнее на отверстие в нем. Небольшая дырочка под серьгу. Наверное… Нет, конечно, весь образ шефа, серьезного и очень мрачного и опасного, в строгом костюме и с пронизывающим взглядом, целый день приводящий в трепет все наше подразделение, просто не вязался с серьгой в ухе. Но почему-то мое воображение дорисовало именно серьгу. Я просто застыла, так и не сказав «до свидания», расширившимися глазами глядя на ухо шефа. Никак не могла справиться с накатившими на меня чувствами и воспоминаниями? Такая буря понималась в душе, я таращилась на шефа и уже практически не дышала.

Стоп. Какие воспоминания? Мелькнувшая картинка мужчины с серьгой в ухе была настолько реальная, что я никак не могла ее придумать. Я быстро сморгнула, взяв себя в руки, уже совсем не понимаю, что со мной происходит. Вымученно и растеряно улыбнулась, еще раз глянула на шефа, не счел ли он меня окончательно спятившей. Он же внимательно изучал выражение моего лица и словно чего-то ждал. С меня хватит. Я быстро вышла и практически побежала в дом, даже не попрощавшись. Все, на вежливость у меня уже не было сил. А перед глазами все мелькал всплывший образ мужчины с серьгой, приводя меня в какое-то странное состояние и вызывая растерянность и странную уверенность в том, что это не фантазия, а воспоминание. Какое-то очень важное для меня воспоминание о ком-то очень дорогом…

Вот сейчас мне было все равно, что подумает Арсений Петрович, что потом выскажет мне. Все не важно.

* * *

Зайдя в квартиру, я сразу же почувствовала аромат жареной картошки.

— Ир, а я тебя уже заждалась. Иди ужинать. — Лизка крутилась около плиты, что-то напевая. И начала весело щебетать о своем Вовке. Я устало улыбнулась подруге, останавливая ее поток речи:

— Лиз, прости, пожалуйста, я не хочу есть. Я очень устала и мне нужно выспаться. Был тяжелый день.

Подруга хотела было что-то сказать, но, взглянув на меня, передумала и продолжила напевать. Я быстро приняла ванну и легла спать. Думала, что долго не смогу уснуть, но вырубилась практически сразу….

* * *

Поле, солнце припекает. И среди колосьев ржи бежит девушка. Русая коса, несколько выбившихся прядей. Или это я бегу, нет, у меня все же темные волосы. А ощущение такое, что это я. Наряд странный, длинное платье, собранное под грудью и расходящееся вниз множеством пышных юбок. Я такое только в кино видела. Но ощущение, что это мое платье. Мне надоело анализировать происходящее, потому что я была так счастлива, раскинув руки и улыбаясь, я бежала, и мне было уже все равно, что на мне странное платье, странное место и я какая-то странная. Главное, я счастлива, очень счастлива, я свечусь ярче солнца, мне, наверное, никогда не было так хорошо. И вот я остановилась, подняла глаза на мужчину, который спрыгнул с лошади, подхватил меня за талию и закружил. Веселый смех — низкий, мужчины, и более нежный, мне не знаком, но похоже, что мой. Странно, я же практически никогда не смеюсь. О, так хорошо, и весело, и любуюсь этим чудесным мужчиной, а он смотрит на меня с такой нежностью и любовью. Лицо… Никак не могу рассмотреть черты его лица, начинаю прикладывать просто титаническое усилие, вглядываясь. И от этого сон начинает развеиваться, яркий пейзаж словно рассыпаться и сереть, и окружающее пространство заполняться словно дымом. Эх, это все же сон. Но нет, я не сдаюсь. Не хочу просыпаться, еще чуть-чуть, мне не хватает совсем немного сосредоточенности, что бы разглядеть. И я бросаю на растворяющегося мужчину последний взгляд и вижу в ухе, ближе к верхней части, такое маленькое серебряное колечко. Я словно зацепилась за это колечко, чтобы попытаться удержать себя во сне. Последнее усилие, но ничего не помогает, образ мужчины неуклонно рассыпается… И вдруг образ окончательно растворился и исчез, а я издала стон разочарования. И тут же, я даже вздрогнула от неожиданности, на его месте возник четкий совершенно другой образ. Я увидела лицо шефа Арсения Петровича, поворачивающегося ко мне в джипе. Он сурово глядел на меня, а в его дальнем от меня ухе сверкнуло маленькое серебряное колечко:

— Вы обещали не опаздывать, Ильева!

* * *

Я вскрикнула от удивления, открывая глаза. На меня смотрела Лизка, уже полностью одетая.

— Ты уже уходишь, — пробормотала я растерянным голосом, приходя в себя.

— Время-то ты, знаешь, сколько? Ты опять опоздаешь… — Лизка осуждающе посмотрела и поцокала каблуками к выходной двери.

— А что ты меня не разбудила? — от перспективы проспать, я судорожно начала собираться, мечась по комнате.

— Разбудишь тебя, как же. — Лизка нахмурилась. — Я будила тебя. Но ты сказала отвалить и дать досмотреть та-а-кой сон, в котором ты наконец-то счастлива. Ты была так убедительна и так от меня отмахивалась, что я решила оставить тебя в покое…

Глава 5

Я входила в офис с опущенными плечами, судорожно придумывая себе оправдание. Его у меня не было. Говорить, что это впервые и больше не повторится, я не могла, так как сколько дней у нас новое руководство — столько дней я и опаздываю. Теплилась надежда, что все же получится проскользнуть незаметно, но, увы, это не осуществилось. Оказалось, Арсений Петрович уже спрашивал обо мне, и уже в курсе, что я еще не пришла. Я выдохнула, теперь переживать бесполезно, раз шеф в курсе. Будь, что будет. Тем более, я так давно хорошо не спала, и если выбирать — предпочла бы снова опоздать, но выспаться, причем с таким чудесным сном. Я уже так давно мучаюсь кошмарами, что это просто подарок для меня. И настроение даже не портил неожиданный финал сна. Я решила, что не удивительно, что в мой счастливый сон вклинился Арсений Петрович. Весь день из-за него была на нервах, и еще его дырявое ухо удивило. В общем, не удивительно и для меня, и в целом, все объяснимо.

Зазвонил телефон, Наталья Ивановна взяла трубку, молча слушала и, положив ее, обратилась ко мне, покачивая головой:

— Ну, что, Ирина, допрыгалась! Иди к шефу. Хотя, может быть, тебе сегодня и не сильно попадет. Судя по голосу — он в прекрасном расположении духа, что странно. Но ты играешь с огнем, неужели так сложно собраться и хотя бы в такие напряженные дни не опаздывать? Тем более ты всегда была такой пунктуальной и собранной. Я тебя не узнаю, Ильева…

Но я уже не слышала причитаний начальницы, топая в кабинет шефа.

Надежда сидела за своим столом в наряде необычайно скромного вида. Непрозрачная блузка блеклого цвета под горло и юбка ниже колен, и даже не по фигуре, а свободного кроя, даже губы не были накрашены любимой красной помадой. Наверное, нашла, что было или даже позаимствовала у кого. И взгляд такой серьезный и сосредоточенный, просто не узнать ее. Н-да, быстро все начали плясать под дудку нового шефа. Одна я только подкачала. Хотя я тоже весьма и весьма прониклась, и совершенно не специально так себя вела. Если бы я только могла контролировать свои сны, я бы встала часов в пять утра, а на работу приехала бы на час раньше, а то и на два, чтобы точно быть вовремя. Я остановилась у стола Нади, ожидая, что она мне как обычно что-нибудь сообщит, последние новости или хотя бы расскажет о своем настроении, а лучше — о настроении шефа. Но Надежда только серьезно взглянула на меня и сообщила бесцветным голосом:

— Арсений Петрович вас ожидает, заходите.

Я еще раз недоверчиво взглянула на девушку, та обреченно вздохнула, все же за один день измениться тяжело и, подмигнув мне, все же вернулась к излюбленной манере поведения. То есть начала торопливо делиться информацией:

— Даже не представляешь, как я устала молчать. Но мне кажется, он, — и она так многозначительно посмотрела на дверь кабинета шефа, что не понять, о ком она говорит, было невозможно. Я даже улыбнулась, хотя лично мне было совершенно не до смеха, — не любит разговорчивых, и слух у него отменный… Иди уже, а то и так уже вся фирма знает, что ты опоздала, и все сочувствуют тебе… А ты медлишь.

Еще бы мне не медлить, я оттягивала момент встречи, как могла. Я постучала, прежде чем открыть еe, затем не смело отворила дверь и вошла. Арсений Петрович поднял на меня глаза и… улыбнулся? Он, правда, мне улыбнулся? Он не злиться? Меня прямо сейчас не уволят?

— Простите меня, пожалуйста, я проспала, — быстро начала оправдываться я. Вообще-то я не собиралась ничего объяснять, считая, что это совершенно ни к чему. Но, видя его расположение, стало стыдно за себя вдвойне. — Сама не знаю, что со мной такое, обычно я очень пунктуальная и за время работы на фирме ни разу не опаздывала… И вчера я обещала… что сегодня …

К концу предложения мой запал исчез, я снова почувствовала себя неуверенно и начала заикаться. Кому нужны мои объяснения? Все могут прийти вовремя, а я не могу, что ли?

Шеф сидел за своим столом, как всегда, весь такой ухоженный и дорогой. Интересно, он сам себе так рубашки и костюмчик отглаживает или у него целый штат помощниц, мелькнула у меня совершенно некстати мысль. Представляю, какого рода эти помощницы. Но мне ни договорить, ни додумать не дали. Арсений Петрович сначала очень строго, мне даже показалось, что с укором, посмотрел на меня своим пробирающим до глубины души взглядом, словно читая мои мысли и видя меня насквозь. А затем, видя, что я уже совершенно ни о чем не думаю и готова снова вернуться в состояние охватывающего ужаса, улыбнулся:

— Прощу, если скажешь, что видела меня во сне, — пошутил он.

У меня, наверное, челюсть отвалилась от удивления. Я насторожено посмотрела на шефа, понятно, конечно, что он шутит, просто не верится, что он вообще умеет шутить. Попытавшись улыбнуться, я неожиданно для себя сказала правду:

— Вы мне уже больше недели каждую ночь снитесь.

Шеф расплылся в улыбке и как-то уж больно самодовольно, что я не выдержала и добавила:

— В кошмарах… — это тоже была правда. Но улыбка почему-то сразу же покинула его лицо. И даже неважно было, что я сказала про неделю, хотя он появился у нас всего несколько дней назад. Он заметно напрягся:

— Ильева, сегодня жду от Вас отчет по данным фирмам за последние два квартала, — и протянул лист со списком предприятий, переходя на подчеркнутое «Вы». Я тяжело вздохнула, понимая, что все же сумела испортить хорошее настроение шефу. Передо мной уже не было милого улыбчивого мужчины, а был все тот же суровый и страшный начальник, что приводил в трепет, и страх охватывал все мое тело, и поскорее хотелось приступить к работе, чтобы успеть, все сделать до конца дня. И судя по всему, снова придется задержаться. И я не могу даже справедливо возмутиться.

Я хотела было открыть рот и заикнуться о том, что могу не успеть, как шеф злорадно опередил все за меня:

— И не стоит беспокоиться о времени, я подожду.

Я прикрыла рот, что ж, сама виновата. Осмелела? Почувствовала расположение шефа, не получила ожидаемого выговора? А еще думала про Надю, что у нее напрочь отсутствует чувство самосохранения. Это у меня оно отсутствует. Вы ходила из кабинета я, склонив голову и коря себя как только можно. Что ж, работать — значит, работать. Уже закрывая дверь, я не смогла удержаться и оглянулась, бросая на Арсения Петровича злобный взгляд, полный укора и обещания отомстить. Я не могла ему ответить, но так хотелось хотя бы убить его взглядом, пока он не видит. Не ожидала, что он все ещё наблюдает за мной и поймает мой взгляд. Я покраснела. А к нему, похоже, снова возвращалось хорошее настроение. Выглядел он очень довольным. Я поспешила поскорее прикрыть за собой дверь, чтобы не совершить ещё чего-либо, за что потом не расплачусь.

* * *

Надежда смотрела на меня вопросительно, затаив дыхание и ожидая, что я расскажу, как ругал меня шеф. Но мне разговаривать совершенно не хотелось. Да и помнила я о том, что у того отменный слух, и дверь может открыться в любую минуту. Я многозначительно кивнула на эту злосчастную дверь, надеясь, что Надя все поймет, и поспешила убраться отсюда подальше. Надежда разочарованно, но понимающе, вздохнула и отвернулась к своему монитору, активно изображая бурную деятельность, наверное, подозревая, что новый шеф не только хорошо слышит, но и видит сквозь стены.

Как только я зашла в свой рабочий кабинет, все лица сразу же обратились ко мне.

— Не уволил, — сразу же поспешила я успокоить начальницу и остальных сотрудниц. Потом показала список предприятий, по которым мне необходимо подготовить отчет. — И все это за сегодня, — устало вздохнула я, сразу же переключаясь на работу. Наталья Ивановна сочувствующе смотрела, не решаясь что-то сказать, ей-то уж было ясно, что мне вовремя не успеть точно.

— Наказывает за опоздание? — понимающие посочувствовали девчонки. Но мне даже на то, чтобы пожаловаться, не хотелось тратить время, а потому я только отмахнулась, зарываясь в горы бумаг.

Я погрузилась в работу с головой, стараясь не прерываться даже на чай или обед. А остальные ко мне больше не приставали, хотя иногда я ловила жалостливые взгляды и слышала горестные вздохи. Хотя, думаю, каждый представлял себя на моем месте и на всякий случай устанавливал себе ещё один будильник, чтобы уж точно не попасть в немилость к новому шефу.

Когда раздался звук звонка, я даже не поняла, что это звонит мой сотовый телефон. Я даже не хотела брать трубку, что бы не отвлекаться, тем более, что не ждала срочных звонков. Или ждала? Вдруг это Константин, подумала я, доставая телефон и наблюдая незнакомый номер. Сердце радостно забилось. Вот уже неделю я так ждала этого звонка и уже перестала надеяться.

— Алло, — я волновалась.

— Привет, — на том конце раздался знакомый низкий голос Константина, а затем была пауза, он словно давал мне время на то, чтобы узнать его. И я узнала. Я даже сама не ожидала, что я так обрадуюсь, я так, оказывается, переживала, что он не позвонит, ведь даже номера не спросил. Слышать его голос было таким облегчением. Он не забыл обо мне, мне все не привиделось, а то я и правда начала считать себя сумасшедшей. Χорошо еще новый шеф грузил работой, не давая погрузиться в пучину болезненных мыслей.

— Жду тебя сегодня около шести, — он назвал адрес, а у меня сжалось сердце. Конечно, я была согласна, только вот одно но. Я не могу, не успею в шесть, у меня отчеты, и шеф ждет.

— Может быть, завтра? — неуверенным голосом осторожно попыталась я перенести встречу. Ну, вот почему мне всегда что — то мешает.

— Сегодня или, если не можешь, тогда уже через неделю. Так как завтра я уезжаю, — меня разрывало на части. С одной стороны, подумаешь, еще одну недельку подождать, но с другой — это же ещё целая неделя мучений! Я просто должна сегодня с ним встретиться! Просто обязана. Я не знаю, что буду делать с отчетами и как оправдываться перед шефом, но я пойду. Я все решила.

Наверное, борьба чувств отразилась на моем лице, потому что на меня с любопытством глядела Наталья Ивановна. Одними губами она спросила: «Жених?» А я не смогла сказать нет, так как знала, как моя начальница переживает по поводу того, что я ни с кем не встречаюсь. Обычно она даже может устроить мне поучительную лекцию на пару часов, что бы я прониклась необходимостью создания семьи. Вот и сейчас у нее глаза загорелись: «Ну, наконец — то». Я кивнула, виновато пряча взгляд. Обманывать я не любила, но так было проще. Может быть, она перестанет изводить меня бесполезными разговорами и предлагать познакомиться с чьими-то сыночками. Наталья Ивановна, так же одними губами и многочисленно активно кивая головой: «Соглашайся!» Я вопросительно уставилась на нее, с намеком показывая на гору бумаг на своем столе. Она нетерпеливо махнула рукой, что — то вроде: «не переживай!» А я уже более уверенно ответила Косте:

— Я приду сегодня! — и получу ответы на свои вопросы. Непременно получу.

— До встречи, Марина! — он называл меня этим именем, а я не сопротивлялась. На всякий случай, оглянулась по сторонам, надеясь, что никто этого больше не слышал. Я уже практически приняла, что это мое имя. Мое.

Я положила трубку, а Наталья Ивановна сразу же начала командовать. Она дала мне в помощь нескольких девочек, и присоединилась сама. Я сначала переживала, что отвлекаю всех от своей работы, но начальница только отмахнулась, сказав, что от них не требуется сегодня все сдать, они и завтра завершат свои дела, а сегодня они просто обязаны помочь мне устроить мою личную жизнь. И из девчонок никто не возмущался свалившейся на них неожиданной работой. А потому я расслабилась и позволила помогать мне. Все вместе мы справились с работой за несколько часов, но решили, что идти к шефу сразу же не стоит, лучше дождаться окончания дня и отдать ему отчеты перед уходом, что бы он не придумал какого-либо нового задания, как для Золушки. Я почему-то не сомневалась, что он придумает. Особенно после того, как я ловко испортила ему настроение. Об этом, кстати, я никому не рассказала. Да и как можно о таком рассказывать.

Когда все уже собрались уходить, я струсила. Мне вдруг начало казаться, что если я сама отнесу отчеты, то Арсений Петрович обязательно к чему-нибудь придерется, обязательно что-нибудь придумает, что бы меня задержать. Зачем это ему? Чтобы был предлог отвезти меня домой? А это еще зачем? Кто он, а кто я. Чего я ещё выдумываю. Но панические мысли отпускать не хотели. И я с волнением в голосе попросила Наталью Ивановну занести отчеты, а сама в это время бежала прямиком к выходу из здания, отключив сотовый, чтобы никто не смог меня задержать.

Я перевела дух только тогда, когда забралась в переполненный троллейбус, он тронулся, а я все дальше удалялась от места работы, и все ближе к разгадкам о себе. Совесть мучала, вдруг наш шеф что — то сделает Наталье Ивановне, накажет ее из-за меня. Но ведь он велел подготовить отчеты и ничего не говорил о том, чтобы я сама их занесла. Какая разница, кто их принес? Пыталась оправдаться я в своих и в его глазах, представляя, как он будет мне это выговаривать, и что я отвечу. Я достала телефон из сумки, дрожащими руками включила. Но никаких звонков не было. А я вместо облегчения вновь начала испытывать тревогу. Шеф не звонил. Я была уверенная, что просто так он не оставит моего ухода. Сколько угодно я могу себя уговаривать, что ему нужны только отчеты, и мы все сделали правильно. Только сама я в это не верила. Если бы верила, занесла бы бумаги ему сама и ехала бы сейчас со спокойной совестью. Может быть, я придаю слишком большое значение его поступкам? С чего я взяла, что он интересуется мною лично? С чего? Была та злосчастная встреча в торговом центре, о которой ни он, ни я не вспоминали и делали вид, что ее не было. Но она была, и я не могла списывать ее со счетов.

* * *

Я вышла из общественного транспорта, перешла на противоположную сторону и вдоль небольшого сквера направилась по сообщенному мне Константином адресу. Приятное тут место, не где — то в глуши, прямо на одной из центральных улиц города, напротив уютный парк с лавочками и цветущими клубами. Я здесь даже бывала часто раньше, чуть дальше располагался один из корпусов моего института. Я подошла к нужному номеру дома, рассматривая когда-то старинное здание, которое сейчас было отреставрировано и представляло собой отштукатуренное светло зеленым цветом невысокое строение с украшениями в виде лепнины около окон, несколько белых колон располагались около входа. Я насчитала четыре этажа. На двери надпись гласила: «Центр развития личности и способностей». Наверное, какой-то психологический центр, а, значит, мне по адресу, усмехнулась я. Когда я зашла внутрь, оказалось очень людно. Я не ожидала увидеть здесь вообще каких-либо людей, кроме своего нового знакомого Константина, но нет, здесь оказалась и приемная с секретарем, и регистратура с пожилой женщиной в очках, и раздевалка, заполненная одеждой. Люди входили и выходили из здания, переобувались, что-то уточняли у администратора. Я нерешительно застыла в центре зала, не зная, о чем спрашивать и куда мне точно надо. Но тут раздался телефонный звонок, и Константин веселым голосом произнес:

— Скажи, что ты Марина Ильева, к доктору Коновалову, тебе дадут пропуск.

Я так и сделала. Администратор, седая женщина в очках, листала у себя на столе толстую тетрадь, найдя нужные ей записи, подняла на меня глаза:

— Вас ожидают, проходит, третий этаж, 329 кабинет. Не забудьте переобуться.

Я растерянно захлопала глазами, вот чего, а сменной обуви я с собой не взяла. Женщина строго на меня взглянула и протянулась бахилы. Я смущенно поблагодарила и направилась к лестнице, обычной, как в больницах. У меня и ощущение было такое, что я попала в больницу. Психиатрическую. Зеленые стены метра два, а дальше все белое, и потолки белые. Но в целом, вокруг чисто и аккуратно.

Нужный кабинет я нашла и тихонько постучала, не решаясь войти. Дверь открылась, и меня сразу же схватили за руку и потянули куда — то внутрь помещения. Окна были задернуты жалюзи, и свет был приглушен. Константин провел меня сквозь это помещение в дальний угол, где была еще одна дверь, а оттуда мы уже прошли еще в одну комнату, которая разительно отличалась от первой. Там располагался угловой диван и несколько кресел, в которых находились люди. Перед диваном стоял невысокий круглый журнальный столик. За диваном находилась ширма, разделяя помещение на две зоны.

Константин расположился за моей спиной, обнимая за плечи и выдвигая руками вперед, как бы показывая сидящим в помещении людям. Здесь находилось два мужчины и одна женщина, и все трое заинтересованно начали разглядывать меня со всех сторон, приподнимаясь со своих мест и обходя нас с Константином по периметру. Я боялась пошевелиться, не зная, чего ожидать от происходящего. Сама пришла, не ведая куда, мелькнула запоздалая мысль. Но с снаружи здание выглядело совершенно приличным, как, в общем — то, и изнутри. Не убьют же они меня тут, да и внизу меня запомнили. Χотя там даже имя не по паспорту я произнесла. Я направила на Константина обеспокоенный взгляд, а он ободряюще похлопал меня по плечу. Сразу стало спокойнее:

— Потерпи, сейчас ребята посмотрят на тебя, оценивая масштаб проблемы.

Я, конечно, не поняла, о какой проблеме идет речь, но терпеливо ждала окончания осмотра. Как бы странно ни казалось мне происходящее, я не испытывала страха. Тут невысокий худенький паренек лет двадцати пяти произнес:

— Скорее всего, это она. Вероятность 99 %.

Одет он был в простые черные джинсы и серую майку, которые были ему немного велики, а, может быть, он просто любил, чтобы одежда не сковывала его движений. Русые волосы уже отросли длиннее, чем предполагала его прическа, и торчали в разные стороны. Он постоянно проводил по волосам растопыренными пальцами, придавая своей голове ещё больший художественный беспорядок. Этот жест показался мне до боли знакомым, только никак не ассоциировался с этим худеньким пареньком.

Ему ответила женщина, которой на вид было около тридцати лет, у нее были длинные черные волосы, стянутые сзади в тугой низкий хвост, и такие же темные большие глаза:

— Согласна. Но нужно убрать печать, чтобы она сама это вспомнила. А лучше сообщить наверх, — и она многозначительно приподняла палец вверх.

У женщины было симпатичное лицо, и я терялась, предполагая, сколько ей лет. На вид я дала бы не больше, чем Константину, лет тридцать. Но ее взгляд был такой проникающий, такой умудренный жизненным опытом, что становилось не по себе, и я понимала, что ей гораздо больше. Одета она была скромно — в длинную клетчатую юбку темных тонов, а сверху — черная водолазка с коротким рукавом.

— Нет, сначала мы убедимся, что это Марина, а потом сообщим куда следует о том, что мы нашли ее, — очень жестко расставил приоритеты Константин.

Еще одного мужчину я не успела рассмотреть, так как собравшиеся начали наперебой выдвигать предположения и обсуждать сложившуюся ситуацию. Я должна бы была не понимать, о чем они спорят, но почему — то понимала. Что — то внутри меня соглашалось с аргументами. Мелкого худенького паренька звали Максим, а женщину — Кати. Как я поняла, именно эти двое могли что — то сделать с моей печатью, из-за которой все сложности. Такого рода печати стояли у всех людей и являлись чем — то необходимым и врожденным. А для Марины она была лишней.

— Есть 1 % вероятности, что это все же не Марина, и тогда …

Что будет тогда, Кати не договорила. Но я поняла, что ничего хорошего для меня не будет.

Вскоре все переместились на диван, а я предпочла сесть в отдельное кресло. Сидя, я чувствовала себя уже не так неловко. И мне, наконец, представили ещё одного мужчину, Петра, он был старше всех, на вид ему было около сорока пяти лет, на носу у него располагались маленькие круглые очки, и одет он был в темно-серые брюки и темную футболку. Я заметила, все они одевались в темно-серых тонах. Меня и саму привлекали эти цвета. Я вообще любила такую одежду, главным достоинством которой было то, что в ней было удобно, комфортно, она не притягивала взгляд, не делала меня центром внимания. К тому же, пачкалась она меньше, а в моем случае, со съемной квартирой и без наличия стиральной машинки, это было немаловажным фактором.

Петр задавал мне многочисленные вопросы о моем самочувствии, про воспоминания, про жизнь в целом, про сны. И я рассказала все, что могла. Я рассказала, про свой кошмар, который мучал меня с семнадцати лет, который потом утих, когда я начала заниматься различными расслабляющими практиками, и вот недавно, около двух месяцев назад вернулся. Петр делал пометки у себя в блокноте. А я не выдержала и поинтересовалась, зачем ему эти ответы. Пусть я не окажусь Мариной, но, может быть, хотя бы получится избавиться от своих кошмаров?

— Печать не дает ничего вспомнить в осознанном состоянии. Но во сне, когда контроль сознания ослаблен, воспоминания, особенно самые яркие или самые болезненные, все же иногда прорываются сквозь печать. И это достаточно безопасно, так как после пробуждения, картинки сна растворяются, сознание часто не способно удержать эти крохи воспоминаний, настоящее заполняет собой мысли и чувства, и печать вновь все жестко контролирует. И уже практически нереально вспомнить то, что приснилось, могут оставаться лишь размытые ощущения, — Петр очень размеренно рассказывал о печати, а я с жадностью ловила каждое слово. Все было совсем как у меня. Я ничего не помнила после пробуждения.

— Что я не могу вспомнить? — не выдержала я и задала интересующий меня вопрос. Но все отвели глаза, и только Константин ответил:

— Пока ты не вспомнишь, кто ты, мы не можем тебе ничего больше рассказать…

— Если она вспомнит, — уточнила Кати, а Костя с укором на нее посмотрел и перевел взгляд на меня:

— Tы вспомнишь, Марина, я уверен, что это ты! — с чувством произнес он, а я испытала почему-то прилив благодарности за то, что он в меня верил. Хотя сама сильно сомневалась, что я — это Марина.

— А если не вспомню? — я должна была это спросить. Кати и Максим странно переглянулись, а Петр, поправляя на носу очки, напряженно рассматривал что-то на полу. Меня пронзила страшная догадка:

— Вы меня убьете? — я замерла, ожидая ответ. Но Константин быстро вскочил с дивана, подошел ко мне, взяв за руки:

— Tы чего говоришь? Никто тебе ничего не сделает! — горячо воскликнул он. Но Кати не разделяла его оптимизма. С сарказмом в голосе она заявила:

— Всего лишь сотрем память. И ты продолжишь свое существование обычным человеком и забудешь о нас. Какой смысл в твоей смерти?!

Чувствовалось, что обычных людей она не уважала, какое-то превосходство раздавалось в ее голосе, высокомерие. И остаться человеком, в ее понимании, было гораздо хуже, чем смерть. Возможно, все так и было, я пока не знаю, ничего не помню. Но я не хочу ничего забывать. В моей жизни вот только-только появился какой-то смысл, я словно нашла то, что давно искала. Хотелось прояснить кое-какие моменты.

— Скажите, если я не Марина, есть ли возможность мне избавиться от моего кошмара? Почему я просыпаюсь в холодном поту? И почему я то могу справится с ними, а то мои кошмары возвращаются вновь! — хоть что-то же я могу узнать.

— Скорее всего твой кошмар начал мучить тебя, когда ты достигла нужного возраста, — поправляя очки, важным голосом сообщил Петр. Как я поняла, он вообще специалист по психическим расстройствам, подобным моему.

— Семнадцати лет? — я имела в виду, конечно, свой возраст, когда я начала просыпаться от ужаса.

— Нет, у каждого это свой возраст. Возраст, когда прошлый раз произошло что-то важное, опасное, чего в этот раз ты не помнишь из-за печати, но в сознание, где-то очень глубоко все равно остался след воспоминаний, и оно тревожится. Когда вернется память, все пройдет само собой. Мы боимся того, чего не понимаем…

Константин же высоко поднял палец, как бы говоря: «вот оно! Я же говорил». Остальные обратили внимание на его жест, но Кати поспешила съязвить:

— То, что у нее тот же возраст ещё не означает, что она Марина. Это может быть простым совпадением.

Кроме Константина никто не торопился называть меня другим именем. Меня вообще старались называть просто местоимением, и это задевало. Я понимала, почему так происходит, но что-то внутри меня возмущалось этому.

— Когда, ты говоришь, к тебе вернулись кошмары? В общем-то, ты правильно делала — различные медитации помогают. Они успокаивают разум, снижают степень тревожности.

— Пару месяцев назад.

Петр почесал подбородок, задумавшись:

— Должно было что-то измениться в твоей жизни, что спровоцировало новый виток воспоминаний. Может быть, появился новый знакомый, или ты ездила куда-то…

Я точно никуда не ездила, не меняла работу. За последние годы в моей жизни ничего не менялось, не то, что бы за последние пару месяцев. Вот недавно, я встретила Константина и Арсения Петровича. Но кошмары начали сниться намного раньше. Я усиленно вспоминала, и ничего не приходило в голову.

— У обычных людей такое тоже бывает? — я с надеждой смотрела на новых знакомых, особенно на Петра, который, казалось, знал в этой области гораздо больше остальных.

— К сожалению, да, — вздохнул мужчина. — Подобного рода воспоминания могут прорываться и у простых людей. Но с ними проще, если они обращаются к специалисту, то рано или поздно, обойдя кучу врачей, им выдадут направление в один из наших филиалов. А там его посмотрят наши люди и, скорее всего, обнаружат какую-то прореху в печати. Ему исправят печать, и все, он продолжит свое существование без досаждающих воспоминаний.

— А как же моя печать? — удивилась я. Ведь Константин уже говорил о ней, причем, говорил что-то о том, что она качественная, не каждый может такую поставить.

— У тебя надежная печать, — вставил свое слово Максим.

— Что опять же говорит о том, что это Марина! — воскликнул Константин.

— Или это работа Марины, — протянута Кати. Костя с упреком поглядел на женщину, но та всем своим видом показывала, что никаких угрызений совести она не испытывает.

* * *

Через некоторое время, когда все разговоры утихли, Константин протянул мне руку, предлагая проследовать за ним. Он повел меня за ширму, предлагая расположиться на кушетке. Макс занял место на соседней.

Вот сейчас все и определится. Я вспомню, кто я.

Как объяснил Максим, он уберет печать, и воспоминания хлынут в меня рекой, сначала это будет беспорядочный поток, который со временем упорядочится, и все встанет на свои места. Константин подключал к нам какие-то приборы, усмехаясь, как далеко шагнул прогресс, и раньше все было гораздо сложнее. Я уже давно перестала спрашивать, когда это раньше, какой такой прошлый раз имеют в виду эти люди. Я понимала, я сейчас сама все вспомню. Или не вспомню.

— А что будет, если я не Марина? — все же заволновалась я о своей судьбе.

— Ты — Марина, — уверенно ответил Константин.

— Обрывки разрозненных воспоминаний заполняет твое сознание. Оно потеряет связь с реальностью, не понимая, где ты находишься, кто ты такая. Ты не сможешь отделить, что было вчера, а что очень давно, что есть настоящее, а что прошлое. Tы сойдешь с ума, не сумев выделить из этого клубка нить реальности, — жестко ответила Кати. А я ужаснулась от предстоящей перспективы.

— Обычному человеку с этим не справится, — вынесла мне приговор женщина. Может быть, это было сурово, но я была ей благодарна за правду.

— Кати, перестань! Я уверен, это Марина. Это наша Маринетт, по — другому просто быть не может! — Константин ободряюще пожал кисти моих рук, а Кати резко усмехнулась:

— Просто ты очень хочешь, что бы это была она, — мне показалось, или я услышала горечь в ее голосе.

Константин ничего ей не ответил, только сильнее еще раз сжал мои ладони. Кати расположилась возле широкого монитора, опуская на глаза какие-то огромные очки, от которых шли провода к компьютеру.

— Пульс — в норме, частота сердечных сокращений — в норме, — сухим бесцветным голосом приступила Кати к своей работе. А мне вдруг стало очень страшно. Я с силой схватилась за Костю, который находился все еще около меня:

— Я не понимаю. Что мне нужно будет делать? Каким образом вообще возможно ставить печати на воспоминания…

Мне действительно хотелось понять.

— Когда все начнется — ты поймешь, что надо делать, — вздохнул Константин. — Для нас в этом нет ничего сложного.

Но потом, видя сомнение на моем лице, все же пояснил еще немного:

— Хорошо. Вспомни о чем-нибудь, что было совсем недавно… Подумай, например, о своей подруге Лизе, — я хотела было удивиться, откуда он знает, как зовут мою подругу. Хотя, чего уж удивляться этому, он нашел мой номер телефона, наверняка, знает, где и с кем я живу. Я не стала отвлекаться на бесполезные восклицания, просто попыталась сделать, что он мне говорит. Вспомнила, как Лизка будит меня утром, как смотрит на меня с упреком, а потом ее лицо озаряет улыбка, и она начинает быстро-быстро что-то мне рассказывать, и вот уже улыбка расплывается на моем лице.

— Хорошо. Теперь скажи, откуда ты берешь эти воспоминания? Что ты видишь? Ведь самой Лизы здесь нет.

Я задумалась. Кто же знает, откуда взялась Лиза перед глазами. Я подумала о ней и она появилась как картинка… Воспоминание…

— А теперь давай, еще раз. Подумай о ней же.

Я хотела было так и сделать. А Константин переместил руки в район моего лба. Я силилась подумать сначала о Лизке, а потом вообще о чем-нибудь, но мысли не шли. Я вообще не могла ничего представить, перед глазами был чистый лист, никаких мыслей и картинок. Тишина и пустота. Я подняла глаза на Константина, и он выглядел довольным:

— Теперь понимаешь? Ничего сложного, я просто поставил преграду между тобой и твоими воспоминаниями, — говорил он, убирая руки, а ко мне вновь начали потоком возвращаться мысли и картинки из моей жизни, обрывки фраз, голоса. Ощущение, что я старалась сразу же подумать обо всем, что когда-то видела или слышала, чтобы убедиться, что я помню это.

— Кто ты, волшебник? Это какая-то магия? — мне показалось, что я нашла объяснение произошедшему. Константин улыбнулся:

— Tы точно такой же вопрос задала в нашу самую первую встречу. Для обычных людей, возможно, это и есть самая настоящая магия. Для нас же — это наша сущность, наша природа, и никакого волшебства.

И меня вдруг пронзила мысль. Они что же, видят мои мысли? Получается, если он может остановить их поток, то он видит его. И я что же, открытая книга? Я не удержалась и спросила об этом.

— Все не совсем так, — улыбнулся Костя. — Я твои многочисленные образы и мысли воспринимаю именно как поток, как некую стихию, вижу направление течения, силу. И могу работать с ними, как со стихией — остановить, перенаправить, усилить. Обычно, у человека в голове движется одновременно огромное количество хаотичных мыслей, и даже сам человек не осознает то, о чем постоянно думает. Человек так привыкает к шуму в своей голове, что для него это нормально. И очень сложно из этого потока отделить важную мысль, да и не нужно это никому. Хотя некоторые из нас способны улавливать особенно яркие образы. Говорят же, что некоторые мысли на лице написаны — вот они читаются легко. А так же зависит степень настройки друг на друга, знакомых считывать легче, и чем ближе тебе человек, тем больше он для тебя раскрытая книга.

Я ужаснулась, вспоминая почему-то Арсения Петровича, и сколько разных мыслей я надумала о нем. Надеюсь, эти мысли не были яркими и выделяющимися на фоне шума в моей голове. Хотя, кого я обманываю. Любая мысль о шефе была такой яркой, что наверняка затмевала собой все остальные образы.

— Заканчивайте болтать. Так мы никогда не начнем, — проворчала Кати, приподнимая свои громоздкие очки и пытаясь убить нас взглядом. Действительно, не нужно вообще никакими способностями обладать, что бы понять, как ее все досталось, и что держится она на пределе. Я, конечно же, хотела еще много чего спросить — можно ли такое провернуть без рук? Умела ли я когда-то так делать? Много ли вообще таких волшебников в мире, как Константин и остальные? — но решила не злить ее. К тому же Максим, который очень долго просто терпеливо лежал на соседней кушетке, заворочался. Я закрыла рот, решив больше ничего не спрашивать. Сейчас я или сама все вспомню, или после мне все равно сотрут все воспоминания об этих людях, а потому какой смысл что-то узнавать.

Я удобнее расположилась на кушетке, всем своим видом давая знать, что я готова.

— Марина, твои воспоминания закрыты вот так же преградой, как я показал. Эта преграда как стена, которая разделяет тебя прошлую и тебя настоящую. Макс будет находиться по ту сторону стены. Все, что тебе надо, это довериться ему, и позволить провести себя на ту сторону. Ничего не бойся.

Затем неожиданно он сделал резкий жест рукой, приглядываясь ко мне, всматриваясь куда-то за меня. Так пристально, что мне самой захотелось обернуться.

— Странно, в твоей печати все же имеется прореха. Я готов поклясться, что раньше ее не было. Я не мог этого не заметить… Ладно, это только к лучшему, память уже возвращается к тебе, в твоей броне есть слабое место. Слышишь, Макс, веди ее к этому появившемуся окошку.

Тот кивнул. И Константин накрыл мне ладонью лоб, Кати включила какие-то тумблеры приборов, стоящих на полке, чуть выше монитора. Я просто лежала, думая, что же будет сейчас происходить. Но все мысли куда-то растворились, я лишь чувствовала жесткость кушетки, теплую ладонь на своем холодном лбу, слышала свое дыхание, наблюдала, как поднимается и опускается грудь. Вдох-выдох. Вверх-вниз. Через некоторое время я обнаружила, как что-то опустилось мне на глаза, или это мои веки закрылись? Я теряла ориентацию в пространстве, теряла ощущения в своем теле, его словно не было у меня. Легкость, невесомость и темнота. Дыхание я все еще чувствовала, когда услышала по — деловому сухой голос Кати:

— Пульс в норме. Давление в норме. Частота сердечных сокращений в норме. Макс, можешь начинать.

Я увидела себя, находящейся среди серого ничего, вокруг был словно туман, сквозь который ничего не было видно. А, может быть, ничего и не было вокруг? Не было ощущения твердости под ногами, не видно границ, и нет ощущения собственного тела. Я словно парю среди серости и дыма. И я увидела силуэт. И я пошла по направлению к нему. Я не знаю, что это было — я или мое воображение играло со мной, но ощущения перемещения были вполне реальными. Я практически вплотную подошла к силуэту и уже могла рассмотреть, что это был Максим. Его худенькая фигурка казалась размытой. Я протянула руки, чтобы дотронуться до него, но уперлась во что-то твердое и вполне реальное. Казалось, я даже слышу звон стекла, когда дотрагиваюсь до этого нечто. Это та стена, о которой говорил мне Константин, поняла я. Максим прикоснулся к стене с другой стороны и начал руками ощупывать плоскость. Я повторяла за ним действия. И что было странно, так это то, что ни верха, ни низа я не ощущала, а стену перед собой ощущала. И я двигалась по ней сначала вниз, и мне начало казаться, что я лежу на спине, а стена накрывает меня сверху, словно крышка. Я попробовала ощутить плотность задней поверхностью тела, но не ощущала ее, никакой твердости за спиной. Когда же я начала перемещаться вверх, то показалось, что я уже давно ползу по стеклянному льду. Я даже топнула ногой, проваливаясь глубже в серый туман, теряя ощущение массы тела. Я отворачивалась от стены, но та всегда оказывалась передо мной. Худенькая фигурка паренька терпеливо ждала, пока я наиграюсь. А потом он поманил меня к себе. И я начала двигаться в направлении Максима.

И вот в какой-то момент моя рука словно погрузилась во что-то мягкое. Я аккуратно убрала ее от стены, а потом медленно вернула назад, постепенно утопая в вязкой среде. Максим подошел к этому месту с другой стороны, и начал тянуть свою руку к моей. Оказалось, что стена не такая узкая, как казалось вначале. Моя рука вошла уже по локоть, но все ещё никак не могла дотянуться до паренька. Со мной что-то происходило, мое состояние менялось. Вдруг накатила такая волна счастья, что захотелось улыбаться. Я в жизни-то никогда не улыбаюсь, а тут — так хорошо и уютно. И я увидела себя по другую сторону вязкого пространства. Силуэт был размыт. Я встрепенулась от мысли, что одновременно могу ощущать себя и лежащей на кушетке, и стоящей возле вязкой стены, и даже там, по ту сторону.

В голове что-то запульсировало, монотонный голос Кати произнес:

— Пульс учащается.

Где-то возле себя я почувствовала тепло. Рука Константина, похоже, снова легла на мой лоб, а я начала успокаиваться и осознавать себя снова больше там, около стены. Моя рука все ещё находилась в вязком пространстве. Я приблизила лицо, погружая уже и его. Волна различных образов накатила на меня. После серого ничего вдруг оказалось очень шумно, в глаза ударил резкий свет так, что захотелось зажмуриться. Перед глазами мелькали яркие картинки, незнакомые люди, силуэты. Я слышала голоса, разговоры, в голове шумело так, что хотелось заткнуть уши. Я обхватила свою голову руками, останавливаясь и привыкая к своему новому состоянию. И тут среди потока бессвязных картинок я увидела одну — яркую и не мелькающую. Она словно застыла перед глазами. Это была девушка с длинными светлыми волосами, бегущая по полю с той стороны от стены. Высокая трава мешала, но девушка, подхватив свои длинные юбки, легко преодолевала препятствия, пряди волос выбились из прически и их трепал ветер. Девушка раскинула руки, и тут ее кто-то подхватил и закружил. Она смеялась, и я смеялась вместе с ней.

Где-то рядом раздался тихий голос Максима:

— Давай мне руку, ты уже рядом, я помогут тебе пройти.

И я протянулась к нему рукой, оставалось всего каких-то пара сантиметров, как вдруг картинка со смеющейся девушкой начала рассыпаться, потемнело. Я ощутила себя все той же девушкой, только находилась я уже не в поле, а где-то высоко на площадке темной мрачной башни. Небо было темным и серым, небольшой дождь моросил, порывы ветра бросали мокрые пряди волос мне на лицо, я куталась в темный плащ, но это не помогало согреться. Тело мелко дрожало, а я стояла на самом краю и смотрела вниз отвесной серой стены, внизу которой виднеются острые пики камней и волны бьются о серую стену башни. А затем я медленно оборачиваюсь, и грудь начинает сжиматься от ужаса. Максим уже коснулся моих пальцев, когда я с силой потянула руку назад и начала сопротивляться. Я не хочу туда, там слишком больно, слишком страшно. Невыносимо. Я слышала где-то далеко тревожный голос Кати:

— Пульс слишком частый, давление растет, нужно прекращать.

Я ощущала теплую руку на своем лбу, но это больше не помогало успокоиться. Что есть силы я дернулась в сторону, назад в серое ничего, сопротивляясь Максиму и его уговорам. Я не хотела слушать о том, что он мне поможет, что осталось совсем немножко. Руками я начала быстро выстраивать между мной и пареньком твердую стену. Не знаю, как я это делала, но мягкой вязкости больше не осталось. Я очень быстро выстроила звенящую как стекло преграду. И паренек бессильно стучал по ней где-то далеко. А я рванула в пустоту и бежала, периодически все же начиная чувствовать стену перед собой, разворачиваясь от нее и припускаясь в бег в противоположном направлении. Но стена вновь оказывалась где-то впереди. И я ощутила себя кружащей вокруг оси, стараясь быстрее отвернуться, чтобы стена не успела появиться передо мной. Но она появлялась. Сердце колотилось. Мир кружился вокруг меня.

Меня ничто не могло успокоить. Я билась в истерике, желая лишь одного — прекратить все это. Оставить все как есть, ничего не вспоминать.

* * *

Приходила я в себя, сидя на диване, укутанная теплым пледом, под которым все ещё дрожало мое замерзшее тело. Меня разбудили, вернули в сознание, но почему-то я все еще чувствовала, как мокрые пряди падают на мое лицо, а холодный ветер продувает насквозь.

Кати принесла мне горячего чаю, и все сидели, недовольные собой и тем, что ничего не вышло.

— Я видела себя, — шептала я сдавленным голосом. — Это совсем другой человек, но я точно знала, что это я. Что это? Воспоминания? Откуда? Они были такие реальные… И мне там было очень плохо.

Слезы текли по моим щекам, и никто не осуждал меня за это. Все молча сидели, осознавая только что произошедшее. Все же я сама заделала щель в своей печати, перекрыла поток воспоминаний, что доказывало то, что я не простой человек. Я одна из них, такая же волшебница, только чего-то очень не желающая вспоминать из своего прошлого.

Глава 6

Я целый день ждала, когда же меня к себе пригласит Арсений Петрович. Даже не знаю, чего я хотела больше — чтобы он оставил меня в покое или же быстрее бы позвал к себе, чтобы прекратить мои мучения. Должен же он был выговорить мне за вчерашний трюк, за то, что не сама занесла бумаги, ушла, не предупредив, сбежала. Но он не давал о себе знать. Может быть, его вообще сегодня нет? Но эти мысли развеяла Наталья Петровна, которая уже видела сегодня шефа и с большой охотой рассказывала всем о суровом шефе и его дурном настроении. Все же он тут, и не в духе. И я была уверенна, что настроение у шефа испорчено опять же не без моей помощи. Хотя, наверное, это слишком самонадеянно считать себя ответственной за мрачное состояние шефа. Кто я такая, чтобы он вообще обращал на меня внимание. Скорее всего, он уже и думать забыл о какой-то там Ильевой. Отчеты есть, и это главное. Но врожденное чувство самосохранения кричало, что очень хорошо, что он меня к себе не вызывает, момент расплаты отдаляется. Но и ждать вот так я не могла. У меня внутри все нервные волокна натянулись от ожидания, я словно на минном поле сидела, не зная в какой момент рванет. А то, что рванет, я не сомневалась. Я вздрагивала при звуке телефонного звонка и резко оборачивалась, когда открывалась дверь, или слышались чьи-то шаги. Но мне шеф не звонил, и сам не заходил в наш кабинет. Под конец дня я себя уже сама так измучила непрерывным ожиданием, что ругала себя самыми обидными словами за вчерашнюю выходку.

Вот чего мне еще одну неделю не ждалось? Отдала бы сама бумаги Арсению Петровичу. Может быть, он ничего бы мне не сказал, и я так же ушла на встречу с Константином. А сегодня я бы с легкой совестью сидела и спокойно работала. Нет, меня раздирало нетерпение. Подавай мне ответы прямо сейчас. Все равно же ничего не вышло. Конечно, хорошо, что мы вчера попробовали пробить мою стену, но снять печать не получилось. Я до конца не понимала, что произошло, и мои новые знакомые ничего не рассказывали, только расстроено пожимали плечами. Как сказал Константин, возможно, не стоило нам рваться через появившуюся щель в моей печати. Возможно, она именно от того, что слишком сильная боль в тех воспоминаниях. А раз так, то я не хочу туда возвращаться. А, может быть, у Максима не хватило опыта выдернуть меня, не смотря на мое сопротивление. Через неделю, когда вернется Константин, с ним будет ещё один человек из «нашей» команды. И вот он точно сможет вернуть мне память. Теперь у меня целая неделя ожиданий до следующей попытки. Одно очевидно, я одна из них. Этого больше не отрицала даже Кати.

Я вздрогнула в очередной раз, услышав звук телефонного звонка. Сердце забилось быстрее, и я уже опять не могла сосредоточиться на работе, ожидая, кто же звонит. Наталья Ивановна обернулась ко мне, подмигивая:

— Иди к шефу.

Вот и настал час расплаты.

Ноги оказались ватными и не слушались меня. Вот что я ему скажу?! Я шла, замедляя шаг и оттягивая встречу, которую ждала целый день. Кроме страха, мне еще очень хотелось заглянуть ему в глаза, чтобы понять, может ли он читать мои мысли. То имя, как он назвал меня при нашей первой встрече, не выходило у меня из головы. Неужели бывают такие случайности? Я не верила в это. Возможно, он тоже знал Марину, а сейчас хотел убедиться, что я — это она, или наоборот. Еще немного, и я додумаюсь до того, что он и на фирме нашей появился не просто так…

Я попыталась выкинуть эти мысли из головы. А лучше вообще все мысли, на всякий случай. Вот только как не думать ни о чем? И я вспомнила наш разговор с Константином. «Обычно, у человека в голове движется одновременно огромное количество хаотичных мыслей… Очень сложно из этого потока отделить важную мысль, да и не нужно это никому. Хотя некоторые из нас способны улавливать особенно яркие образы». Главное, не подчеркнуть важные мысли в своей голове, чтобы они не выделялись на фоне обычного шума. Думать обо всем, перескакивать с мысли на мысль, не дать задержаться важной мысли чуть дольше, чтобы никто не мог ее заметить. Я буду думать о работе, о Лизке, о нашей квартире, о парке около дома. Я буду вспоминать, как ехала сегодня на работу в переполненном троллейбусе, о том, как зашла в магазин, чтобы купить печенье к чаю. Я даже перебрала в голове всех сотрудниц нашего отдела, вспоминая, кто во что был сегодня одет, какие обои приклеены у нас дома, и кучу других мыслей. Раз я не могу не думать, то я буду думать намеренно обо всем, я спрячу свои важные мысли за этим ворохом ничего не значащих мыслей.

Придумав, как я буду действовать, я почувствовала себя более уверенно. Пройдя мимо Нади, я постучала и вошла в кабинет к Арсению Петровичу. Он не поднимал на меня взгляда, не отрываясь от бумаг на своем столе. В целом, он выглядел погруженным в дела и уставшим. На миг мне даже стало стыдно за свою подозрительность. А шеф, словно почувствовав, поднял на меня свой пронизывающий взгляд. А я сразу же постаралась вспомнить, в чем я только что видела Надежду, какого цвета туфли были у нее на ногах. Арсений Петрович поморщился:

— Заходите смелее, Ильева. Вот здесь, в ваших отчетах, я нашел ошибку, — он протянул мне бумаги, а я была вынуждена с ним согласиться. Эту часть вообще не я печатала, а кто-то из девчонок в отделе.

— Исправьте, пожалуйста, и занесите, — и все. Больше он ничего у меня не попросил. И я мялась около его стола, ожидая чего-то еще. Он же опустил взгляд и продолжил изучать бумаги. Я даже набралась смелости и спросила:

— И все? Больше ничего не нужно?

Наверное, мой вопрос прозвучал глупо. Во всяком случае, шеф приподнял удивленное лицо и ответил:

— Пока все. Идите.

Я испытала даже какое-то разочарование. Неужели он не собирается меня изводить работой? Или он этого и не делал? В растрепанных чувствах я переделала несколько листов с цифрами и отнесла их Арсению Петровичу. Он даже не отвлекся от бумаг, лежащих на его столе, когда я отдавала отчеты. Лишь кивнул головой и снова погрузился в изучение цыфр.

Когда я закрывала за собой дверь, мне показалось, что на меня задумчиво смотрит шеф, но проверять я не стала, и так слишком самонадеянно думала, что он меня специально работой грузит.

* * *

Я уходила с работы слишком рано. Я действительно уже собиралась и сегодня задерживаться, быть Золушкой, выполнять кучу поручений. Но Арсений Петрович больше обо мне не вспомнил. И я решила прогуляться по улице, раз появилось неожиданное свободное время. Ехать в переполненном транспорте в час пик домой не хотелось, тем более, что стояла такая замечательная погода. Я шла вдоль улицы, любуясь чистым небом и ощущая теплый ветерок.

Лето стояло в разгаре, в парках и скверах уже разбили шатры уличные кафе на свежем воздухе. Я проходила как раз мимо подобного заведения, играла классическая музыка, и за пластиковым столиком я увидела Вовку, друга моей соседки Лизы. Его спутница сидела ко мне спиной, но я, ни сколько не сомневаясь, что это Лизка, подскочила к их столику и застыла в недоумении. Напротив Вовки сидела не моя подруга, а совершенно незнакомая мне девушка. Русые волосы со спины были похожи на Лизкины, но теперь я понимала, платья такого у моей подруги нет, да и сидящая девушка выше Лизки и крупнее.

Не зная, что сказать, я поздоровалась с Вовкой, и решила удалиться. Но парень догнал меня, схватив за руку:

— Ирина, подожди. Я хочу все объяснить. Ты не так все поняла.

Я вообще ничего не успела понять.

— Это просто знакомая. Но я прошу, не говори о нашей встрече Лизе…

Он смотрел на меня умоляющими глазами. А я не знала, что сказать. В общем-то, ничего страшного не произошло же. Мало ли, с кем он тут сидит. И это не мое дело.

— Хорошо, ты сам ей все расскажешь, — согласилась я, не желая все же утаивать что-то от подруги. Пусть сами разбираются.

Он быстро согласился, поблагодарив меня и передав мне привет от Мишки. А я пошла дальше домой.

Встреча с Вовкой никак не выходила у меня из головы. С того дня, как я убежала от его друга Мишки, не желая углублять наши отношения, я так никого из них и не видела. Наверное, стоило встретиться с Михаилом и как-то объясниться. Все же он не виноват, что я оказалась такой ненормальной, странной и с ворохом тревожащих меня воспоминаний. Нужно, по крайней мере, извиниться за свое поведение.

* * *

Ночью мне опять снились кошмары. Я проснулась в холодном поту, не зная, что делать. Я решила позвонить своему новому знакомому Петру и попросить какое-либо средство, помогающее хорошо спать. Я оказалась права, он согласился, что у него есть то, что мне нужно.

День на работе пролетел не заметно. Арсений Петрович меня не беспокоил, я его даже не встретила и ничего не слышала о нем от сотрудников. Я даже расслабилась, и день пролетел как обычно. Точнее, как обычно он у меня проходил раньше, до нового шефа, без стрессов. Затем я поехала в «центр развития личности и способностей». Пожилая администраторша проверила свои записи, убеждаясь, что мне назначено. Выдала мне бахилы и попросила подождать своего времени. Я поднялась к уже знакомому мне кабинету и присела около него на имеющийся в наличие стульчик. Минут через двадцать кабинет покинула пожилая женщина, и вскоре вышла медсестра в белом халате и попросила меня зайти.

Петр сидел за столом. Когда я вошла, он улыбнулся и поднялся мне навстречу. Я не думала, что меня ожидает здесь теплый прием, особенно учитывая, что Константин отсутствует, но ошиблась. Меня крепко обняли, как хорошую знакомую, предложили чаю, и только потом мой новый приятель достал пузырек с каплями. Написал на бумаге как применять.

— Это поможет тебе крепко спать какое-то время. А через неделю, я думаю, все решится.

Я судорожно думала, о чем бы расспросить Петра, раз выпала такая возможность, но он только устало улыбнулся:

— Не стоит, Марина. Потерпи ещё чуть-чуть, и все сама вспомнишь. Ты сильная! У тебя все получится.

Он назвал меня Мариной. И мне от этого стало так тепло на душе. Петр тоже верит, что это я. И горячо обняла его на прощание, испытывая прилив необъяснимого счастья от того, что в меня верят.

* * *

Назад шла я через небольшой сквер, и в дальнем углу опять же обнаружила Вовку. Он сидел ко мне спиной и не видел меня, а потому я проскользнула незаметно мимо. Что ж это такое! Почему он мне все время попадается. Сегодня он тоже был не один. С девушкой, со спины я не видела ее лица, но точно знала, что это не Лизка. Его рука обвивала ее талию, и я не могла сомневаться, что это просто знакомая.

Придется поговорить с подругой.

Лизка уже вовсю готовила нам ужин, напевая веселую песенку на кухне. Я поражалась, как она может столько смеяться и быть все время в прекрасном расположении духа. Особенно удивительно, как это мы с ней подружились. Я,такая все время серьезная и не любящая веселье и шумные компании. И она — легкая, все время улыбающаяся, стремящаяся быть в центре внимания, заводила.

Я присела за стол, подбирая слова, чтобы начать.

— Лиза, я твоего Вовку видела… — и через паузу, дождавшись, пока подруга посмотрит на меня, — С девушкой…

— Ирка, пожалуйста, не начинай, — разозлилась Лизка. Ее хорошее настроение как рукой сняло, — Тебе он никогда не нравился, и совершенно напрасно. А он… Он такой внимательный, он меня любит, он даже предложил мне жить вместе! А я еще думала, как ты тут одна без меня! Дура! А ты! Ты сама ни с кем не встречаешься, и хочешь, чтобы и у меня никого не было, чтобы я была такая же несчастная, как и ты!

Я задохнулась от возмущения. Слова Лизки звучали для меня очень обидно. Я не ханжа, и совсем не стараюсь испортить Лизке жизнь. Разве мне ее жених никогда не нравился? Но, если признаться, то да, это правда. Вовка всегда вызывал у меня неприязнь. Что-то меня настораживало в нем, он был слишком милым, что ли. Слишком красиво говорил, слишком модно одевался. Но кто я такая, чтобы судить его? Главное, Лизе он нравился, и ей было с ним хорошо. Да и подруга моя уже не маленькая, сама разберется. Невыносимо наблюдать за ее поджатыми губами, насупленными бровями.

Мы не разговаривали с подругой весь вечер. Я ушла в комнату, а она так и осталась сидеть на кухне. И, в конце концов, я не выдержала и пошла к ней просить прощения.

— Лиза, прости меня. Мне и правда не нравится твой Вовка. Но ты уже взрослая девочка и сама можешь со своим другом все решить.

Подруга, все еще надувшись, сидела за столом, листая журналы.

— Ну, хочешь, пойдем в выходные вместе на ярмарку? — пошла я на подкуп, зная, как Лизка хотела туда сходить. А я сопротивлялась, так как не люблю большие сборища людей.

— Правда, пойдешь со мной? — подняла на меня глаза подруга.

— Пойду, — согласилась я.

Глава 7

Мы бродили с подругой среди палаток с изделиями народных промыслов. Неподалеку была сооружена небольшая сцена, на которой девочка лет двенадцати в красном сарафане зычным голосом пела русские народные песни. Около сцены стояло несколько рядов с лавочками для зрителей, а за сценой толпились выступающие, готовясь к своему выходу.

Все оказалось не таким страшным, как я думала. Здесь было много детей и бабушек, солнышко припекало, и я была рада, что мы сюда пришли. Я чувствовала себя здесь безопасно, не то, что в каком-нибудь кафе, где в основном обитали молодые люди. Подруга притормозила около палатки с украшениями из камней, перебирая сережки и бусы из янтаря. Потом она потянулась к жемчугу, обрамленному серебром. И я поняла, что подругу я потеряла. Если Лизе что-то понравилось, то, значит, она будет долго на это смотреть, перебирать, примерять. Я отстраненно подумала, что, действительно, украшения достойны восхищения, это же надо такую красоту руками создать. Сама я просто не носила ни брошей, ни заколок. У меня не было ни одного кольца, не было цепочки, и даже уши я не прокалывала. А потому я мысленно оценила работу мастеров, восхитилась, похвалила и пошла дальше, рассматривая деревянную посуду, матрешек и различные поделки. Периодически я оглядывалась, ища глазами подругу, но Лизка словно приклеилась к лавке с самоцветами. Я вздохнула, если я ее сейчас буду отвлекать и уговаривать пойти дальше, то заслуженно получу от подруги ворчание на тему того, какая я скучная и ничего не понимаю в женских побрякушках. А потому я одиноко побрела к лавочкам около сцены, взглядом посматривая на различные заколки, магниты и пряники. Подожду подругу там, посижу, послушаю концерт. Как раз в это время выступал небольшой танцевальный коллектив подростков.

Я уже подходила к последней палатке. В ней было примерно все тоже самое, что и в остальных — брелоки, сувениры. И тут мое внимание притянуло колечко. Обычно, полупрозрачное, с коричнево-желтыми переливами. Я даже подумала, что это пластмасса, протянула руку, чтобы поближе рассмотреть его. Оно меня завораживало.

— Девушка, возьмите колечко. Это агат, — начала расхваливать свой товар большая грузная женщина-продавец, — Очень сильный минерал, обладает свойствами притягивать к себе успех. Помогает видеть хорошие сны, — вот тут я вообще заинтересовалась, останавливаясь и ожидая, что женщина скажет еще. — С давних времен к нам дошло поверье, что этот камень помогает влюбленным сохранить верность друг другу. Перед длительной разлукой они дарили друг другу агатовые кольца. А ещё агат отгоняет дурные мысли, и …

Но я больше не слушала продавщицу, любуясь этим скромным украшением. Я стала перебирать агатовые кольца, примеряя на палец, ища подходящий размер. И тут над ухом раздался знакомый голос:

— Милая вещица. Подаришь мне? — я резко обернулась, обнаружив за спиной в опасной близости Арсения Петровича. Испуганными глазами я уставилась на него, не зная, что сказать. А он спокойно уточнил у продавщицы, сколько стоит колечко, отдал деньги и, подхватив меня под руку, повел к лавочкам, где располагались зрители.

Я даже не поздоровалась с ним, хотя теперь мое приветствие будет выглядеть несколько запоздавшим. И даже забыла о своем решении в присутствии шефа перебирать кучу мыслей, шокированная его появлением. Кольцо так и осталось у меня на пальце. Мы сидели рядом, наблюдая за концертом. Я молчала, а Арсений Петрович даже не напрягался, как будто все так и должно было происходить. Что ж, я тоже попробовала расслабиться. Что такого, уговаривала себя я, встретила на ярмарке шефа, он купил мне колечко из агата, недорогое, сильно я его не разорила. Конечно, лучше бы он чаю где-нибудь раздобыл и поесть…

И словно подслушав мои мысли, Арсений произнес:

— Сиди тут, сейчас вернусь, — и через некоторое время и правда принес чай и пряник. А мне стало неудобно, как будто я выпросила это. Мысленно, конечно, но выпросила. И где моя подруга пропала? Бежать отсюда нужно, бежать. Я оглядывалась по сторонам, ища Лизку.

— Тебя так сильно напрягает мое общество? — серьезно спросил Арсений Петрович, а я смутилась.

— Простите? — я же даже ни слова не произнесла за время нашей встречи. И думала только о чае и Лизке.

— Ты так красноречиво оглядываешься по сторонам, что тебе даже говорить ничего не нужно, — ответил на мои мысли шеф, а я в который раз покраснела. И все же решилась ему что-то объяснить, чтобы меня не уволили, в конце концов, в понедельник.

— Я просто не ожидала Вас тут встретить. Я пришла сюда с подругой, а она где-то потерялась, вот я ее и выглядываю. Простите, что была с Вами не достаточно вежлива.

Я взглянула на него, чтобы увидеть, подействовало ли мое объяснение. Он руками сжимал свой пустой стаканчик из-под чая. Руки у него были волосатые. И тут до меня дошло, что до этого момента я не то чтобы слово не произнесла, я даже ни разу не взглянула на него. Оказывается, он сегодня в обычной черной футболке, а не в строгой рубашке с длинным рукавом, как я привыкла наблюдать его в офисе. И джинсах, темно-синих, обычных, а не брюках. Должна признать, в который раз, мой шеф очень даже красив. И в свободной одежде выглядит ещё лучше, чем в строгом костюме. Несколько небрежно, более мужественно. Я даже залюбовалась им, а он улыбнулся.

Потянулся ко мне:

— Давай свой стаканчик. Я выкину.

А на его руке было такое же колечко, какое я себе сегодня приобрела, полупрозрачное из агата. У меня дар речи пропал. Я схватила его за кисть, рассматривая:

— У Вас такое же кольцо? — я не понимала, от чего у меня внутри все так волнуется, из глубин души поднимается целый ураган чувств. Я себя не узнаю — обычно такая спокойная, невозмутимая. Я даже не думала, что умею, в принципе, испытывать какие-то сильные чувства, кроме, разве что, страха и паники. А то, что какое-то непримечательное колечко вызывает во мне такую бурю, вообще, казалось, нереальным. С непривычки, я даже определения не могла дать тому, что чувствую.

Наверное, с моей стороны, это было очень нагло, хвататься за начальственные руки. Но я, как только увидела на прилавке эту вещицу, сразу же была не в себе, потеряв над собой контроль. Эта вещица притянула мое внимание, у меня в голове всплывали какие-то воспоминания, которые я пока никак не могла уловить, образы были не ясными, размытыми, только на уровне ощущений. А тут на руке Арсения Петровича подобное. Двойной удар по моему разыгравшемуся воображению. Это ведь не золото, не драгоценный металл, зачем ему носить такое?

— Это подарок, — просто ответил он, а я испуганно смотрела на свою руку, которая по-прежнему сжимала кисть шефа. Он не пытался вырваться, давая мне рассмотреть, а меня словно обожгло прикосновение. Наконец-то на горизонте появилась Лизка. Я вскочила, отстраняясь от теплой руки шефа как от огня, и бросилась к подруге, бросив на прощание Арсению Петровичу:

— Извините.

Я старалась не смотреть в его изучающие глаза и не обращать внимания на что-то такое в его взгляде, похожее на тоску. Конечно, он сейчас вспоминает дарителя. Видно, ему очень дорого это простое колечко, раз он носит его с собой.

Я подбежала к подруге и, схватив ее за руку, потянула к выходу с ярмарки. Лиза, конечно, хотела было возмутиться, но, увидев мой безумный взгляд, спорить со мной не стала.

Успокоилась я только дома. Обычно я такая сдержанная, меня вообще из себя сложно вывести. Это надо же, чего я за сегодня натворила. Сначала при встрече с шефом я не могла и пары слов связать, потом схватила его за руку, позволила себе такую фамильярность. А закончилась наша встреча тем, что я вообще сбежала, не прощаясь. Я чувствовала себя ненормальной. Конечно, у меня и раньше в жизни появлялось такое ощущение после очередного кошмара, но сейчас, мне кажется, это ощущение разделил и мой шеф. Совсем не хотелось выглядеть сумасшедшей в его глазах. Он меня в понедельник точно уволит. Эта мысль почему-то успокоила. Может быть, оно и к лучшему. Слишком сильно задевал Арсений в моей душе какие-то струны, все внутри переворачивалось при встрече с ним. Я не понимала своих ощущений. То ли это сильная симпатия, то ли страх. Он волновал меня, пугал, вырывал меня из моего привычного мирка, где я чувствовала себя безопасно и по большей степени равнодушно, заставлял чувствовать. И мне это не нравилось, пугало, я сама себя не узнавала, когда находилась рядом с ним, совершала дикие и нелогичные поступки.

* * *

Сильные руки сжимают меня в объятиях, и мне так хорошо, что не хочется, чтобы это прекращалось. Без него так холодно и одиноко.

— Я ненадолго уезжаю. Я скоро вернусь. Ты будешь скучать?

Буду ли я скучать, да я с ума сойду, дожидаясь его возвращения. Он целует мои руки, а у меня из глаз начинает катиться слеза. Он губами собирает влагу с моих щек, покрывает поцелуями мое лицо:

— Не плачь, милая. Я люблю тебя.

Я протягиваю свою ладошку, раскрываю ее, а там полупрозрачное простое агатовое колечко.

— Подарок, чтобы ты меня не забыл, — почему-то я уверенна, что мы больше никогда не увидимся. Но я молчу об этом, не желая огорчать его.

— Я и так тебя никогда не забуду, — я пытаюсь вглядеться в его лицо, рассмотреть его, чтобы запомнить каждую его черточку, глаза, нос, губы. Но у меня не получается. Образ расплывается, а я боюсь напрячься сильнее, чтобы не проснуться. Почему-то я знаю, что если сильно начать стараться, то сон развеется.

— Останься со мной ещё на эту ночь, — и это прошу я, обнимаю его сильные плечи, тянусь к его губам, и он сдается. А дальше наши разгоряченные тела сплетаются в одно целое. Он целует мою грудь, мои ноги обвивают его бедра, мне очень хорошо, я чувствую его теплые руки на своем теле, он словно знает, что и как мне нравится. Я в который раз силюсь рассмотреть его лицо. Мой взгляд скользит по обнаженному телу, по широким плечам, волосатым рукам. Спотыкается о кольцо, что подарила я, на его пальце, и я поднимаю свой взгляд вверх и встречаюсь взглядом уже со своим шефом — Арсением Петровичем. Я не знаю, был тот человек, которого я пыталась рассмотреть вначале и мой шеф — одно и то же лицо. Я знаю, так бывает во сне, что одна личность плавно подменяет другую, но во сне это так легко принимается и не кажется странным. Вот и сейчас, мне так легко представить своего шефа в моих объятиях, мои руки скользят уже по его сильному подтянутому телу, сильнее прижимаюсь, желая слиться с ним воедино. Его руки плавно ощупывают мои округлости, спускаясь все ниже, а губы вовсю изучают изгиб моей шеи, и вот уже я вскрикиваю от восторга. Глаза затуманиваются от страсти. Я запрокидываю голову, слегка поворачивая ее в сторону. А рядом за нашей бурной сценой в строгом костюме стоит и наблюдает Арсений Петрович. Я испуганно вскрикиваю, переводя взгляд на своего любовника. Шеф. Рядом — тоже шеф. Начинаю водить головой по кругу — Арсений Петрович размножился в бесконечном количестве. Мир вокруг начал кружиться, я слышу отовсюду смех, зажимаю уши, просыпаясь.

* * *

Ну, ничего себе сон? Я разглядывала свое раскрасневшееся лицо в зеркало в ванной, умываясь. Мне становилось неловко от одной мысли о том, что мне приснилось. Я, конечно, очень бы хотела все свалить на воспоминания. Костя же говорил, что они могут прорываться сквозь сны. Но больше склонялась к мысли, что наш шеф мне, похоже, мне все-таки очень даже приглянулся. Я с Арсением Петровичем занималась сексом. Не знаю даже, как теперь я буду на него смотреть, когда даже сейчас, когда его нет рядом, при одной мысли о сцене из моего сна, я покрываюсь красными пятнами.

* * *

Понедельник — день тяжелый? Мне пришлось провести практически весь день в обществе Арсения Петровича. Как ни странно, он меня не уволил. И даже снова загрузил работой, которая помогала держаться, чтобы не думать. Хотя, признаюсь честно, исподтишка я все время старалась на него посмотреть, чтобы рассмотреть черты его лица, его фигуру. Раньше мужчины не вызывали у меня даже каких-то романтических чувств, а тут сразу эротические появились. Было непривычно, но, в то же время, я не могла противиться своим ощущениям. Меня как магнитом тянуло уставиться на нашего босса и разглядывать его до тех пор, пока не пойму, что в нем так меня зацепило. В целом, он совершенно обычный — красивый, конечно, но это на мой вкус. Вот, секретарша Наденька гораздо больше оценила стоимость его часов и туфлей, хорошо выглаженный костюмчик и высокопоставленную должность. Но лично для меня это не имело вообще никакого значения. Я просто не могла оценить деньгами имеющиеся у него предметы роскоши, так как никогда не интересовалась такими вещами, а свои покупки совершала на рынке, где подобные предметы, естественно, не водились. Меня гораздо больше волновало то обычное колечко из агата, которое я и сегодня обнаружила у него на пальце. В глаза оно не бросалось, но, похоже, он всегда его носил, не стесняясь его дешевизны и простоты. При взгляде на колечко меня снова бросило в жар от воспоминаний, и я постаралась на него больше не смотреть, чтобы не думать и не выдать себя с головой.

Одно радовало, кроме меня, в кабинете Арсения Петровича находился еще наш бывший шеф — Борис Сергеевич, и моя начальница — Наталья Ивановна. Я старательно думала обо всем на свете, лишь бы не вспоминать свой сон. Ощущение, что я — открытая книга для некоторых, не покидало меня. А потому я старательно перебирала в памяти недавние события, желательно уже после пробуждения. Начала вспоминать, какого цвета плитка у нас в ванной комнате на съемной квартире, и сразу же вспомнила свое пунцовое отражение в зеркале, а потом, конечно же, всплыло в памяти то, от чего оно было такого цвета. Эти небезопасные воспоминания я поскорее постаралась выкинуть из своей головы. И начала перебирать дорогу на работу. Как назло, ничего примечательного по пути не произошло, я не запомнила ни на чем ехала, ни людей в транспорте, так как мои мысли были заняты одним эротическим сном. Все, об этом тоже не думаю. Наконец-то, нашла достойный для размышлений предмет — ногти на руках, как раз один обломился. Но долго рассматривать и обдумывать я и это не смогла, так как выше на пальце все еще находилось мое новое колечко, а мысли об этом предмете вели все к тому же эротическому завершению. Сама не заметила, как начала перебирать в голове плитку в общественной уборной, сначала на полу, потом на стенах. Эти размышления показались мне наиболее безопасными, они не возвращали меня к моему страстному сну, и постепенно я расслабилась.

— Ильева, Вам нужно выйти? — Я вздрогнула, заметив обращенный на меня строгий взгляд предмета моих мечтаний. Я отрицательно покачала головой, продолжая заниматься все тем же, в пол уха слушая разговор и бесцельно водя ручкой по листу бумаги. Я давно уже не слышала, о чем здесь ведет разговоры начальство, все никак не могла сосредоточиться. — Выйдите, если нужно, Вы вот уже минут тридцать ерзаете на месте. Нам такие подвиги не нужны.

Я покраснела. Но спорить не стала, выходя из кабинета, чтобы охладиться. Хотя о чем еще можно подумать, если он и правда умеет улавливать яркие образы, а я последние полчаса только и думала, что об общественном туалете.

Вернулась я, исполненная твердым желанием как-то проверить своего шефа. Я думала об обеде и огромном куске пиццы. В тот раз, на ярмарке, Арсений выполнил мои мысленные желания, принес поесть и чаю, но в этот раз шеф на провокацию не поддавался, работали мы без перерыва, и никакой пиццей так и не запахло. Мы даже задержались немного после окончания рабочего дня, и у меня уже по — настоящему сводило в желудке. Периодически на его губах я ловила странную улыбку. Главное, что я не прокололась, пусть лучше думает, что я голодна.

Уже после завершения рабочего дня я была как на иголках, все думала, подбросит шеф меня домой или нет. Даже не знаю, чего я сама хотела больше. Повезли же нас обеих — меня и мою начальницу. Бывший шеф, естественно, отправился домой на своей машине. А я опять испытала букет из разочарования и досады из-за того, что Арсений Петрович оказался таким внимательным не ко мне лично, а в целом. К тому же, Наталья Ивановна заняла местечко спереди, рядом с водителем и всю дорогу расспрашивала его о жизни, а Арсений Петрович отвечал. Они вели непринужденную беседу, причем достаточно тихо. А я сидела на заднем сиденье, с трудом разбирая, о чем говорят впереди. Я вдруг вообще почувствовала себя лишней, и к моменту, когда высаживали мою начальницу, уже совершенно довела себя разными мыслями до обиды на шефа, да и на весь мир целиком.

Все-таки, какие не последовательные существа — женщины, и в частности я. То бегу от шефа куда подальше, избегаю и стараюсь не встречаться с ним, а то обижаюсь на то, что мне мало внимания уделили. Я, получается, обманывала себя, когда говорила, что мне все равно, и я не хочу, чтобы меня подвозили? Или я этого не хотела, когда мне предлагалось, а теперь вдруг захотела? А, может быть, я записала нашего шефа в свои поклонники, а теперь мне просто грустно разочаровываться в своих выводах, ведь нравиться всегда так приятно, а тут получается, что особого предпочтения мне и не выражалось вовсе, а все было так, как он бы поступил с любой на моем месте. Да, только вот есть еще мой сон и имя Маринетт, что пока не имеет никаких объяснений. Хотя, возможно, объяснение для сна все же найдется. Я покраснела, вспоминая свои собственные ощущения и захлестнувшие меня чувства, украдкой поглядела на шефа, который медленно тронулся с обочины, пожелав доброго вечера моей начальнице, и теперь с веселой ухмылкой поглядывал в зеркало заднего вида, наблюдая за мной. Я покраснела еще больше, словно пойманная на преступлении.

— А теперь я могу накормить тебя ужином, принцесса, — он улыбнулся. А я аж вздрогнула, слишком быстро отрицательно помахав головой. Опять же, эта женская переменчивость настроения. Но шеф ни сколечко не обиделся на отказ, а почему-то весело рассмеялся. А я не знаю, что меня больше зацепило — то, что он назвал меня принцессой, или же сам тон его голоса. Принцесса… Приятно, однако же. Должна сказать, от этой фразы я все же оттаяла, во всяком случае, настроение пошло в гору, я перестала дуться и уже ехала более равнодушно, рассматривая проплывавшие мимо здания и проезжающие автомобили. Принцесса… Странно слышать такое обращение к себе, особенно от Арсения, он такой обычно суровый, и он мой шеф. Или не странно? Меня никто так не называл. Или называли? Внутри что-то сладко ныло. Хотя, возможно, я просто придаю слишком большое значение тому, чему этого совершенно не следует делать.

Арсений Петрович подъезжал уже к моему дому. И я, вылезая из машины, заметила около подъезда свою подругу, а рядом с ней на лавочке расположились Вовка и Мишка. У меня испортилось настроение. Мне бы совсем не хотелось с ними встречаться, я бы предпочла проскользнуть в дом незаметно, закрыться и никого не пускать, отдохнуть, спокойно поесть и лечь спать пораньше. Я немного помедлила, тут на моей талии сомкнулась чья-то рука. Я дернулась, оборачиваясь. Оказалось, мой шеф так же покинул машину, и теперь, догнав меня, приобнял и собирается следовать за мной. Я растерянно замерла, когда Арсений легонько подтолкнул меня по направлению к подъезду. Я сдвинулась с места, и он со мной. Даже не знаю, что я чувствовала больше, неуют от того, что придется что-то объяснять друзьям, или же странную дрожь, расползающуюся по моему телу от слишком близкого контакта некоторых особо любопытных начальников. Ничем, кроме любопытства, объяснить поведение своего шефа я не могла. Как не могла и сбросить его руку со своей талии, которая собственническим жестом притянула меня ближе. Да и потребовать объяснений при свидетелях язык не поворачивался, мне еще работать с этим человеком.

А все ожидающие нас у подъезда замерли и с любопытством рассматривали меня и того, с кем я приближалась. У Лизки аж горели глаза, а закушенная губа словно говорила о том, что теперь она все понимает. Восхищенный взгляд, брошенный на Арсения, был красноречивее любых слов. Ребята тоже рассматривали нас, но без должного восхищения, а скорее как-то напряженно и настороженно.

Мы подошли ближе, и пора бы уже было что-то сказать друг другу, но я не вовремя потеряла дар речи, даже не знала, как преподнести окружающим, с кем это я появилась, точнее, мне не хотелось бы представлять Арсения как моего шефа, когда он вот так интимно прижимал меня к себе. Что обо мне подумают? Причем, подумают то, чего нет. Не представляю, что нашло на Арсения Петровича, что он так странно себя повел. Да и Мишка не имел четкого статуса, чтобы объяснить, что он здесь делает и кем для меня является. Если бы не шеф, я бы сегодня поговорила с ним, извинилась, и расставила бы все точки над и. Но, похоже, сегодня моим планам не суждено осуществиться, в присутствии некоторых это уже точно не получится сделать. В воздухе повисло напряжение, которое усиливалось с каждой секундой неловкой паузы.

Лизка первая пришла в себя, вскочив с места и представляя ребят Арсению просто по имени. Арсений Петрович, как ожидалось, руку не протянул и своего имени не назвал. Обстановка накалялась, а шеф, к тому же, второй рукой обхватил меня ещё и спереди таким образом, что я оказалась в кольце его рук и весело добавил, не обращая внимание на растерянные взгляды:

— Меня пригласили на ужин. Но такими темпами, боюсь, я останусь голодным.

Я хотела было возмутиться — кто кого, для начала, приглашал. Мало того, что Арсений сейчас создает ложное впечатление у моих знакомых, так ещё и на ужин претендует. Никто не понял моих красноречивых убивающих взглядов, направленных на шефа, даже сам шеф.

Ребята быстро начали прощаться, Лизка ушла с Вовкой, подмигивая мне на прощание и совершенно не сердясь на то, что у нас будут гости. Вот этот ее жест вогнал меня в краску окончательно. Вообще-то у нас с подругой договор, что мы не приводим в наш дом гостей мужского пола. Но, видно, некоторые произвели такое сильное впечатление на девушку, что Лизка даже не вспомнила об этом договоре, ни сколечко не возмущаясь.

А мой шеф, когда остальные скрылись из виду, наконец-то выпустил меня из объятий и строго сказал:

— С этими мужчинами лучше не иметь никаких дел, Марина.

А затем развернулся, направился к своей машине, сел в нее и уехал. А я, как застыла от удивления, так и стояла до тех пор, пока он не скрылся из виду. И вот что это сейчас такое было? Об обещанном ужине и хоть каких-либо объяснениях я вообще молчу. Но он назвал меня этим именем. Снова. И я уверенна, что не ослышалась. С тех пор, как мы работаем вместе, он ни разу не называл меня вообще по имени. Никак, только по фамилии. Но я не придавала этому значения. Но так было, и это было неспроста. Он тоже знает Марину. Та встреча в «Лайт Хаузе» была неслучайна. Имя, которым он меня назвал — тоже. У меня закружилась голова от этих мыслей. Только почему до этого момента он никак не давал знать, что мы встречались, а сейчас все же признал это? Почему сейчас? Что это было — Арсений выложил карты на стол или же немного приподнял завесу тайны? И что теперь будет дальше? Я же завтра приду на работу, и как себя вести — словно ничего не случилось или необходимо поговорить? И если поговорить — то о чем? Арсений, если бы собирался что-то мне рассказать, мог бы сегодня это сделать. Тем более, я сейчас одна, Лизка уехала. Но он оставил меня наедине с моими мыслями, в растрепанных чувствах, не понимающую, что происходит, сходящую с ума от новых открытий.

И что это было за заявление о мужчинах, с которыми лучше не иметь никаких дел. Я сама и не собиралась встречаться ни с Вовкой, ни с Мишкой. Но теперь меня вдруг охватило жуткое беспокойство за Лизу. Надо как-то с ней ещё раз поговорить, и пусть думает обо мне все, что захочет. Хотя, наверное, если бы ей угрожало что-то прямо сейчас, Арсений не позволил бы ей уйти с Вовкой.

Немного придя в себя, я вышла из оцепенения и поднялась в квартиру. Сделала себе крепкого чаю, добавив в него волшебных капель для хорошего сна. Мне даже ужинать не хотелось, кусок в горло не лез. Думаю, Арсений прекрасно понимал мое состояние, когда забыл про обещанный ужин, но все же оставил меня в нем одну.

Хотя, может быть, в этом и заключался его замысел. Сказать мне, скорее всего, он ничего не мог, так же как и Константин, но пищу для размышлений дал. Немного успокоившись, с уже более позитивными мыслями, я легла спать, не обращая внимания на урчащий желудок.

* * *

— Милая баронесса, позвольте представить вам нашего дорогого гостя из Чехии, князь Арсен Лобковиц, — пышная женщина расплывалась в улыбке и приторно-сладким голосом обращалась ко мне, всем своим видом выражая уважение к «дорогому гостю» и пытаясь ему всячески льстить, — Князь горел нетерпением быть представленным Вам, дорогая. Баронесса Маринетт фон Шолль, — а теперь дама представляла меня.

Я присела в глубоком реверансе, из-за опущенной в пол головы рассмотреть высокого мужчину, что мне представляли, не получалось. Но очень хотелось. А тот склонился к моей руке, поднимая меня из полуприседа и целуя мою руку, одетую в белую кружевную перчатку:

— Дорогая баронесса, даже не представляете, как много я наслышан о Вас. Не соблаговолите ли Вы оказать мне честь и подарить танец?

Я заволновалась. Если честно, это был мой первый бал. Мы с родителями проживали в провинции. У отца было богатое поместье, и он не стремился в столицу, его устраивала жизнь в деревне. А для мамы главное быть рядом с ним. Когда же мне исполнилось семнадцать, мне было пора выходить в свет, чтобы искать себе жениха и удачно выйти замуж. Лично мне было совершенно не до этого, но родственники настаивали. К тому же, папин кузен пригласил нас погостить в столице. Я оглядывалась по сторонам в поисках поддержки. Где же мама? И родственницы отца где? Как правильно, согласиться на танец или отказать? Мне перед балом наговорили столько правил, что я просто не запомнила все. Знаю точно, признаться, что я совершенно свободна для следующего танца, нельзя. Никак нельзя. А потому я, опуская глаза, отчаянно начала придумывать:

— Простите, князь. Я где-то оставила свою бальную книгу, не могу сказать, остались лив ней не расписанные свободные танцы…

Надеюсь, я не покраснела от такого вранья. По правде говоря, приглашений было совсем мало, меня здесь еще никто не знал, и потанцевать со мной обещал мой кузен Лукас и несколько его приятелей. И их совершенно не обязательно записывать в бальную книгу.

— Может быть, Вы подскажете мне имена господ, что так неосмотрительно стоят между нами, и я попробую с ними договориться? — не сдавался Арсен. А мне на ум не приходила ни одна фамилия. К тому же, если он сейчас и правда пойдет разговаривать с несуществующими претендентами на танец со мной, то я просто сгорю от стыда.

— Я попробую сама это сделать, ваша светлость, — я искренне улыбнулась и поспешила покинуть общество князя.

— Не забудьте, следующий танец мой, фройлен, иначе придется вызвать на дуэль всех моих соперников, а я, так и знайте, никогда не проигрываю. Пожалейте несчастных.

Я улыбнулась шутке графа так искренне. Он очень мил, сам помог мне выбраться из затруднительного положения, привел такие аргументы, после которых вроде бы у меня не остается другого выбора, как спасти от убийства несуществующих господ.

Облегченно выдохнув, я прошла по залу в поисках кого-то знакомого. Первым мне попался Лукас.

— Вот ты где, Маринетт. Как успехи?

— Меня князь Лобковиц пригласил на танец, — искренне радуясь, поделилась я с кузеном. Мне казалось, он должен был обрадоваться, что ему не придется весь вечер провести со мной. Но Лукас почему-то нахмурился, а потом сказал:

— Я бы на твоем месте держался подальше от этого князя. У него плохая репутация.

Я расстроилась. Что же делать, я уже обещала и не смогу отказать.

— Не расстраивайся, малышка. Потанцуешь с ним один танец, и уедем отсюда. Я пока найду наших родительниц. Вообще, не понимаю, для чего мы сюда приехали. Все вроде бы уже и так решено. Мы нашли тебе мужа.

И он быстро отошел, а я разглядывала в зеркале свое бледное отражение лица. Ввысокий парик из белых напудренных волос, уложенных в высокую прическу. Мне вообще не нравилась эта мода, голове было тяжело и неестественно. У нас в поместье я никогда не надевала подобного, я вообще любила кататься на лошадях в мужском костюме, бегать в соседнюю деревню к целительнице вообще в простом платье, без всяких этих сложностей, и часто вообще надевала брюки, потому что в них было удобнее перемещаться. Но здесь так нельзя. Здесь высший свет. От одной мысли надеть на себя брюки у местного женского общества может случиться обморок. Платье на мне сейчас такое огромное, специальные подушечки на бедрах зрительно расширяли фигуру по бокам, грудь затянута в корсет так, что мне нечем дышать. Пудра на лице. В итоге, я чувствую себя грязной, с нехваткой кислорода и с трудом перемещающейся из-за своих увеличенных габаритов. Хорошо еще я настояла на том, чтобы убрать с платья все эти дурацкие рюши, которые пачками крепились и на рукавах, и на подоле. Это же надо столько метров кружев на одно платье пришить. Я сама увлекалась кружевоплетением, но никогда не прикрепляла к платьям столько рюшей сразу. Совсем чуть-чуть, на крае рукава или на подоле юбки, чтобы было красиво, но просто. И сейчас мое платье без этого обилия метров кружев было, может быть, простовато, но я хотя бы не чувствовала себя ванильным тортом.

Чтобы там ни было, но соответствовать современным тенденциям было необходимо, чтобы найти себе жениха. Да, кстати, о каком таком женихе говорил Лукас? Данное заявление меня неприятно поразило, неужели мама согласилась с этим? Отец говорил мне, что я могу сама выбрать себе мужа, и он не отдаст меня против моей воли за кого бы то ни было. И я ему верила.

— Вот Вы где, Маринетт. Позвольте напомнить Вам о нашем танце. Прошу, Вашу руку, принцесса, — поклонился мне князь Лобковиц. Я же протянула ему руку, и мы направились в бальную залу.

— Хорошо, что вашего обращения ко мне не слышит ее Высочество, — улыбнулась я. — Иначе, она не пережила бы этого. Ну, какая я принцесса?

— Самая что ни на есть, настоящая, — он тоже улыбался. — Вы чудесны. Вы даже интереснее, чем я себе представлял, — рассыпал комплименты князь. А я уже забыла о предупреждении кузена. В обществе князя мне было так комфортно, мне он нравился.

— От кого же вы слышали обо мне? — осведомилась я совершенно без интереса, так, чтобы поддержать разговор.

Князь начал присматриваться ко мне внимательнее, а затем сказал странное:

— К-х-м, от нашего общего знакомого — Косты, ты его лучшая находка, лучший мастер печати, — а затем он остановился, как-то прищуривая глаза и наблюдая, наверное, ошарашенное выражение моего лица, — о-о-о, надо же, да ты ещё до конца не проснулась? Сколько тебе лет?

— Семнадцать, — не знаю, почему я продолжала этот странный разговор, чем-то он меня зацепил.

— Странно, уже давно пора бы все вспомнить… — Арсен продолжал пугать меня непонятными фразами. Самое страшное, что я верила ему. Я знала, что он говорит правду. И образ Косты стоял перед глазами, я знала человека с таким именем. Мне вдруг стало нехорошо, а Арсен, поняв, что со мной происходит, отвел меня на балкон, прочь с танцевальной залы, чтобы не привлекать к нам внимания, все равно я уже не могла двигаться в такт музыке.

Воспоминания обрушились на меня потоком. Я знала, всегда знала, что со мной что-то не так. Я не такая, как все остальные, кто меня окружал. И это чувство, постоянно преследующее меня чувство, неправильности происходящего, что я занимаю не свое место, что у меня не должно быть так, не должно. И страх внутри, ожидание, когда все закончится. У таких, как я, не бывает семьи, не бывает любящего отца, не бывает мамы. Все это недоступно, а у меня почему-то есть.

— Прости меня, Маринетт. Я не должен был так резко напоминать тебе о том, кто ты. Я был уверен, что ты уже сама все вспомнила. Обычно, после перерождения это происходит гораздо раньше… Да и я не ощущаю каких-либо отклонений…

Арсен неловко замолчал, всем своим видом демонстрируя сожаление. Но я понимала, рано или поздно, я бы все равно все вспомнила. Мне иногда снились странные сны, всплывали какие-то образы, строения, которых я никогда не видела, люди, которых я никогда не знала. Но я гнала прочь все эти мысли и воспоминания, желая лишь одного — почувствовать себя настоящим человеком.

* * *

Я проснулась. Будильник как всегда уже давно прозвонил, и на работу я катастрофически опоздала. Такой реальный сон, и там был Арсений Петрович. И теперь я была уверенна, что точно знала его раньше. И он хотел, чтобы я вспомнила это. Уже было совершенно бесполезно подниматься с кровати и спешить, все равно уже рабочий день начался, а меня в офисе не наблюдается. Теперь какая разница, приду я часом позже или раньше, а потому я валялась на кровати, радуясь отсутствию Лизки, чтобы иметь возможность побыть одной и обдумать увиденное, и не приходится сейчас ей что-то объяснять.

Тут раздался звук смс, прочла: «Можешь сегодня на работе не появляться. Даю тебе отгул. Выспись». Ему не нужно было подписываться, чтобы я поняла, от кого сообщение. Конечно же, от моего странного боса, который снится мне в странных снах, которые очень сложно отделить от яви.

Где же происходили события во сне? Мы говорили точно не на русском. И не на английском. Такой жесткий, отрывистый, шипящий, но в то же время очень эмоциональный и красивый язык. Сильный язык. Это был немецки. Точно, хотя я от многих слышала, что этот язык сухой и грубый, мне же он казался совершенным, идеальным, точным. Или это от того, что так много приятных воспоминаний было связанно у меня с этой страной, эмоций, восторгов, любви. И да, о стране, события происходили в Австрии. Я была именно там, вот точно знаю, и все. Очень хотелось встать и что-нибудь найти на немецком, какой-нибудь текст или песню, чтобы проверить уровень своего понимания языка. В школе у меня был английский. Он мне легко давался, очень. О других языках я никогда не думала. Мне не приходило в голову, что такая легкость освоения языка у меня была из-за того, что я уже знала его, и что я так же могу знать еще и другие языки. Я тогда бы никогда не пошла на экономический факультет, поступила бы на переводчика. Сейчас бы работала в международной компании… Да, я размечталась.

Тяжело вздохнув, все же поднялась с постели. Включила наш общий старенький компьютер, который мы использовали только ради интернета. Набрала в поиске фильмы на немецком. И начала просматривать, вслушиваясь в эту до боли знакомую речь. Сначала что-то понять было сложно, но! Я понимала. Пусть не так естественно, как русский, но понимала. Я никогда не изучала немецкого, ни в каком виде, но я могла понять суть фильма, примерно, о чем говорили герои. Я хочу ещё что-нибудь вспомнить. Если сейчас ко мне воспоминания возвращаются во сне, то я буду спать.

Я снова залезла под одеяло, закрыла глаза, тщетно пытаясь уснуть. Мысли об Арсене не выходили у меня из головы. Если он такой же, как Константин и остальные, если он их знает, меня знает, так почему он не был с ними в тот день? Или таких, как они — наверное, уже стоит говорить, как мы — вообще много, и они как-то определяют себе подобных, узнают… Он узнал меня в торговом центре, не смотря на то, что я запечатанная. Он постоянно что-то подсовывает мне такое, что вызывает во мне бурю эмоций, тревожит мой покой, мне снятся сны. Кто он для меня? Интересно, он ответит, если я прямо спрошу? Но почему-то у меня было ощущение, что нет. Скажет, что-то вроде того, что мне сказал Константин, что я сама должна буду это вспомнить.

Я пока отогнала эти мысли. Что выдумывать, я скоро сама все вспомню. Если не сейчас, то, надеюсь, завтра-послезавтра вернется Константин, и мы еще раз проведем необходимую процедуру. И тогда точно все получится, я не буду сопротивляться, соберусь. Как же мне надоели все эти загадки и неясности.

* * *

Я собралась и вышла на улицу, пройтись, раз все равно не получается уснуть. Сейчас усиленно похожу, чтобы несколько утомить свое тело, а потом в обед предприниму еще одну попытку провалиться в сон.

Я ходила по парку, любуясь молодой зеленой листвой. Еще месяц, и ее цвет будет более насыщенным, темным. А сейчас она такая чистая, светлая. В парке гуляли мамочки с колясками, на детской площадке слышался детский смех. А я быстро ходила по тропинкам, вспоминая свой сон. Теплый восхищенный взгляд Арсена не шел у меня из головы, его улыбка, его комплименты. Отрицать больше не буду, мне он нравился, что в моем сне, что в роли моего шефа. Смущал, пугал, но был очень симпатичен. И внутри разгоралась надежда, что и он ко мне небезразличен, иначе, зачем ему нужно, чтобы я все вспомнила?

* * *

Я уже подходила к своему подъезду, когда оттуда выходил Вовка. Я замерла от удивления — что ему тут делать, Лиза уезжала вчера с ним, а сейчас на работе. Он тоже заметил меня, растерялся, но быстро взял себя в руки:

— Привет, — приветливая улыбка расползлась на его губах.

— Лизка на работе, — очень сухо сказала ему я, помня о предупреждении Арсения Петровича.

— Я знаю, я к тебе, — он присел на лавочку, жестом предлагая присоединиться к нему.

Мне совершенно не хотелось останавливаться и говорить с ним, да и не о чем. Но я все же притормозила. На лавочку я не села, но стояла рядом и ждала, что же он мне скажет.

— Мне Лизка сказала, что у тебя в пригороде есть дом, который остался тебе от бабушки. Это правда?

— Да, — произнесла я, совершенно не понимая, причем здесь бабушкин дом.

— Ты не думала его продать?

— Кому? Тебе? — я растерялась. Хотя, зачем ему старый дом, тем более, в пригороде. Но сам разговор и предположение казались мне неприятными.

— Нет, не мне, но я мог бы в этом помочь, — Вовка снова широко улыбнулся, выказывая расположение и заинтересованность. Я же напряглась. Мне не нравился он вообще, тем более, не собиралась я иметь с ним каких-либо дел, а уж о бабушкином доме даже упоминать не хотелось. Зачем, спрашивается, Лизка ему это доложила? С какой радости? Поговорить им, что ли, больше не о чем?

— Хорошо, если я соберусь продавать дом, я буду знать, к кому обращаться, — очень сухо сказала я, резко развернулась и зашла в подъезд.

Дверь в квартиру оказалась открытой. Странно. Вот я точно помню, что закрывала ее. И Вовка, вышедший из нашего подъезда, не мог же он к нам заходить? Не могла же Лиза дать ему ключи? Я огляделась, вроде бы ничего не пропало. Да и пропадать-то было особо нечему. Квартира съемная, вся мебель в ней старая, ее только на свалку вынести, да и только, она даром никому не нужна. Денег мы здесь не держали. А если точнее, то у нас никогда и не было больших сумм денег. Я, конечно, немного откладывала, но все накопления держала на карте. А у Близки средств всегда едва хватало до зарплаты. Драгоценностей я не носила, у Лизки было несколько золотых колец и цепочек, но они всегда были на ней. Да и договоренность у нас была с подругой, что все встречи с мужчинами не на нашей территории, она не могла дать ключи Вовке. Если только она так поступила из-за того, что я вчера с мужчиной заявилась. Так он даже не переступил порог подъезда, не то чтобы квартиры. Все же не думаю, что Лизка на такое способна. Наверное, все же это я забыла запереть дверь. Я немного успокоилась, хотя до этого я была несколько взволнованна, когда уходила, слишком многое мне пришлось пережить за последнее время. Да, точно, я могла забыть.

Я быстренько пообедала и легла в кровать, закрывая глаза и расслабляясь.

Глава 8

Я быстрым шагом прочесывала дорожки в парке, моя компаньонка еле поспевала за мной. Прочесывала — самое подходящее слово для определения моих действий. Я металась по парку, выглядывая по сторонам князя. Ну, где же он? Я с нетерпением ждала нашей встречи. Мы назначили свидание здесь, потому что это было безопасно, здесь было людно, женщины и мужчины не спеша прогуливались вдоль клумб и зеленых лужаек. Солнце палило нещадно, но на этот случай имелись зонтики. Я свой зонтик тоже уже давно раскрыла, и, по правде, он сильно мешал передвигаться, а чужие перекрывали мне обзор.

И вот на дорожке я увидела его. Чего мне стоило удержаться на месте, а не броситься ему на встречу. Князь Арсен Лобковиц. Он улыбался. Поравнявшись с нами, он поклонился в приветственном жесте. И не спеша пошел рядом снами, ведя непринужденную светскую беседу.

— Сегодня необычайно солнечный день, не правда ли? — Он всеми силами старался придать голосу незаинтересованный тон и показную обычную вежливость, хотя я знала, что он, как и я, мечтает поскорее сбежать от надоевших наблюдателей и побыть со мной хоть немножко наедине. Почему-то в доме моих родственников все были абсолютно против моего знакомства с чешским князем. Все приглашения на балы и приемы, на которых, возможно, мог бы присутствовать Арсен, для меня отменялись, то есть самые престижные места оказались для меня под запретом. Но вот князь почему-то всегда появлялся там, где его совершенно не ждали. В нашем доме постоянно ссылались на чью-либо болезнь, чтобы вежливо отказать в приеме «дорогого гостя». Лукас был постоянно злым и раздраженным. И я не совсем понимала, почему все так происходит. Если цель — выдать меня удачно замуж, а именно для этого мы прибыли в столицу, — то князь подходил для этого более, чем на сто процентов. Он был и богат, и знатен. И мне нравился, что лично для меня было самым важным.

Нас с Арсеном тянуло друг к другу с непреодолимой силой, и уже никто не мог помешать возникшему сильному чувству между нами, хотя нам и приходилось постараться, чтобы встретиться, преодолевая многочисленные препятствия, что выстраивали на нашем пути.

Вот и сегодня, мне пришлось с большой неохотой согласиться на прогулку в парке, а до этого несколько раз упомянуть о том, как я не люблю дневные прогулки на свежем воздухе, что было, естественно, ложью. Но зато я здесь, и мы «случайно» встретились с князем. Мои щеки залились румянцем, а в районе груди разливалось счастье. Как же я рада его видеть, и как тяжело скрывать это от окружающих. Моя сопровождающая приходилась мне какой-то дальней родственницей по отцу и считала своим долгом приглядывать за мной. Она была уже довольно преклонного возраста и довольно пышных размеров, она медленно перемещалась, то и дело поправляя свой парик.

Князь незаметно направлял нашу троицу в дальнюю, более заросшую и менее людимую, часть парка. Я не знаю, как он это делал, но дама совершенно не возражала, очарованно глядя на мужчину. Затем князь галантно помог женщине присесть на лавочку, поддерживая ее за локоток, а дальше быстро прислонил свою руку к ее лбу, и женщина прикрыла глаза и близлежащие окрестности огласили громовые раскаты храпа.

Я, все ещё не веря, что свободна, широко раскрытыми глазами рассматривала эту мирную картину, искренне восхищаясь Арсеном. Он же, не теряя времени, потянул меня за руку, быстро увлекая за собой в небольшую чащу. Затем, когда мы скрылись с любопытных глаз, он остановился и сразу же приник к моим губам. Он целовал меня жадно, страстно, сминая мои губы и сильнее прижимая к себе. Чувствовалось, как сильно он скучал. Мои ноги стали ватными, и если бы не широкий ствол дерева, к которому уже прижималось мое тело и сильные руки Арсена, которые меня поддерживали, то я непременно бы упала. Глаза мужчины помутнели от страсти, мои руки обвились вокруг его шеи, а его поползли вниз по моим бедрам. Все мое тело реагировало на этого мужчину, становясь гибким и податливым. Но тут князь резко отстранился от меня, а я разочарованно застонала:

— Прости, малышка, я так не могу, чувствую себя грязным совратителем, хотя и понимаю, что это только твоему телу семнадцать… Но ты так медленно просыпаешься после перерождения, что кажешься такой молоденькой, такой наивной, как ребенок. А я, тысячелетний спейшер.

И он снова уже более нежно поцеловал меня в губы. А я поняла, что я знаю, о чем он. Он и я — не люди, мы спейшеры. Я ещё до конца не понимаю, что это означает, действительно, воспоминания совершенно не желали возвращаться ко мне. Но знаю точно одно, спейшер — это тот, кто помнит. Но это ни коим образом не влияло на мое отношение к Арсену. Он был необходим мне как воздух.

— Не представляешь, чего стоит мне сдерживаться. Ты такая сладкая, такая искренняя, ты так подходишь мне, Мари. Я, кажется, люблю тебя до безумия.

— Тебе так только кажется? — я разочарованно надула свои губки, а он рассмеялся, сильнее прижимая меня к себе и покрывая поцелуями мою открытую грудь, нагло выпирающую над затянутым корсетом.

— Я люблю тебя, моя малышка, и нам, наверное, нужно пожениться…

Он смотрел на меня так серьезно, что я не выдержала и перестала дуться, целуя его в губы и обвивая его шею руками.

— Зачем? Разве для спейшеров свадьба имеет какое-либо значение?

Да, я мало еще, что помнила, но я прекрасно понимала, что никакая человеческая церемония не может иметь значения для того, кто живет более тысячи лет, а если и умирает, то просто перерождается в другом теле, не забывая о том, кем он был до этого.

— Да, для спейшеров совершенно не имеет значения. Но для тебя сейчас имеет. А я не хочу ждать, пока ты проснешься окончательно. Я просто не выдержу, — и он снова руками обжег мое тело, подбирая выше полы моего платья и зарываясь в ворохе нижних юбок.

— Так, может быть, и не стоит ждать? — я подалась вперед к нему, прогибаясь и призывно заглядывая в лицо Арсена. Хотелось послать куда подальше все условности высшего света, когда я находилась рядом с этим мужчиной, все правила, этикет.

— Ты провоцируешь меня, моя маленькая соблазнительница.

Он все же нехотя отпустил меня, убирая свои руки и многозначительно заявил:

— Решено, поженимся. А то твои родственники доведут меня до убийства, не давая нам видеться, — шутливо говорил мне князь, хотя я чувствовала, что мои родственники раздражают его совсем не шуточное. Еще бы, ведь я, по сути, была спейшером, хотя ещё и не до конца проснувшимся, но все же. И такое количество родни, которая жаждала нам помешать, было просто возмутительно. Но Арсен держался, ради меня.

Больше книг на сайте - Knigoed.net

— Арси, а ты не можешь воздействовать на них как-то? Как на фрау Катарину. Внушить им мысль, что все нормально, чтобы они изменили к тебе свое отношение… — я с надеждой посмотрела на любимого. С тех пор как мы встречаемся, он проделывал кучу различных фокусов, каждый раз поражая мое воображение. Лукас приходил в бешенство, когда разыскивал меня на очередном балу, и никто совершенно не видел, куда я могла пойти. Арсен каким-то образом стирал мой образ из памяти тех, мимо кого мы проходили. Сначала мой кузен решил, что нас покрывают друзья князя. Вельможи словно сходили с ума, как только дело касалось баронессы фон Шолль, то есть меня. Иначе, как мог Лукас объяснить такое массовое помешательство и мое укрывательство. Он злился, но ничего поделать не мог. На самом деле, князя забавляли эти его проделки, он наслаждался ими как ребенок новой игрушкой, прекрасно понимая, что никто ему ничего не может противопоставить, да и эти проделки ему, в общем-то, были не нужны, только ради меня, моего стремления не покинуть родственников, он все это поворачивал. А если бы не это, то мы могли бы уже давно исчезнуть из этого мира людей без каких-либо объяснений. Достаточно того, что мы любили друг друга и хотели быть вместе. Но я так не могла. А Арсен ради меня все терпел.

— Я-то, конечно, могу, принцесса. Только ты ведь мне этого потом не простишь. Ты же хочешь, чтобы твои родственники одобрили наши отношения официально, без каких-либо воздействий на их решение с моей стороны. А для этого мне необходимо хотя бы встретиться с твоими родителями, чтобы меня, по крайней мере, подпустили поближе. Но мне отказывают даже в простом светском визите. К сожалению, очаровывать на расстоянии я не умею, — он рассмеялся. А я вздохнула с облегчением. Все-таки это так важно, что он меня понимает, понимает мои чувства, как важна для меня семья, и что мне хотелось бы, чтобы мои родители приняли Арсена.

— Кстати, об этом. Завтра, наверное, мы с мамой уедем домой. Сегодня письмо пришло, что отцу нездоровится, — я испытала чувство вины, что не сразу вспомнила об этом, когда таяла из-за поцелуев князя. Арсен задумался, а затем произнес:

— Х-м-м, может быть, оно и к лучшему. Я завершу здесь одно дело и поскачу вслед за вами. Думаю, в доме твоего отца мне не откажут в приеме. И мы найдем с ним общий язык, — очень хитро ухмыльнулся князь.

* * *

Карета подпрыгивала на кочках, раскачиваясь из стороны в сторону и не давая мне уснуть. Я с тоской поглядывала в окно, прощаясь с Веной, с этим городом, где нашла свое счастье. Мама спала на моем плече, а напротив расположился мой кузен Лукас, который вознамерился непременно проводить нас до поместья. Никакие отговорки на него не подействовали, да и мама сильно не сопротивлялась. Моего мнения никто вообще не спрашивал. Я ожесточенно обмахивалась веером, пытаясь хоть как-то спастись от жары. Солнце палило нещадно, мы вот уже несколько часов тряслись в дороге, и становилось все более душно.

Лукас молча сидел, поджав губы, да и мне не хотелось с ним разговаривать.

Чтобы скоротать путь, я решила думать об Арсене. Он приедет за мной, попросит моей руки у отца, мы официально поженимся, и все у нас будет хорошо. А пока я буду вспоминать его сильные руки, его улыбку, поцелуи, которые сводят меня с ума. Наверное, я начала улыбаться, неловко попыталась прикрыть улыбку веером, но Лукас все равно ее заметил. Он ничего не сказал, но сжал губы сильнее в тонкую линию. Он опять сердился.

* * *

Я вылетела из кареты, чтобы быстрее размять затекшие ноги и броситься к отцу, не дожидаясь помощи. Это в Вене я была великосветской дамой, но у меня больше не было сил притворяться. Поскорее хочется снять это ужасно неудобное платье, и забыть про этот ужасный парик, который скрывает мои натуральные волосы. Оседлать моего любимого скакуна, надеть простые брюки и мчаться галопом в чистом поле до тех пор, пока не почувствую усталость и счастье от свободы. Лукас с осуждением посмотрел на меня, помогая выбраться из экипажа моей маме. Я же уже вовсю неслась к замку. Но отчий дом встретил непривычной тишиной. Сердце сжалось от плохого предчувствия, которое и подтвердил старый слуга, вышедший мне на встречу.

— Господин барон скончался, — произнес он загробным голосом, опуская голову. Я оглянулась на маму и поддерживающего ее Лукаса. Они тоже все слышали. Баронессе стало плохо, мой кузен еле успел поймать ее.

А мне стало страшно. И это странное ощущение, что такой исход — смерть барона — более вероятное развитие событий, чем какое-либо другое. Все происходит закономерно. У таких, как я, никого не бывает. Боль потери разрывала сердце. Баронесса слегла, все заботы о подготовке похорон взял на себя Лукас.

В замке стояла мрачная атмосфера, в коридорах витал густой сладковатый запах смерти, и стояла зловещая тишина. Баронессе не становилось лучше, я целыми днями находилась у ее кровати, но внутри у меня все сжималось от приближения неминуемого несчастья. Сами похороны прошли как во сне, да и вообще, все дальнейшие события я наблюдала словно сквозь пелену. Погода резко испортилась, лил дождь, раздавались раскаты грома, соединяясь с ударами моего сердца, которое отсчитывало минуты.

Я сидела у себя в комнате и пыталась плести кружево, чтобы хоть как-то отвлечься от тяжелых дум, когда раздался стук в дверь:

— Фройлен Маринетт, Вас спрашивает какой-то господин, — поклонившись, доложил слуга. Я же, бросив все, схватила руками свои юбки и бросилась вниз по лестнице.

— Где он? — нетерпеливо потребовала я ответа у чуть поспевающего за мной слуги. Я оглядывалась по сторонам, не наблюдая никого в приемной. Он приехал, я так ждала его. Сейчас он мне так нужен. Так, где же Арсен?

— Фройлен, он ждет вас около ворот. Попросил позвать, и сам проходить дальше отказался.

Я смутилась, что это еще за причуды? Возможно, Арсен уже знает о нашей беде, а потому остерегается приближаться. А сама ускорилась, пролетая мимо Лукаса, который недовольно нахмурился, но ничего не сказал. Я пронеслась через весь двор, через сад, направляясь к ограде. Около ворот действительно стоял мужчина, опираясь боком на изгородь, огромные поля шляпы скрывали его лицо, а темный плащ его фигуру. Но даже так я уже понимала, что это не Арсен. Мужчина был ниже ростом и более коренастым. Я замедлила свой шаг, внимательно вглядываясь. Кто бы он ни был, но я, кажется, знала его. Не сейчас, когда-то давно, в другой жизни. В голове начали мелькать какие-то образы, обрывки воспоминаний. Подойдя ближе, я замерла, уже зная, кого я увижу. Мужчина медленно повернулся ко мне, поднимая рукой поля шляпы.

— Привет, — Одно слово и многозначительная пауза на то, чтобы я могла осознать, кто передо мной. Хитрый прищур знакомых глаз, и улыбка растеклась по его лицу. Он был действительно рад нашей встрече и не скрывал этого. Сложно было рассмотреть черты его лицо за небольшой бородой, которая покрывала всю нижнюю часть лица. Но я все равно вздрогнула.

— Коста? — Я испуганно смотрела на своего друга. Я словно очнулась после долгого сна. Но ощущение у меня было такое, что я не хочу просыпаться.

Не то, чтобы я не была рада его видеть. Или совершенно не ожидала. Ожидала, конечно, он всегда меня находил после перерождения, непременно. Обычно, я даже ждала встречи. С нетерпением ждала. Только не в этот раз. В этот раз все было по-другому. У меня была семья. Ни один спейшер не знает, что такое отец и мать. И я не знала. Но в этот раз мне почему-то повезло. И я не хочу это терять. Родственная связь, оказывается, такая сильная. На столько, что даже воспоминания о прежней жизни не спешили возвращаться. До сегодняшнего дня, я даже ни разу не вспомнила Косту. Но теперь он появился, и уже ничего не вернуть назад, ничего не будет так, как прежде. Перемены наступали неотвратимо.

Я растерянно смотрела на Косту, а тот не понимал, что не так. Почему его Маринетт не бросается к нему на шею, не радуется встрече с ним. Я даже несколько попятилась назад, как будто это могло спасти меня от меня самой.

Встреча с ним говорила только об одном. Как бы долго ни длилась моя человеческая жизнь, все имеет конец, а, значит, скоро все рассыпется, как карточный домик.

— Коста, прости, я не могу, — на глаза навернулись слезы. Я знала, что у меня, в общем-то, нет выбора, воспоминания уже потоком возвращались ко мне. И Коста приехал за мной. Но сейчас я не готова уехать с ним и оставить свою больную мать одну в горе. Она потеряла отца и не может потерять еще и меня. — Не сейчас.

— Маринетт, ты нужна нам, — он протягивал ко мне руку, ожидая, что я сделаю шаг на встречу, но я как от огня отстранилась, отходя еще на несколько шагов назад. Его рука безвольно упала, и он, пытаясь скрыть разочарование, произнес:

— Что ж, это твой выбор. Я еще неделю буду жить по этому адресу, на случай, если ты передумаешь, — он протянул мне клочок бумаги, — А потом уеду. Но если ты захочешь, ты всегда сможешь меня найти, Маринетт.

Он еще какое-то время стоял, чего-то ожидая. Возможно того, что я одумаюсь, брошусь к нему, обниму, но я не могла сдвинуться с места, как будто от одного моего шага могло что-то измениться. У меня сердце разрывалось на части. Я знала, что мое место рядом с Костей и командой, но не сейчас. Я боялась, если обниму его, то просто расплачусь от невыносимой безвыходности. Мое место не здесь, я знаю это, Коста знает это. Но не сейчас. Сейчас я остаюсь.

А еще есть Арсен, который не заставлял меня выбирать. Он понимал меня, как никто другой.

Коста медленно двинулся прочь от нашего замка, а я бросилась в противоположную сторону с такой скоростью, словно боялась не успеть добраться до дома, боялась, что пока я бегу, он разрушиться, исчезнет, пропадет, как сон. А вместе с ним и моя прежняя жизнь.

Я бежала, спотыкаясь и падая, поднимаясь и снова переходя на бег. Сколько я уже так бегу? Окружающий мир почему-то начал рассыпаться на осколки, я всеми силами цеплялась за него, пытаясь бежать быстрее к замку, который почему-то становился все дальше.

А где-то совсем рядом знакомый голос произнес:

— Вставай, соня!

* * *

Лизка! Кто же ещё мог меня разбудить?!

— Лиза, неужели уже пора ужинать, — проворчала я недовольным голосом. Ощущение было такое, что я только прилегла после активной прогулки по парку, и вот меня уже будят.

— Уже пора на работу собираться. А то опять опоздаешь, — рассмеялась подруга. А я резко вскочила, осознавая, как долго я спала. Действительно, пора просыпаться. На сегодняшний день мне, к сожалению, отгула никто не предлагал.

— Я вчера пришла, а ты уже спишь, даже поговорить не с кем, — сетовала Лизка, разливая чай и приступая к завтраку. — Рассказывай, что это за великолепный образец представителя мужского племени, что я с тобой видела? Кто он?

Неужели я действительно рассчитывала, что подруга забудет о встрече с Арсением Петровичем? Да ни за что. Теперь пока не узнает подробностей — не успокоится. Эх, и вот что мне ей рассказывать?

— Лиз, давай только не сейчас. А то меня уволят, если я опоздаю, — с сожалением пришлось отложить свой бутерброд и направиться к выходу. Приходилось выбирать — допрос с пристрастием и сытный завтрак или же отсрочка в разговоре и голодный желудок. Я выбрала второе.

Глава 9

На работе я появилась несказанно рано, обнаружив на своем столе записку: «Зайди, как появишься». Сердце ускоренно застучало, неужели он был уже на месте. Встречу с Арсением я ждала, но одновременно и боялась ее. Я не знала, как себя вести и что говорить.

Я ещё не до конца понимала кто он. Если мои сны и правда воспоминания, то получается, что Арсений и я, да и Константин и все остальные мои новые знакомые, — спейшеры, они живут очень долго. А если и перерождаются, то помнят прошлое воплощение, абсолютно. Страшно представить, сколько Арсению Петровичу лет. На вид так ему было не больше тридцати пяти. Что я ещё узнала о спейшерах? То, что все они обладают какими-то способностями. Я, например, могла каким-то образом запечатывать воспоминания. Максим, наоборот, — распечатывать. Арсений, как я уже поняла, мог улавливать мысли, а если сон — не обман, то и стирать часть воспоминаний из сознания. Какой именно способностью обладал Константин, я пока точно не могла бы ответить. Но мне кажется, он каким-то образом находил перерожденных спейшеров.

Волнуясь, я все же поднялась и пошла по направлению к кабинету шефа. Секретарши Наденьки еще не было, пришлось самой стучать, без доклада.

— Заходи, — прозвучал тихий ровный голос из-за двери.

Вот как он угадал, что это я. Я прикрыла за собой дверь, несмело остановившись у порога.

— Проходи, садись, — его голос звучал спокойно, и лишь подергивание вены на шее выдавало волнение шефа. Я осторожно прошла и села на стул. И мы молча уставились друг на друга. Первым прервал молчание Арсений:

— Что-нибудь вспомнила? — хорошо, что мы больше не играем в игры с непониманием и не узнаванием. Он с надеждой вглядывался в мое лицо. Я не пыталась скрывать свои мысли.

— Мне кое-что снилось. Я знала Вас раньше, — от моего Вы он поморщился, но ничего не сказал. Медленно поднялся и не спеша подошел ко мне, присел на корточки около моего стула, взял мои руки, которые до этого располагались на моих коленях, и поднес их к своим губам. Я замерла в ожидании ласки, немного вжимаясь в спинку стула. Арсений легонько коснулся моих ладошек. Поцеловал одну, вторую, затем отпустил их, положив обратно на мои колени, а руками обвил мою талию, прислоняя свою голову к моей груди:

— Я так соскучился, Марина, — прошептал он срывающимся хриплым голосом. А мне стало неловко. Словно я обманываю его. Потому что я уже совершенно не та Маринетт, что снилась мне. Девушка из моего сна была смелая, решительная, дерзкая, жизнь в ней словно бурлила. Она умела смеяться, веселиться, радоваться и печалиться. А я. Я совсем не такая. Я вообще до встречи с Арсением не испытывала ярких эмоций, кроме, разве что, страха и ужаса во сне.

— Я не все вспомнила, только какие-то кусочки, — не смело начала было я, а он меня перебил:

— Ты обязательно все вспомнишь, Марина, — с чувством произнес Арсений, обнимая меня крепче и собираясь поцеловать. Он практически уже приблизился своими губами к моим, я чувствовала его теплое дыхание на своем лице, его пальцы скользили по моей спине. И скажу честно, я много раз представляла, как он меня целует. Эти мысли казались такими совершенно нереальными. И я желала этого. Во сне вообще все происходило легко, естественно. И вот все это сейчас могло бы свершиться на яву. Но я не выдержала, вскочив со стула и отталкивая мужчину от себя:

— Простите, все то, что мне приснилось, кажется таким не реальным… Как будто это все не со мной было. Я совсем не та девушка. Я словно фильм посмотрела, фильм про меня, но все-таки фильм. Он не имеет ничего общего с моей настоящей жизнью.

На лице Арсения отразилась борьба чувств, он пытался взять себя в руки, но ему это давалось с трудом. Это длилось всего лишь несколько секунд. И вот уже передо мной снова сидел непробиваемый суровый шеф, который ледяным голосом произнес:

— Хорошо, я понял. Возвращайся к работе. Я вызову тебя чуть позднее.

Я действительно желала поцелуя и его ласк, меня тянуло к нему, но что-то непреодолимой стеной стояло между нами. Это сложно объяснить даже самой себе, не то, что ему. Мне что-то мешало, у меня внутри словно что-то срабатывало, не давая мне расслабиться и принять его объятия. Возможно, это от того, что действительно, я еще мало что вспомнила. А, может быть, между нами что-то произошло, что влияет на мое отношение к нему? Я не знаю, не помню. Но чувствую, что между нами что-то есть. Есть чувства, и есть эта преграда. И я пока не понимаю ее природу.

Я неловко поднялась. Ноги, оказалось, дрожали. Еле добралась до своего рабочего места, уткнулась в монитор и некоторое время просто сидела, всматриваясь, думая о своем. Я не могу точно сказать, почему я оттолкнула Арсения. Мне хотелось этого поцелуя, но эти сны. Я не знаю, что случилось с той Маринетт, почему я сейчас здесь и ничего не помню, но точно, что ничего хорошего тогда не произошло. Во мне боролось столько чувств — тревога, не понимание, страх, любопытство, желание. Меня и влекло к этому мужчине и отталкивало от него одновременно. Я и жаждала близости с ним и одновременно боялась ее. Чего-то в этой истории не хватает. Мне просто необходимо вспомнить все, по — настоящему, а не эти кусочки, чтобы представлять картину происходящего целиком.

* * *

Вывел меня из этого состояния телефонный звонок.

— Привет, — раздался в трубке знакомый голос Константина. Он сделал как всегда небольшую паузу, давая мне осознать, кто звонит. Номер был незнакомый, но я все равно узнала голос. Сколько же у него телефонных номеров. Каждый раз, когда он звонил, это был новый номер. Но я почему-то все равно узнавала его сразу же, по первому слову, по манере говорить, по интонации.

— Приходи завтра, в центр, будем решать вопрос с твоей памятью, — продолжил он. Константин говорил так уверенно, словно я не могла не прийти. В общем-то, так и было.

— Хорошо. Знаешь, мне все время снятся сны, я что-то вспоминаю… — решила поделиться я важной информацией. В трубке некоторое время раздавалось молчание, а потом короткое:

— Это хорошо, Марина, хорошо, — мне показалось, что на том конце улыбаются, хотя я точно не могла этого знать, просто ощущение. — У нас все получится.

И положил трубку, и сразу же раздался другой звонок, Наталья Ивановна отошла, а я ближе всех остальных находилась к телефонному аппарату. К тому же у меня было стойкое ощущение, что это меня. Я подошла к телефону, на том конце шеф сухим голосом бросил:

— Зайди.

И все. Наверное, у меня были такие испуганные глаза, что все окружающие сразу же невольно мне посочувствовали и ободряюще виновато заулыбались.

Шеф сидел за своим столом, перебирая бумажки и не поднимая на меня глаз. Словно не было с утра нашей встречи, не было нашего разговора. Я жутко нервничала целый день, не зная, чего ожидать от Арсения Петровича.

— Завтра мы едем на неделю в ещё один филиал, в область. Скорее всего, корни нестыковок находятся там.

— Я не поеду, — воскликнула я, испуганно округляя глаза.

— Ты поедешь, Марина, — очень спокойно и уверенно произнес шеф, вглядываясь в мое лицо и морщась. Конечно, в моей голове была каша. Я перебирала предлоги, какие могла бы придумать, чтобы только никуда не ехать, от похода к врачу до употребления слабительного.

— Марина, это шанс оправдать твоего шефа, Бориса Сергеевича, доказать, что его вины в происходящем нет, и в целом положительно скажется на будущем всего филиала. Неужели тебе все равно, что будет со всеми работающими здесь людьми?

Арсений Петрович говорил спокойно, объясняя. Внутри меня начала просыпаться совесть и чувство ответственности, которая переживала за наш дружный коллектив, за бывшего шефа. Если от меня зависело положение всего филиала, если я могла помочь, то я должна была это сделать. Сомнение отразилось на моем лице. Наш филиал, моя работа, люди, с которыми я столько лет работала, или попытка вспомнить прошлое, себя, шанс все понять. Я не могла выбрать. Один день, мне нужен всего один день. Я с мольбой посмотрела на Арсения:

— Пожалуйста, только не завтра. Я поеду, я сделаю все, что нужно, только не завтра.

Он о чем-то рассуждал, затем, приняв решение, легонько кивнул головой, соглашаясь:

— Хорошо. Будь готова послезавтра. Оформляй командировку.

Глава 10

На следующий день после работы я ехала на встречу с Константином. Я подошла к уже знакомому мне зданию центра, заходила внутрь я уже более уверенно, чем в предыдущие мои посещения. Торопливо натянула бахилы, прошмыгнув на лестничный проем, поднялась в уже знакомый мне кабинет. Компания была в том же составе, плюс еще один странный человек. Это была невысокая плотная женщина с широкой спиной и пышной грудью, наверное, пятого или шестого размера. Если бы не эта грудь, ее вообще было бы легко принять за мужчину. Над верхней губой наблюдались темные толстые волоски усов, а так же на подбородке присутствовали волосы, а руки вообще были покрыты длинными и густыми зарослями. Если все остальные — Макс, Петр и даже Кати — приветливо поздоровались, то эта дама осматривала меня придирчиво, внимательно, обходя со всех сторон, а Константин ждал ее вердикта. Заговорила она низким басом, приводя меня в легкое замешательство. Может быть, это действительно мужчина, только с грудью, а не сильно волосатая женщина с гормональными нарушениями?

— Н-да, интересный случай… — протянула дама мужским голосом. — Но вполне, я думаю, мне по силам.

— Жек, ты видишь, ее печать как решето, появились тонкие места? Готов поклясться, что во время нашей последней встречи их не было. Даже наоборот, Марина закрыла даже то одно слабое место, что мы обнаружили, — спросил Константин этого субъекта.

— Марина, я — Жек, — подмигнул мне этот непонятного пола человек, представляясь. И, видя мое замешательство, пояснил. — Сбой программы при перерождении. Я — мужчина!

Чуть ли не ударил он себя по груди, выпячивая ее все больше вперед. А все остальные тщетно пытались скрыть улыбки. Мне даже стало несколько жалко его или ее.

— Марина, Жек обычно мужчина, — все же решил пояснить мне Константин. — Ты вспомнила что-нибудь о спейшерах? — я утвердительно кивнула. — Так вот, обычно сущность при перерождении склонна рождаться всегда одного и того же пола. И Жек всегда был мужчиной. Но иногда случается непредвиденное, происходят сбои. И в этот раз произошел какой-то сбой, что-то пошло не так. И Жек родился женщиной. Но только снаружи. Сущность же как всегда неизменна.

— Я мужчина, — упорствовала это мужеподобное существо, сдвигая брови и готовясь наброситься на любого, кто будет доказывать обратное. Но желающих оспорить данный факт не нашлось. Все молчали.

— Сейчас он нам слишком нужен, чтобы мы могли потерять даже лет десять на его перерождение ради точного определения его половой принадлежности.

Дальше все согласились, что не стоит терять время и необходимо сразу же приниматься за дело, ради которого все здесь и собрались, — попытки восстановить мою память. Все заняли свои позиции, как и в нашу предыдущую встречу. Кати подключила ко мне различные приборы и устройства, от меня тянулись тонкие проводочки, а на экране монитора начали отображаться данные. На соседней кушетке расположился или расположилась Жек, нас соединили между собой проводами. Петр восхищенно бурчал, «до чего дошел прогресс», и как он облегчает нам, спейшерам, наши манипуляции. Из чего я сделала вывод, что приборы, в общем-то, самые что ни на есть обычные. То есть, простой человек при всем желании не сможет добиться с помощью них каких-либо результатов, для людей это просто груда электроники и металла. Все сверх возможности появляются благодаря способностям спейшеров, они как бы расширяют потенциал приборов. Кати наблюдала за дисплеями. Константин сидел рядом со мной, разместив свои руки на моем лбу. Петр с Максом расположились рядом и просто наблюдали. Константин давал последние инструкции:

— Марина, ничего не бойся. Твоя печать ослабла, ты начала вспоминать о том, кто ты. Жек протащит тебя сквозь стену. У него огромный опыт по взлому печатей, — усмехнулся Костя.

— Жек, а ты не пытайся идти легким путем, мы в прошлый раз так действовали с Максом. Там что-то есть, в той жизни, что вспоминается и ослабляет печать. Не смотря на кажущуюся прозрачность, эти воспоминания очень болезненные, Марина очень не хочет что-то вспоминать, а потому она непроизвольно начнет сопротивляться. Увидишь прорехи, не лезь туда, лучше как-то обойди их. Ты меня понял?

Жек утвердительно кивнул:

— Разберемся…

Я же, волнуясь, схватила Костю за руку и рассказала:

— Я вспомнила тебя, ты приходил за мной в той жизни, ты нашел меня. Но я не пошла. Расскажи мне, что было дальше…

Костя, почесал рукой свою небольшую бородку, раздумывая, что мне сказать.

— Х-м-м, я нашел тебя, Марина. Но в твоей жизни произошел какой-то сбой, обычно у спейшеров не бывает семьи, они рождаются в таких условиях, чтобы не было родственных привязок. А у тебя в семнадцать лет все ещё была семья, и я надеялся, что когда ты все вспомнишь, ты оставишь ее. Но, видно, семейные связи все же очень сильны, не спроста провиденье, само мироздание их не допускает. Ты со мной не пошла. Я дал тебе время на раздумья. Но оно вышло, а ты так и не появилась. Я расспрашивал в деревне о тебе, о дочери барона, и люди охотно рассказывали. Я узнал от крестьян, что ты собираешься замуж.

— Замуж? — я заинтересовалась этим моментом. Все-таки я вышла замуж за Арсена? Моя мама дала согласие? Странно, почему тогда я все-таки здесь, и что же случилось… Почему мне потребовалось перерождение? Причем такое странное, с печатью…

— Да, за своего кузена. Я тогда понял, что ты так вжилась в свою человеческую роль, что точно не поедешь со мной. Пока, во всяком случае… Я решил, что у тебя есть право на то, чтобы прожить так, как тебе хотелось. Побыть дочерью, женой. Я не знаю, чтобы я делал на твоем месте, мне никогда такого на мою долю не выподало… Наверное, я поступил бы точно так же, как ты… А потому я отпустил тебя. И я уехал, желая тебе быть счастливой. Когда ты стала бы готовой, ты всегда бы смогла найти меня. Конечно, я потерял лучшего запечатывающего, но я знал, что это не навсегда. Человеческая жизнь, к сожалению, так скоротечна….

Я так опешила от этой новости, что всю остальную речь Константина воспринимала уже плохо. Я собиралась выйти замуж за Лукаса? Вот это да. Почему? За своего троюродного брата. Хотя, наверное, в те временя браки между кузенами вполне были допустимы и даже желанны. Только я точно знаю, что любви к Лукасу я не питала, я вообще не воспринимала его как мужчину. Да и он относился ко мне как к сестре, как мне казалось. Или все было не так? Отрывки памяти не дают полной картины того, что происходило. Костя говорил еще что-то, но я так растерялась из-за этой новости, что никак не могла сложить все воедино.

— А потом я узнал, что ты умерла…

Так. Похоже, я прослушала что-то важное.

— Умерла? — Как я поняла, спейшеры живут гораздо дольше людей, хотя, если умирают, то потом помнят. А мне тогда было только семнадцать, то есть я только переродилась. И я умерла. А теперь я ничего не помню. Вся гамма чувств и сомнений отразилась у меня на лице, Костя ободряюще сжал мне ладонь. — Сбой программы?

— О, нет! — покачал головой Костя. — Может быть, в той жизни и был сбой из-за наличия родственных связей. Но не в этой. Твоя печать не случайность. Ее поставил лучший мастер печати. А лучшая — это ты. Это твоя работа, это точно, Марина, ты поставила себя печать.

— Может быть, все же кто-то меня запечатал? — не понимала я, зачем мне понадобилось это странное действо. Столько новостей за один раз — и Лукас в качестве жениха, и скорая непонятная смерть, и эта печать…

— Нет, Марина. Это твоя работа, — покачал головой Костя. — Если бы не эта печать, мы бы давно тебя нашли. Даже простого переродившегося человека можно отыскать без особых проблемм, а спейшера тем более. Но ты теперь стала нечто среднее, ты не спейшер, тебя не вычислить как спейшера, но и как человек ранее твоя сущность не была замечена, то есть твоя печать абсолютно новая. Ты больше похожа на молодую сущность, только-только родившуюся на этой земле. На твоей печати отпечатки всего лишь пары жизней.

Я молчала. Все запутывалось только сильнее. Получается, я проживаю уже несколько жизней как обычный человек? Я зачем-то поставила на себе печать. Для чего? Чтобы меня не нашли? Но если так, то кто? От кого я скрывалась? Или это было нужно специально для того, чтобы все забыть? И именно поэтому я так сопротивляюсь и не хочу вспоминать?

— Костя, — я даже приподнялась на локтях. Конечно, уже давно пора начинать, а не задавать дурацких вопросов. Но я очень хотела спросить. — А при нашей первой встрече ты спросил меня про сны и про друга… Ты почему-то уверен был, что по этой части у меня все плохо… Почему?

— Про сны, чтобы убедиться, что ты — Марина, — терпеливо растолковывал мне все Константин. — Через сны в наше сознание прорываются воспоминания из прошлого. Я уже рассказывал тебе об этом. Обычно при перерождении пробуждение спейшера начинается со снов, — да, я помнила разговор о снах. И соглашалась, у меня все происходило именно так. А Константин продолжил. — А на счет друга… Ты собиралась замуж, а вместо этого умерла. Мне показалось это подозрительным. Сначала я не переживал. Ты знаешь, спейшеры вообще по поводу смерти не переживают, потому что она, в общем-то, не имеет значения. Может быть, первый раз умирать страшно, может быть, больно, и все. А когда ты в очередной раз пробуждаешься, осознаешь себя, вспоминаешь, смерть сама по себе, как факт, она перестает быть страшной, скорее неприятной, дискомфортной. Даже люди боятся, в общем-то, не смерти как таковой, а неизвестности. Они не уверенны в том, что их ждет после нее, есть ли что-то дальше или это конец. Для нас эти вопросы определены. В общем-то, это только потеря нескольких десятков лет, которые уходят на взросление тела, да и только. Конечно, это вызывает ряд трудностей. Но что значат десятки лет для тех, у кого за плечами тысячелетия… А потом шло время, а ты не проявлялась. Ты словно исчезла. Я не мог тебя найти, не мог вычислить. Вот тогда я и заволновался. Понял, что случилось что-то странное. И это связанно с этой не состоявшейся свадьбой и тем мужчиной. А раз произошло что-то такое, из-за чего моя Маринетт умерла, пожелала скрыться, чтобы ее никто не нашел, вряд ли это прошло бесследно. Я просто в очередной раз убедился в правильности своих выводов.

Кати уже давно бросала на нас нетерпеливые взгляды, а после этого откровения Константина так и вообще сникла. Определенно, она к нему неравнодушна. А он даже не замечает этого. Но, действительно, достаточно разговоров. Я сама уже была готова начинать. Хватит задавать вопросы, ответов на которые ни у кого нет, кроме меня. Эти ответы хранятся в моей памяти. Я могу найти их сама, главное, нужно вспомнить. Я попыталась удобнее устроиться на кушетке, немного поерзав, собравшись и запасаясь твердой решимостью непременно все вспомнить. Я не отступлю. Закрыла глаза и начала ждать.

— Готовы? Пульс — в норме, давление — в норме, частота сердечных сокращений — в норме, — монотонным голосом начала отчитываться Кати, а Костя снова вернул свои ладони мне на лоб, и я начала проваливаться в небытие. И тут раздался тревожный звук телефонного звонка. Я почувствовала, как руки у меня на лбу напряглись, затем Константин резко убрал их у меня со лба, а я перестала уплывать.

— Простите, должен взять. Это главный, — объяснил Константин скорее мне одной, так как остальные, похоже, данный факт уже поняли. Потому что даже Кати не возмущалась и не поджимала нервно свои губы как обычно, а терпеливо ждала и даже бросала на Костю волнительные взгляды. Все телефонные звонки на наших встречах отключались. Но этот, видно, мог звонить в любое время. И ему обязательно Константин должен был ответить. Все понимающе махнули головой и стоически ждали. Костя говорил отрывисто:

— Да, нашли … Я хотел сначала убедиться… Но… Но… Я понял.

Он все время морщился, было ясно, что ему неприятен разговор. Он положил трубку, обращаясь к ребятам мрачным тоном.

— Главный приказал все отменить, — все молчали. Константин тоже молчал какое-то время, а я нетерпеливо шевелилась на кушетке. Я не понимала, в чем сложность, что такое случилось, чего все ждут. Но чувствовала, что это касается меня, и как-то не по себе стало от неопределенности. А затем Костя, приняв какое-то решение, обратился к остальным:

— Мы так долго искали Марину, мы не можем отступить на полпути. Кто за то, чтобы завершить начатое, — и смотрел он больше на Кати, потому что у той весь вид выражал сопротивление, губы были снова поджаты, глаза недовольно сужены. Повисла пауза, а Костя продолжил убеждение:

— Главный сказал, что это дело больше не в нашей компетенции. Но Марина — это не просто дело, это наш друг, член нашей команды. Я не могу оставить все как есть. Мы уже здесь, собрались, давайте попробуем еще раз. Всего один только раз. Если не получится — тогда отстранимся.

Петр и Макс подняли руки, голосуя за решение Кости. Жек бросил:

— Я что, зря оторвался от нежной крошки и приехал сюда? Давайте сделаем это.

А я ужаснулась от мысли, что то, о чем он сказал, правда. Меня просто передернуло от этой картинки.

— Кати, я никогда тебя ни о чем не просил. Сделай это для меня… Пожалуйста… — обратил свое внимание Константин на девушку, которая на этих словах задумалась, а потом медленно все же кивнула головой. И все вновь пришло в движение. Все началось.

* * *

Я чувствовала теплые ладони в районе глаз все слабее, мое сознание уплывало. Вскоре все телесные ощущения и вовсе исчезли. Я медленно растворялась, теряя ощущение своего тела, теряя ощущения пространства и времени. Я словно находилась в пустоте, не понимая, где верх, где низ. Моя сущность вновь переместилась в какое-то небытие, где я была и в прошлую попытку восстановления памяти. Я оглядывалась, ища хоть что-то, за что можно зацепиться взглядом. Пустота.

Где-то далеко слышался монотонный голос Кати:

— Пульс … Давление … Показатели…

Я сделала шаг, потом ещё один. И наткнулась на нее, стену. Звенит как стекло. И холодная как лед. Я ладонями ощупывала ее, ища хоть какое-то менее плотное место. Я помнила с того раза, что в стене есть где-то более вязкие области. Я перемещалась по ней выше, ниже, влево, вправо.

И тут за стеной я увидела в тумане силуэт, ещё пока не четкий размытый. И пошла, перемещаясь вдоль стены, по направлению к этому силуэту. Там стоял мужчина, невысокий, крупный, с выступающим животиком и короткими волосатыми руками. Жек. Почему-то в таком виде он выглядел привычнее. Более знакомым, что ли. «Жек!» — хотелось крикнуть мне, но сквозь стену не было слышно моего голоса. Я замолотила по ней, привлекая к себе внимание. Но Жек не реагировал на меня, он что-то рассматривал перед собой, оглядывался, ощупывал. Таким образом он вел себя некоторое время, потом поднял голову и посмотрел прямо на меня, поманил пальцем. Я попробовала шагнуть к нему, но уперлась в стену, которая не пускала меня. Я ещё раз ломанулась, но результат был тот же. Жек отошел немного в сторону и снова поманил меня. Я шла к нему, но каждый раз меня не пускала стена. Тогда Жек подошел к вязкому месту, моя рука погрузилась в туман, вскоре и я сама уже была поглощена вязким туманом. Где-то отдаленно слышала голос:

— Жек, ты сейчас наступишь на те же грабли, не ломись через прорехи.

Жек протягивал мне руку с другой стороны, я тянулась к нему своей. В какой-то момент на меня обрушился поток образов. Стало сначала так шумно, голова загудела от переполняющих ее голосов, закружилась. Я вжала плечи, чтобы продолжать руками решительно тянуться к Жеку. Начали перед глазами мелькать картинки, лица. И вдруг одна картинка стала ярче, чем другие. Я видела бегущую по полю девушку, кружащего ее мужчину с сережкой в ухе, смех, радость счастье. Жек уже коснулся кончиком пальца моего. И сразу же картинка сменилась на другую, полил дождь, хмурое небо и ветер, который пробирал до дрожи, тело трясло, по лицу ударяли капли воды, волосы свисали как сосульки, с них капало, и мне вдруг резко расхотелось продолжать свое движение. Жек схватил меня за руку, а я начала вырываться, я передумала. Это нежелание вспоминать было сильнее меня, сильнее моей решимости. Оно было как инстинкт самосохранения, я билась, как могла, давай отпор мужчине, крепко держащему меня за руку. Откуда только у меня взялось столько сил. Но Жек был очень крепким, его хват был железный и доставлял болезненные ощущения. Я попыталась упасть на пол, но пола не было, а Жек настойчиво тянул меня к себе, вот уже и второй рукой хватаясь за первую. Я сопротивлялась. Видение рисовало меня на смотровой площадке замка. Вокруг серые стены башен, я подхожу к краю и смотрю вниз — высоко. Мне страшно, очень страшно. Жек держит за руки и резко дергает меня сквозь вязкость тумана. И я как в замедленной съемке медленно приближаюсь к нему, вот уже его руки охватывают мою талию, он делает последний рывок, и мы вместе оказываемся по другую сторону от стены. Девушка из видения кричит, ее тело падает вниз на камни. Ее крик соединяется с моим, жутким, душераздирающим. Она летит вниз, испытывая боль и отчаяние. Ужас, страх — все сливается в одно невыносимое чувство — необходимо это забыть. И она быстро выстраивает на себе печать, выстраивает стену, сквозь которую даже она не сможет вспомнить того, что сейчас случилось. Умирать всегда страшно, а так особенно. Не мгновенно, есть несколько секунд до ее неминуемой смерти. За эти мгновения она испытала столько эмоций, приняла решение и запечатала ужас этой жизни. Она знает, что сейчас умрет, но родится вновь. И только печать поможет ей забыть. Я говорю о девушке, но я понимаю, что она — это я, я из прошлой такой счастливой, но с таким ужасным концом жизни. Неужели меня убили? Поэтому я так боюсь это вспоминать?

Меня приводили в чувство. По лицу текли слезы, тело била мелкая дрожь. Константин обнимал, поздравляя с тем, что все прошло успешно. Я чувствовала себя словно опьяненной. Перед глазами мелькала куча образов, сменяя одни другими. Окружающий мир плыл, вспоминались какие-то события, голоса, лица. Мне было плохо, все кружилось, звуки были неестественными — громкими, и отдавались словно эхом. Зрение подводило, силуэты ребят троились, и словно отдалялись от меня. Даже запахи и те, казались слишком сильными. Мне становилось то душно, то холодно. Бросало то в жар, то в холод. Я никак не могла понять, кто я, где я, кто рядом. Я находилась словно в лихорадке.

Мне помогли перебраться на диван. Под голову положили подушку и укрыли одеялом. Что-то влили в рот. Сложно было разобрать слова, что мне говорили, но я поняла, что мне нужно полежать, чтобы воспоминания улеглись. Нужно время. Звуки голоса, словно эхом, отдавались у меня в голове, и я желала лишь одного — чтобы они замолчали, и не произносили больше ни слова, чтобы не причинять мне этой жуткой головной боли. Для моего сознания — это стресс, долгое время у него не было всех воспоминаний, а теперь они вернулись, и ему нужно разложить все по полочкам, упорядочить. Оно сейчас взволновано, но вскоре успокоится. На это нужно время. Мне нужен отдых, сон. Мое состояние было похоже на бред. Не удивлюсь, если у меня подскочила температура. Иногда меня трясло. Я чувствовала, что кто-то сидит рядом и заботливо укутывает меня одеялом, меняет мокрую тряпку на моем лбу и ободряюще поглаживает по спине. Костя это был или все по очереди — я не знаю, мне сейчас было не до них.

Глава 11

Кто мог дать ответ на то, почему мы, спейшеры, существуем, я не знаю. Но мы есть. Кто мы такие? Практически, те же люди, только обладающие чуть большими возможностями по сравнению с остальными. Возможно, спейшеры — это сущности, пришедшие из других миров, а, может быть, некий верх эволюции для обычной души. Я не знаю. Обычные люди проживают свой жизненный цикл, умирают, рождаются вновь. И никогда не помнят о предыдущих воплощениях. И у каждого человека стоит печать, как некая программа ограничений. Она находится в районе лба между бровями, но люди не ощущают ее присутствия, не видят причудливых силовых линий, которые сворачиваются в индивидуальный узор. Они живут так, как привыкли, как получается, не помня о том, что было раньше. Печать перекрывает им память, лимитирует жизнь.

У спейшеров все не так. Каждый спейшер обладает тремя врожденными особенностями — половой принадлежностью, неизменным именем и памятью своих прошлых воплощений. При перерождении эти три составляющих обычно сохраняются. Я говорю обычно, так как бывают редкие сбои, такие как у Жека, но их вероятность настолько маловероятна, что данные особенности считаются константами, а отклонения от них — сбоями. Печать у спейшеров отсутствует.

Я мысленно потянулась к участку в районе лба, ощущая свободу и льющийся свет. Я больше не запечатанная. Еще какие-то осколки печати оставались, как некие затемненные области, перекрывающие поток света, но теперь это лишь вопрос времени. Восстановительный процесс запущен, и он необратим. Я не знаю как скоро, но память вернется, темных мест не останется.

Рождаясь, памяти спейшеров ничего не препятствует, они помнят все свои предыдущие воплощения. К тому же у них значительно удлинен жизненный цикл. Возможно, именно из-за печати люди и живут так мало. Она как ограничитель во всем. Не мы придумали такие правила, не мы придумали печати. Но очевидно, что они нужны. Дай всему человечеству доступ к памяти, и на земле начался бы хаос. У людей своя игра, свои задачи, у спейшеров — свои. Печать у людей обладает индивидуальностью, это как личный код, личный знак, паспорт сущности, то есть именно по ней можно вычислить и найти нужного человека в случае необходимости. За особо значимыми, выдающимися, опасными людьми всегда наблюдали из жизни в жизнь. Некоторые люди, даже не помня ничего из своего прошлого, из раза в раз пытались создавать гениальные открытия, совершать великие завоевания и злодеяния. Некоторые из благих намерений стремились разрушить этот мир. Задача спейшеров — сохранить равновесие, предотвратить разрушение. Наш мир должен жить, он нужен как нам, так и всем людям. А потому особо гениальные личности отслеживались в любой из их жизней, ставились на учет и строго оценивались масштабы их деяний. Среди спейшеров существуют целые аналитические отделы, просчитывающие вероятности катастроф, возможные результаты. Нет, войны, открытия, борьба за власть вполне допускалась до определенного уровня. Люди могли сколько угодно играть в свои кровавые игры, доказывать всему миру, кто сильнее и значимее. До тех пор, пока это не угрожало существованию этого мира, спейшеры не вмешивались. Наблюдали, оценивали, но ничего не предпринимали. Как только граница дозволенного нарушалась, вот тогда появлялись мы.

Спейшеры помнят, а потому постоянные перерождения для них бессмысленны. Хотя они не бессмертны, то есть их можно убить, может унести болезнь, голод, холод, ранение. То есть смерть у спейшера могла произойти точно так же, как и у любого из людей. Только от старости они не умирают. Но какова бы ни была причина перерождения спейшера, он всегда перерождался с абсолютной памятью о своем прошлом. Вот только место появления в новом воплощении спейшер не мог выбрать. Провидение, Бог, высшая сущность — можно называть как угодно — определяло все это за него. А потому перерождение — это всегда риск, особенно первые годы жизни, пока спейшер еще ребенок, самые опасные для его жизни. Он живет как обычный человек, как и другие люди, в мире людей, среди людей, а воспоминания возвращаются чуть позже, когда организм уже окреп и выжил, обычно это происходит лет в двенадцать — четырнадцать. Еще одной особенностью перерождения спейшера является то, что он всегда рождается без семейных привязок, чаще всего его бросают при рождении, отказываются, отдают. Судьба приводит его в этот мир в такие условия, что он сразу же остается один, воспитывается в монастырях, приютах, на улице. На самом деле все это неспроста. Когда нет связей с родными, ничего не держит спейшера на одном месте. Ничего не мешает его задачам, ничего не делает его слабым, уязвимым. Конечно, могут появиться друзья или другие привязки, но условия подбираются таким образом, что этого обычно не происходит. Спейшер сразу же чувствует себя другим, он кажется старше своих сверстников, мудрее, легче обучается. Он легко изучает языки, по сути всего лишь вспоминая их из предыдущих воплощений.

Неудивительно, что я, будучи баронессой Маринетт, все время чувствовала нереальность происходящего, боялась, что вскоре все закончится. У спейшеров такого не бывает. Что за сбой подарил мне семью? Я не знаю. Но я была рада и счастлива. И прекрасно понимаю теперь, почему обычно этого не дается. Родственные узы — это словно крепкие узлы на нашей жизни, не так-то легко с ними не считаться. Разве я могла оставить родителей и просто исчезнуть? Да никогда. Мне легче было отказаться от того, что я спейшер, но остаться со своей семьей, жить как обычный человек. И хоть Константин и говорил, что я больше, чем друг, я — семья. Это не совсем так. Я четко ощущала разницу.

Поиск «своих» в древние времена, когда перемещение по Земле было затруднительно и занимало довольно много времени, был сложен. На это требовалось время, не было самолетов, поездов, машин. Расстояние представляло значительную проблему. Но несмотря на это Константин всегда находил меня после очередного воплощения. Он был отличным поисковиком. Он словно чувствовал, где я или кто-либо из «наших» перерожденных, и двигался в этом направлении. С взросление спейшера, когда тот начинает просыпаться, связь между спейшерами только усиливается, а потому найти его с каждым годом все легче. Сейчас же, наверное, все решалось проще. И поиск происходил быстрее. На самолетах можно преодолевать такие расстояния, на которые раньше уходили месяцы, а то и годы, особенно когда ощущения были еще слабы и не точны.

Имя у спейшера всегда было одно и то же и не менялось при перерождении. Какой-то знак, образ имени был заложен в самой сущности спейшера, что при взгляде на маленького ребенка-спейшера, любой человек называл его настоящим именем, словно это имя было написано на лбу у ребенка. Так у меня было много имен — Марина, Маринетт, Рина, Мари, Марен, Мартье… Все вариации моего настоящего имени. Конечно, печать не дает этого постоянства. Но в моем случае, сущность была так сильна, что даже печать не смогла коренным образом изменить звучание моего истинного имени. В этой жизни меня назвали Ирина, что очень близко по звучанию. Страну, язык — ничего не выбирает спейшер, но на любом языке люди подбирают наиболее близкое по звучанию имя и называют им переродившегося спейшера.

* * *

Память возвращалась. Мне становилось лучше, перестало трясти, я приходила в себя. Я все вспомнила. Конечно, воспоминания были не такие, как сегодняшний день. Даже в одной жизни упомнить абсолютно все невозможно, что-то перестает быть важным, уходит на задний план, забывается, а что-то стоит перед глазами, как будто произошло только что.

Когда я впервые поняла, что я не простой человек? Это было очень давно. Не знаю, сколько жизней я прожила до той, особенной, когда вдруг поняла, что я что-то помню такое, чего со мной никогда еще не происходило. Я не задумывалась о том, как такое возможно, но уже понимала, что я какая-то другая, не такая, как остальные окружающие меня люди. Мне, кажется, было около восьми лет, когда я вдруг начала видеть странные сны, а потом вспомнила свою прежнюю жизнь, обрывками, кусками, яркими необычными образами, что иногда застывали перед глазами и которых я никогда раньше просто не могла нигде видеть. Я вспомнила город, в котором жила раньше, зеленые улочки. У меня был дом, богатый дом, во всяком случае, я не голодала и меня вроде бы любили. Не то, чтобы сейчас. Мы жили несколько десятков девочек в приюте при храме. И мне никто не верил, что у меня есть дом. Все смеялись над моими фантазиям, но я знала, что не могла такого придумать. Там время года сменяло жару на холод и падали с неба пушистые белые хлопья. Они таяли у меня в руках. Иногда они даже покрывали землю. Я брала в ладони комочки и лепила из них шарики. А падающие хлопья таяли на моих руках, холодили их, но я все равно им радовалась и смеялась. И дом был из круглых бревен деревьев, и в нем было много окон, много света. Все снаружи было украшено деревянными завитками. Я обошла весь город, в котором жила, но не нашла ничего подобного. В нашем городе не было похожих построек. Все дома были сделаны из глины, иногда в каркас добавлялись стебли папируса и соломы. Храм наш был из камня. Богатые дома были из камней или кирпичей, а бедные вообще похожи на небольшие глиняные глыбы с маленькими квадратными окошками. И никогда за все мои восемь лет я не видела падающих с неба белых хлопьев, которые вызывали у меня чувство холода на руках. Но я не теряла надежды, пытаясь расспрашивать приезжих о белых хлопья. У меня даже не хватало слов описать свои видения, так как рядом ничего подобного никогда не наблюдалось.

Я провела пальцами по своей стриженой голове и отправилась на рынок, чтобы украсть немного еды. Я не носила обуви, да и вся моя одежда было простое грубое платье, выданное мне в приюте. Я не знала, что будет со мной дальше. Точно, ничего хорошего. Выбор небольшой — или останусь при храме, если меня не усыновят. А этого не произойдет никогда, так как уже обо мне идет слух, что я тронулась головой, не в себе, сумасшедшая. Значит, остается только второй вариант — продадут в рабство.

Я хотела вернуться домой, в тот дом, который помнила, где мне было хорошо и меня любили. Конечно, это сейчас я понимаю, что у меня не было никакого шанса попасть в тот дом из моих воспоминаний, да и прошло время с момента моего перерождения. Скорее всего, возвращаться было уже некуда. Но тогда я была слишком мала, чтобы что-то понимать. Маленькая девочка просто не могла знать всех этих подробностей, ей казалось, что произошла какая-то ошибка, и она оказалась не там, где должна была быть. Волшебство или чудо произошло, но ее место не здесь. Она стремилась туда, где ей было хорошо. Она не понимала происходящего. Знала лишь одно — что где-то у нее был дом, где она была сыта и счастлива. И ей хотелось вернуться туда. И она искала дорогу назад. Дорогу, которой не было.

Я расспрашивала приезжих о белых хлопьях, о бревенчатых домах, о месте, где жару сменяет холод. Подслушивала разговоры. И однажды человек рассмеялся и махнул рукой в сторону пустыни. «За песками, за морем я видел подобное». Знал бы он, на что обрек ребенка, ни за что бы не сказал ничего подобного.

Меня учили грамоте, я умела читать. Но еще ничего не соображала в географии. Я никогда не бывала далеко от города. Не знала, где это море, как выживать в пустыне. Но я хотела домой. Это желание стало моей навязчивой идеей. Возможно, если бы я стала чуть старше, я никогда бы не рискнула отправиться в путешествие. Но я была мала, а из-за отсутствия знаний была лишена страха и чувства самосохранения.

Все, что я поняла, так это то, что мне необходимо преодолеть пустыню. Я несколько дней собирала продукты себе в дорогу. Своровала на рынке несколько краюшек хлеба. В приюте нас кормили плохо, никогда не хватало даже наесться, не то, чтобы отложить что-то, чтобы взять с собой. Завязала узлом в тряпку куски хлеба, стебли папируса и несколько ворованных банан. Нашла несколько старых тряпок, чтобы повязать лицо и ноги, обуви у меня не было. И я направилась через пустыню. Я удалялась от города без сожаления. У меня здесь ничего не было. Мне нечего было оставлять. Не о чем печалиться. Меня ничего не держало. Песок забивался в нос и уши, солнце палило. Но я упрямо шла, давно не ориентируясь в пространстве и времени. Жажда мучила меня. В какую бы сторону я не повернула, кругом был песок. Почему-то когда я начинала свой путь, мне казалось, что я с легкостью преодолею пустыню, но ей не было ни конца, ни края. Я вдруг поняла, что не дойду. В какую сторону ни глянь — бескрайний песок, солнце и ветер. Сил идти не было, я умирала. Но мне не было жалко. Я упала на песок, свернулась калачиком, а перед глазами стоял большой дом с резными ставнями, падали белые хлопья, которые таяли у меня на губах, я ловила их руками, смеялась. Мне было хорошо. Я была дома. Я была счастлива.

Когда на горизонте показался отряд на верблюдах, я уже даже не пыталась привлечь к себе внимание, я думала это такое же видение, как и мой дом. Но все же это оказалось реальностью. Всадники, замотанные с головы до ног, медленно приблизились ко мне. Один верблюд опустился вниз. С него слез мужчина, он говорил на незнакомом мне языке, делал какие-то знаки своему отряду. А затем опустился передо мной на колени, пощупал пульс, со своего лица он сдернул платок, улыбнулся сквозь бороду и произнес на знакомом мне языке:

— Привет, Марена. Я — Тино.

Я смотрела на этого удивительного мужчину, взгляд которого словно проникал в самую суть меня, внушал необъяснимое доверие.

— Ты кто? Волшебник? — что еще могла спросить маленькая девочка у человека, который назвал ее по имени, а вскоре изменил ее жизнь. Его глаза хитро щурились, а у меня внутри начала разливаться уверенность в том, что вот теперь все будет хорошо.

Так я впервые встретила Константина. Костя, Коста, Тино, Коташе, Костадино. Я знала множество его имен.

Он протянул мне флягу, а я жадно начала глотать воду, никак не могла напиться. Хотелось воды еще и еще. Но мне не дали. Тино усадил меня впереди себя на верблюда, и я всю дорогу проспала на его груди. С тех пор я жила с ним. Ожоги от солнца на моем теле вылечтли.

Мы все время куда-то ехали, перемещались с места на место, но каждый раз останавливались в уютных домах, ели вкусную пищу. Я была сыта и одета. Меня учили грамоте, причем на том языке, где мы проживали в данный момент, рассказали о том, кто я такая. Моя жизнь изменилась. Я не знала больше голода и была обеспеченной. Я несколько раз порывалась отправиться на поиски того дома, но Тино сказал, что это бесполезно. Мы высчитали по известным мне событиям годы моей предыдущей жизни, получалось, что с тех пор прошло более ста лет. Людей, что могли знать меня раньше, скорее всего уже нет в живых. Даже если бы и были, мне бы никто не поверил. Со временем я смирилась.

Меня тестировали на способности, проверяли мои возможности. В целом, ничем выдающимся я не обладала, кроме разве что запечатывания. Вот это у меня получалось отменно, в этом деле мне не было равных. Я стала мастером печати.

* * *

Очнулась я все в том же помещении. В центре. На диване, укрытая полосатым пледом. Голова раскалывалась, но по сравнению со вчерашними ощущениями мне было гораздо легче. В голове все хоть как-то упорядочилось, перестали мелькать картинки, сменяя одна другую.

Я села, оборачиваясь в плед, как кокон, пытаясь немного собраться и подумать о том, что произошло. Я вспомнила, кто я. Почти все, кроме того, почему я в предыдущей жизни умерла, почему мне пришлось переродиться, зачем я себя запечатала… Мое предыдущее рождение по — прежнему было для меня загадкой. Я начала перебирать в голове то, что вспомнила, чтобы хоть как-то упорядочить то, что уже знала. В той жизни что-то изначально пошло не так. Я родилась в семье. У меня были отец и мать. Теперь мне понятно это чувство страха, что все скоро закончится. Я чувствовала, что в этом есть какой-то подвох, что это не правильно. У меня этого не может быть. Я, ещё не помня, подсознательно уже боялась все потерять. Но так получилось. Мне повезло. У меня была семья, которую я очень любила. Воспоминания возвращались ко мне поздно. Мне было семнадцать, но я все ещё не пробудилась окончательно. Далее я встретилась с Арсеном, влюбилась. Он был тоже спейшер. Он первый способствовал более активному пробуждению воспоминаний о том, кто я такая. Кстати, я до сих пор не спросила о нем у Константина. Как я поняла, Арсен искал меня намеренно, он слышал обо мне от Кости, которого тогда звали Костой. По словам Арсена, он влюбился в меня уже заочно, ещё не встретив, услышав только хвалебные речи обо мне. Мы начали встречаться, родные были против. Но это не могло нам помешать. Затем случилась беда. Умер отец. Мы с мамой вернулись в наше поместье. Вскоре после похорон около ворот нашего поместья появился Коста, он нашел меня, как и всегда находил после перевоплощения, но я отказалась ехать с ним, не желая оставлять маму одну в горе. Далее события уже более туманные. Приезжал Арсен, я бежала к нему по полю, испытывая счастье от встречи. Но приехал он ненадолго, только повидать меня, и должен был снова уезжать по срочным делам. Я уговорила его остаться со мной на одну ночь. А дальше — темный лес. Почему-то я оказалась невестой Лукаса, моего троюродного брата, и упала с башни замка на камни и разбилась. При этом запечатала себя, чтобы не вспоминать. Вот этого, я никак не могла понять. Зачем я себя запечатала? Смерть — она всегда ужасна, какова бы она ни была. Но для спейшера — это не конец, и я знала об этом. Спейшеры относятся к смерти гораздо более прозаично, чем люди. Уже после того, как меня покинул Коста, воспоминания потоком возвращались ко мне. Я уверенна, что знала к моменту смерти о себе пусть не все, но многое. Мой поступок казался мне не логичным. Я не находила объяснения. Запечатать себя, чтобы не помнить своей смерти? Зачем? Я же знала, что тогда я воплощусь простым человеком. Зачем мне понадобилась печать? Что она мне давала? Она лишала меня памяти и всех опознавательных знаков.

Я огляделась. В рядом стоящем кресле спал Константин. В одежде, без одеяла, он склонился на один бок и так забавно посапывал. Но не это притягивало к нему взгляд. Я смотрела на его лицо. И я видела его теперь другим. Он как будто бы светился бледно желтым светом, особенно в районе груди. Да, именно так мы узнавали «своих». Словно у меня с отсутствием печати расширился диапазон зрительного восприятия. Хотя, даже с закрытыми глазами я чувствовала, это «свой». Этого чувства узнавания ни с чем нельзя было спутать. Все спейшеры старались держаться небольшими группами. В нашей группе Костя был старший. А еще были главные. Именно они связывались с Константином и выдавали ему задания. А он решал, кто этим будет заниматься. А еще за это платили деньги. Спейшеры никогда ни в чем не нуждались. Хотя и жили подчеркнуто скромно, не привлекая к себе излишнего внимания.

И у меня, вспоминается, есть даже свои деньги в швейцарском банке, доступ к которым знаю только я. Константин так вообще один из богатейших людей на планете. По нему, конечно, не скажешь, но это так. Спейшеры вообще не публичные люди, обычно ведут незаметную скромную жизнь, стараясь не привлекать к себе внимания. Да и стремления жить в роскоши, стремления к власти у них нет. Это люди не наигрались в господство, их все время тянет кому-то доказывать, что они лучше, краше, богаче. Люди стремятся завоевать мир. Спейшеры же знают, что нельзя владеть тем, что тебе не принадлежит. А этот мир нам не принадлежал. Конечно, бывают исключения, но скорее всего, если такое произошло, то спейшер перестал быть достойным, его поставят на учет, а возможно даже запечатают, переведут в разряд обычных смертных до тех пор, пока он не наиграется. Я сама не раз запечатывала таких, по заданию, разумеется.

Вообще, конечно, финансовый вопрос когда-то решался тоже тяжело. Необходимо было писать завещание на кого-то из «своих», передавать права, которые переходили в случае нечаянной смерти спейшера. А если перерождаться не планируешь в ближайшее время, но твой возраст может уже вызывать подозрения, то приходилось переводить средства с одних счетов на другие, с одного имени на другое. Пока один из спейшеров не создал свой банк в Швейцарии. Сначала это был банк исключительно для «своих», полностью конфиденциальный, сохраняющий тайну о владельце счета, о вкладе и объеме средств. А имя владельца счета было не известно даже работникам банка, только сам хозяин и несколько членов руководства, которые так же являлись спейшерами, имели доступ к базе имен.

Мне не нужно больше работать. На этой работе, во всяком случае. От этой мысли даже головная боль утихла. Захотелось предательски сбежать, даже не написав заявление об уходе, наплевав на командировку. А зачем? Теперь это совершенно меня не касается. Только я так не могла. Арсений Петрович сказал, что от нашей поездки будет зависеть будущее филиала. И я не могла подвести людей, с которыми проработала бок о бок более пяти лет, где ко мне очень по-доброму все относились, уважали и ценили. Я даже метала на место моей начальницы, когда она уйдет на пенсию. Теперь это все не важно. Но я доведу начатые дела до конца, завершу это последнее задание и уволюсь с чистой совестью.

Кстати об Арсении, он тоже меня искал. И тоже нашел, как и Костя. Зачем? Я боялась поверить, что он все ещё любит меня. Он этого не говорил, но он так смотрел на меня, когда спрашивал, вспомнила ли я. Когда обнимал меня, и он хотел меня поцеловать. Мой взгляд упал на часы, уже шесть утра. Мне скоро выезжать, а я все еще здесь.

Все так же закутавшись в плед, я огляделась по сторонам, ища дверь, которая, как я надеялась, вела в туалетную комнату. К счастью, такая нашлась. И за ней действительно был туалет, раковина и зеркало. Какая же я бледная, осунулась и, похоже, похудела килограмм на пять. Я попробовала кое-как привести себя в порядок, полоская рот и умываясь. Пятерней попробовала расчесать волосы, не найдя более ничего подходящего.

Затем вышла, опустилась перед Костей на колени, обнимая своего друга. Он открыл глаза:

— Ну, привет, Маришка! Вижу, ты уже пришла в себя.

Я улыбнулась.

— Мне нужно в командировку, — Костя смотрел на меня непонимающими глазами, все ещё окончательно не проснувшись.

— Зачем?

— Так нужно, я решу последний вопрос и вернусь, — я снова крепко обняла друга, а он осуждающе смотрел, но ничего не говорил. Все-таки я слишком долго была просто человеком и не могу вот так легко все бросить и вернуться к прежней жизни, до запечатывания. Надеюсь, мой друг это понимал.

— Кстати, ты по что мучаешь Кати? — перевела разговор я с себя, отвлекая внимание. Костя ошарашенно хлопал глазами.

— Обещай мне, пока я отсутствую, обязательно пригласишь ее на свидание, — подмигнула я ему. Но, похоже, до него все еще ничего не доходило.

— Я и Кати? Ты думаешь… — начал было он. А я активно закивала головой. А затем потянулась и поцеловала его в щеку. Поднялась и прошмыгнула за дверь. А он провожал меня своими сонными ошарашенными глазами, о чем-то задумавшись.

Глава 12

Я спокойно направилась к остановке. Я слишком давно не была собой, чтобы спешить. Я с таким интересом разглядывала окружающий мир. Он словно изменился. Или это я изменилась. Не знаю. Но все вокруг заиграло красками, было ярче, дышалось легче. Особенно с любопытством разглядывала людей. Я видела у них печать, как личный знак в районе третьего глаза, в межбровье. Теперь она для меня не секрет. Я вижу ее, чувствую. Она как темное пятно, накладывающее отпечаток на восприятие человеком окружающего мира. И у каждого она своя. В ней словно зашифрован код, индивидуальный для каждого человека.

Телефон зазвонил, когда я уже подходила к дому. Немножко не успела. Машина Арсения Петровича стояла у подъезда, а он сам ходил около, заметно нервничая. Я не успела взять трубку и что-то сказать, когда он меня увидел, выворачивающую из-за угла, сбросил вызов и остановился, в упор разглядывая меня. Я подошла, а он окинул меня взглядом, оценивая мой внешний вид. Конечно, измученная, помятая, практически не выспавшаяся. Может быть, сказать ему, что я вспомнила, кто я, и никуда не ездить? Он поймет, он сам доведет это дело до конца. Но я не могла, я обещала. Съездим, все решим, и я уволюсь.

— Дайте мне еще пять минут, — попросила я, а сердце невольно забилось быстрее при виде этого мужчины. И ловко проскочила мимо него в подъезд, не дожидаясь ответа, поднялась к себе, чтобы переодеться в свежую одежду.

Я сняла с себя все и бросила в ванную. Лизка спала, я аккуратно, чтобы ее не разбудить, достала из шкафа джинсы и футболку. Приняла душ. Натянула на себя чистую одежду и накинула сверху теплую вязаную кофточку на случай, если вдруг похолодает, и спустилась вниз.

Открывала дверцу машины я уже трясущимися руками. Почему-то я чувствовала себя виноватой. Конечно, я утром возвращаюсь не известно, откуда в странном виде и состоянии. Что он мог подумать? Сумел ли он прочитать меня, понять, где я была, и что вспомнила? Или нет, все же я была очень вымотана, и мне было вообще не до каких-либо других мыслей, кроме как о том, чтобы выспаться и набраться сил. Может быть, мне и надо было бы что-то объяснить Арсению, но в то же время оправдываться было бы странно, у нас с ним не такие отношения, чтобы что-то объяснять. Но я чувствовала, что сказать что-то я должна. Напряжение все равно витало в машине. Я видела его напряженные челюсти, он злился, молча. Я не выдержала первой, подняла на него глаза, полные сожаления, а рука невольно легла на его плечо. Он вздрогнул от моего прикосновения.

— Пожалуйста, не злитесь. Я могу все объяснить, — руку я быстро убрала, сама испугавшись своего жеста. Только что я могла объяснить Арсению? Рассказать, что я что-то вспомнила? Даже не что-то, а большую часть своей прежней жизни. Самых главных-то воспоминаний я по-прежнему не могла воскресить в своей памяти. Особенно причину своего запечатывания и все события перед этим.

— Я не на тебя злюсь, — он вроде бы успокаивался. — Поспи.

Меня не пришлось уговаривать. Я сразу же уснула. В салоне не громко играла классическая музыка, совершенно не мешая мне.

* * *

Я вздрагивала и металась на сиденье. Меня бросало то в жар, то в холод. И видела в который раз эту картину. Серое небо, заполненное сгустившимися тучами. Дождь, который моросил, я промокла и уже дрожала под черным плащом. Серые башни, ветер бьет в лицо, и я подхожу к краю, смотрю вниз на крупные камни, а затем я падаю. Страшно, подо мной пустота, пугающая невесомость. Я заорала, просыпаясь. Беспокойно огляделась, где я. Встретилась глазами с встревоженным Арсением. Его рука поглаживала меня по щеке и волосам, успокаивая, а глаза почему-то были злые. Он ничего не говорил, и мы ещё какое-то время молча сидели, пока мое дыхание не выровнялось, а тело не перестало дрожать. Я посильнее закуталась в свою кофту, которая совершенно не помогала согреться. Арсений вытащил откуда-то с заднего сиденья небольшое одеяльце и накрыл меня. Я выглянула в окно. Мы стояли около невысокого здания, слева и справа стояли такие же не высокие жилые дома, преимущественно двух и трех этажные. Похоже, мы приехали по назначению, в небольшой областной городок, где находился один из филиалов нашей фирмы.

— Ты можешь идти? Или посидишь в машине, пока я зарегистрируюсь в гостинице? Потом поедем в сам филиал.

— Все нормально. Я хорошо себя чувствую, — я вылезла из машины, с сожалением откладывая одеяло в сторону и направляясь вслед за Арсением.

Улицы города были пустынными, но около здания гостиницы парковочных мест оставалось совсем немного. Арсений открыл дверь, пропуская меня вперед. Внутри было довольно уютно, огромный холл на входе, пара кожаных диванов ядовито желтого цвета, а на стене висела большая панель телевизора, по которой показывали новости. За стойкой стояла администратор, женщина вполне приятной наружности, с мелкими завитками химии на голове, навевающими воспоминания о советских временах. Арсений узнавал о наличие номеров, а я просто стояла рядом.

— Марина, давай свой паспорт, — обратился он ко мне. Администратор с сомнением вглядывалась в фотографию, пытаясь обнаружить какое-то несоответствие. В паспорте-то было совсем другое имя. Затем решив, что она ослышалась, продолжила копаться в своем журнале.

— Один номер остался, — вот тут я решила, что ослышалась. Я с сомнением посмотрела на Арсения, уверенная, что это его рук дело. Точнее глаз, или как он это делает. Я уверенна, что это он ей что-то внушил, как-то воздействовал, заставил это сказать. Но тот только развел руками, отрицая свою причастность к происходящему.

— Простите, у нас в городе проходят соревнования пловцов, с ближайших городов автобусы привезли детишек, все переполнено, — извинялась женщина, но я не верила. Я схватила Арсения за руку и потащила в сторону. А там, шипя на него, начала возмущаться, забывая о своем страхе перед шефом:

— Я знаю, что это ты сделал. Ты воздействовал на нее, чтобы она так сказала, — я была очень взволнованна, не замечая как перехожу на ты, каким неподобающе вызывающим тоном разговариваю с шефом. Да какой он мне шеф, я скоро вообще увольняюсь.

— Марина, я совершенно ни при чем, — начал было оправдываться Арсений, но тут двери распахнулись, и в здание ввалилась толпа детей, возраста десяти-двенадцати лет. Руководитель громко им что-то выговаривала, они шумели, смеялись. А мне стало стыдно за свой выпад. Все резкие слова куда-то испарились, плечи опустились, и я побрела назад к стойке администратора. Арсений же, приобнял меня за талию, наклонившись, шепнул на ухо:

— Не расстраивайся, Марина. Если мое общество тебя так тяготит, я могу переночевать и в машине. Помыться, главное, пусти меня, а потом я уйду.

Я успокоилась. Он ещё несколько раз назвал меня Мариной при администраторе. Женщина с любопытством поглядывала на нашу странную пару, но решила не вмешиваться, решив, что мало ли какие у людей странности, это их дело.

Дальше мы получили ключи, поднялись в номер, оставили там свои вещи и отправились в местный филиал нашей фирмы. Ожидалось обнаружить здесь около тридцати человек. А оказалось всего лишь шесть. Причем, никто даже не слышал об остальных работниках. Мы провели здесь целый день. Арсений поднимал документы, разбирался, и я, если честно, ему была не нужна. Данный филиал относился к нашему, точнее, у них не было своей бухгалтерии, она велась у нас. Соответственно и расходы по данному филиалу относились к нашим. Уж не знаю, кто в ответе за практически два десятка мертвых душ, здешний ли директор или же кто-то из нашей бухгалтерии приложил руку. Думаю, Арсений разберется, он со всем отлично справлялся и быстро наводил порядок.

Я же сейчас просто сидела, наблюдая за этим мужчиной. На местных работников он произвел такое же впечатление, как и на наших, вон они все, трясутся и боятся слово лишнее произнести. Хотя он вообще даже голоса не повышает, просто иногда поднимает свое лицо, смотрит прямо и говорит:

— Ρазберемся.

Никто даже не пискнул, когда пришлось задержаться допоздна. Мы возвращались в гостиницу, когда я спросила:

— Зачем Вам это?

— Что? — непонимающе уточнил он.

— Все это, — обвела я рукой, имея в виду вообще все. Я же знаю, что он спейшер, а, значит, он вообще занимается совершенно другими делами, не связанными с людскими. Он улыбнулся:

— Ты знаешь ответ, Марина, я тебе уже говорил.

Может быть, мне хотелось ещё раз услышать, что все это ради меня, убедиться, не знаю. Может быть, я даже поехала в эту командировку не только из-за чувства ответственности. Может быть, мне хотелось провести время с Арсением, поговорить, что-то узнать. А он занимался все время только работой, заставляя меня разочарованно вздыхать, и даже не надеяться получить ответы.

Мы подъехали к гостинице.

— Ну что, пустишь помыться? — небрежно бросил он. А мне вдруг стало жалко его гнать. Кроватей в номере две, он ко мне даже не пытается приставать. То объятие при регистрации в гостинице, когда Арсений приобнял меня за талию, было единственное прикосновение ко мне за все наше путешествие, и то вполне невинное. Я все время ожидала какого-то подвоха, но его не было. Арсений меня не трогал совсем, а мне почему-то от этого было обидно. Вот даже под локоть никогда не берет.

— Да оставайтесь, Вы мне не будете мешать.

Он кивнул. И мы прошли в номер. Арсений снял пиджак, разместив его на спинке стула. Взяв большое белое полотенце, которое лежало на одной из кроватей, пошел принимать душ, а мне дал денег и попросил сходить вниз и принести что-нибудь поесть. На первом этаже мы заприметили небольшую столовую, которая ещё работала. Аппетита у меня не было. Но я взяла несколько котлет в тесте для Арсения и чай. Выбор был небольшой — сладкие булочки, множество различных шоколадок и котлеты. Я помнила, что Арсений не любит сладкого…

Я заходила в наш номер, слышала звук льющейся воды, и где-то зазвонил телефон. Звук был незнакомым, значит, это Арсения. Я оглянулась и обнаружила, что телефон лежит на небольшом столике, располагавшемся между двумя кроватями. Не знаю, что побудило меня подойти к нему, взглянуть, но я увидела номер Константина. У него было много номеров, с которых он мне звонил, но этот я запомнила, последние цыфры были одинаковые — четыре семерки. Конечно, это мог быть кто-то другой с похожим номером, только последнее время я совершенно не верила в совпадения. Да, я помнила о том, что Арсений и Костя знают друг друга. В общем-то, все спейшеры считаются «своими». Но какая-то мысль вертелась у меня в голове, не давая мне покоя. Какие-то осколки фраз, данных, которые никак не складывались в единую картину.

Я потянулась к телефону, принимая вызов. Я не думала о том, что буду делать потом, как буду объяснять все Арсению, зачем я это делаю. Мне хотелось кое-что проверить, убедиться в одном озарении. В трубке произнесли:

— Главный…

Главный. Арсений и есть тот главный! Тот, который держал на контроле операцию по моему поиску. Конечно, это понятно, он искал меня, но это тот же главный, который вчера пытался все остановить. Задача у Константина была найти меня, а не помочь все вспомнить. Это же получается…. Мысли закрутились у меня в голове. Я вспоминаю свой сон, дикий крик, который соединяется с другим голосом, голосом Арсения, который пробирает до дрожи, тот сон, что я увидела сразу же после нашей первой встрече с ним:

— Марине-е-етт…

Я вспомнила, как этот человек напугал меня. Непонятные чувства, что он рождал во мне, влечение, страх, осторожность. Он зачем-то нашел меня тогда, в той жизни, раньше Косты. Намного раньше. Влюбил меня в себя, а потом… Я не хотела об этом думать, но мне стало плохо. В это время я подняла глаза, встречаясь с Арсением, который выскочил из ванной, то ли услышав звук телефонного звонка, а то ли что-то почувствовав. Я все еще держала в руках телефон, где на другом конце голос Кости твердил:

— Алло, алло, главный, ты меня слышишь?

На моем лице застыла маска ужаса.

— Марина? — Арсений смотрел на меня, начиная двигаться в мою сторону.

— Не подходи ко мне, — мой голос дрожал, а я отбросила всю свою вежливость, переходя на ты. — Я все поняла. Не смей ко мне приближаться.

Арсений застыл на месте и подозрительно спокойным голосом спросил:

— Что ты поняла?

— Ты — главный! — но Арсений никак не отреагировал на это заявление, словно оно было само собой разумеющимся. А я в который раз подумала, какая же я дура. Почему я не спросила о нем Константина раньше. Почему даже не упоминала об Арсении, как будто он был моей личной тайной, которой ни с кем не хотелось делиться. А вот теперь что мне делать? Мне пришлось бросить в него телефон и отойти немного подальше. — Не приближайся ко мне.

Но он по-прежнему стоял в дверях душевой и не двигался, а я почувствовала себя неловко. Я собиралась защищаться, я была вся на взводе, ждала нападения, но он не двигался.

— И? — подсказал мне он, подталкивая к продолжению.

— Ты специально нашел меня тогда, втерся ко мне в доверие, а потом столкнул с крыши! Ты был там. Был на той крыше. Я стала где-то мешать? Константину ты не мог дать такого задания, чтобы он запечатал меня, он бы не выполнил его. Ты. Ты сам все сделал. И это ты поставил на мне печать!

Он все так же молча стоял на месте. А на меня накатила истерика. Мне стало совершенно ясно, чего он злился, когда встретил меня сегодня с утра, он все понял, понял, что Костя не послушался его, что мы довели до конца начатое, что я все вспомнила. Интересно, что же такое важное я до сих пор не могу вспомнить, за что он так со мной поступил:

— Ага. Ты знал, что Костя будет искать меня, знал, а потому тоже присоединился к поискам и постарался найти раньше. Ты знал, что Костя сможет помочь мне все вспомнить, а потому контролировал этот процесс. Велел докладывать. А когда узнал, что меня нашли, велел все отменить? Да? Ты не знал, что Костя не послушается твоих указаний? И я все равно все вспомню? И ты злился, я видела — всю дорогу, пока мы ехали — ты злился.

Я же все время об этом думала, с того самого дня, как услышала этот низкий голос во сне: «Марине-е-етт!» Я гнала от себя эти мысли. Я не хотела в это верить, ведь я любила того человека из сна. Я же не видела точно, что он меня толкал, тем более, это был всего лишь сон, один из первых снов, что я начала осознавать и не забыла после пробуждения. Как понять, где правда, а где вымысел? Я потому постаралась забыть этот сон.

Я же чувствовала, что между нами что-то стоит. С самой первой встречи это чувствовала. И я ведь сразу поняла, что это странно — умереть и запечатать себя! Это не я, это он сделал! Все он! Он главный, он высший! Он может и не такое! Он был там, на крыше, а потом я упала. У меня кружилась голова, я не знала, чего ждать от Арсения дальше. Зачем ему все это нужно. Я выставляла дрожащие руки перед собой, как бы защищаясь. Они тряслись, из глаз текли слезы. Я ждала, что он будет нападать, но он не делала этого.

— А я все вспомнила! Вспомнила! — Кричала я, и мне было все равно, если нас кто-нибудь услышит. Подумаешь, администратор при заселении посчитала нас сразу странной парой. Перед глазами то и дело вставала жуткая картинка мрачной башни, холодный дождь, ветер, пробирающий до костей, мое тело дрожит, прямо как мое сейчас, и крик, который преследовал меня с семнадцати лет. В той жизни мне было семнадцать, и кошмары в этой начали мучить с семнадцати. Все сходится… — А сюда ты меня зачем притащил?

И тут до меня начало доходить. Я от неожиданности потеряла дар речи. Глаза мои округлились от ужаса. Он увез меня подальше от города, от других спейшеров, чтобы завершить свое грязное дело. Я встретилась с Арсением взглядом, и он, наверное, прочел все, что я думаю. Я развернулась, чтобы бежать. Я понимала, что далеко не убегу, но хоть попытаюсь. Не стоять же тут на месте в ожидании своего конца.

Но тут Арсений резко прыгнул, преодолев расстояние между нами, схватил в охапку, не давая мне сдвинуться с места, и сжал так, что нечем было дышать, а потом прошептал мне на ухо шипящим голосом:

— Наверное, чтобы убить и снова запечатать? — озвучивая вслух мои мысли. Сказал он это, правда, как-то с сарказмом и вопросительно, словно у меня спрашивая ответа. А я ошарашенно закивала. Точно! Конечно же. Для чего же еще. Он меня убьет, запечатает. И в следующий раз, когда еще Костя меня найдет. Сейчас сколько лет у него ушло, сто пятьдесят? Двести? Еще столько же лет Арсений может спокойно существовать. А потом опять все сначала. Мои глаза расширились от ужаса, представляя чреду бесконечных смертей, а Арсений почему-то ослабил хват и поморщился, прочитав яркие образы у меня в голове. Я, воспользовавшись его минутной слабостью, начала вырываться, биться, решив, что я не сдамся вот так просто. Я укусила его за руку, он вскрикнул, но не выпустил меня. Я пыталась лягнуть его ногой, дергалась всем телоп, пытаясь выкрутиться, вывернуться, ударить, достать пяткой или стукнуть головой. Но Арсений быстро пришел в себя, перехватив меня еще крепче, сводя мои руки у меня за спиной и прижимая меня к своему телу, не давая пошевелиться. Я дергалась как уж, пытаясь извиваться, но он не отпускал. В конце концом, мои силы закончились, и я уже еле-еле трепыхалась. Я чувствовала, что сдаюсь. Стало так жалко себя, а из глаз покатилась слеза. Я подняла свое лицо, чтобы посмотреть в глаза своему мучителю, чтобы он прочел в них все, что я о нем думаю, но встретилась почему-то с такой тоской в глазах Арсения. Он смотрел на меня с такой болью и нежностью, что я смутилась.

— Ты не могла этого вспомнить, Марина. Потому что этого не было, — очень спокойно и тихо произнес Арсений. — И способностей к запечатыванию у меня нет. Хотя признаюсь, первое время я думал, что когда найду тебя, то сам, собственноручно сверну твою шею. Я спешил вернуться к тебе, я думал о тебе, хотел сделать все так, как хотела ты, заслужить одобрения твоих родителей, просить у них твоей руки. Я вернулся, и что услышал? Что моя Мари, моя девочка, собирается замуж за своего кузена Лукаса. Вся деревня только об этом и гудела. Но я не поверил в это, Марина. Я хотел спросить у тебя. Я пришел в ваш дом. Но меня не хотели пускать. Но в этот раз я не стал церемониться. Я прошел, применив свои способности, двери стали открыты для меня. Я искал тебя по всему замку, я чувствовал тебя, ты была где-то рядом. Но я не находил тебя. Тебя не было в твоей комнате. Я отворял все двери, кричал твое имя, но ты не отзывалась. Но тут кто-то мне подсказал, что видел, как ты поднимаешься на смотровую площадку. Я бросился туда. Когда я вбегал, ты стояла уже на самом краю. Ты услышала мое появление, оглянулась, а потом просто шагнула вперед. Я ничего не успел сделать.

Я слушала, затаив дыхание. Он не врал, вот сейчас я вспомнила все точно. Он не врал. Все так и было. Вот я, кутаясь в длинный черный плащ, стою на самом краю, ветер дует мне в лицо. Серое небо, кругом темно и холодно. Мокрые пряди волос неприятно бьют по глазам. Я пытаюсь убрать их с лица. Слышу звуки шагов. Оборачиваюсь, я вижу Арсения, вбегающего по лестнице. Сожаление и стыд заполняют мое сердце. Мне очень жаль, но я не могу иначе. Не могу. Он слишком далеко, он не успеет. Но медлить нельзя, я знаю, что он попытается меня отговорить. Если он успеет, то он не даст мне это сделать. А я должна. Я хочу все забыть. И я, не медля, шагаю вниз. И он кричит. Это не мой душераздирающий крик раздается. Это не мой крик столько лет пробирал меня до дрожи. Это его крик, последнее, что я слышала в той жизни. И я кричу вместе с ним, но мой голос теряется на фоне его. А потом пустота…

— Зачем я это сделала? — практически шепотом спросила у Арсения. Губы начали дрожать, мне хотелось плакать. Мое тело словно обессилело, и я все еще стояла, благодаря тому, что Арсений меня поддерживал. Он больше не сжимал мои руки, он обнимал за спину, легонько поглаживая и успокаивая. А мои ладони плавно переместились на его обнаженную душ. Только сейчас обратила внимание, что он выскочил из душа в одних только брюках.

— Знала бы ты, Марина, сколько раз я хотел спросить это у тебя… Я столько злился на тебя, думал, вот найду, и сам убью, непременно. Но не находил… А сейчас… Знаешь, я сейчас ничего не хочу знать. Мне уже все равно, главное, что ты нашлась, Марина. Я так скучал по тебе. Я уже начал думать, что никогда тебя не найду…

И он так крепко меня прижал к себе, закрывая глаза и не шевелясь. Просто вот так стоял, не двигаясь и не выпуская меня. А в его голосе слышалось столько боли и тоски, что я не выдержала. Ведь это я была причиной его боли, его страданий. И мне хотелось сделать что-то, чтобы забрать его боль, чтобы уменьшить ее, как-то загладить свои вырвавшиеся обвинения. Я не понимаю, почему Маринетт сделала то, что сделала, заставляя мучиться тех, кто ее любил. Но она — часть меня, мое прошлое, и я тоже в ответе за ее поступки. А потому мои руки скользнули вверх, обвивая его шею, я приподнялась на цыпочки и прислонилась губами к твердым губам этого мужчины. Он вздрогнул, словно не веря в происходящее, удивляясь этой неожиданной ласке. Я чувствовала под своими руками сильное крепкое тело, слышала глухие удары его сердца, которое билось все быстрее. Он не двигался, а я мягкими губами целовала его губы, пытаясь таким образом попросить прощение за все, что сделала.

Я спустилась поцелуями на его грудь, его тело пахло свежестью и мужчиной. Этот запах сводил меня с ума. Ρуками я обвила его талию, расположив голову на его груди. Его тело опаляло огнем, он тяжело дышал, наконец-то опуская свою голову к моей и зарываясь у меня в волосах. И мы так стояли еще какое-то время, пока я не решила, что мне тоже было бы неплохо принять душ.

Хотела было отстраниться и заняться этим, но Арсений меня не пустил, хватая за руку и прижимая ее к груди:

— Не уходи, Марина… — скрывающимся голосом попросил он.

— Я в душ, — попыталась вновь отстраниться я. Но он меня по — прежнему не отпускал.

— Нет, к черту душ.

Он подхватил меня на руки и направился к кровати.

Он опустил меня на ту кровать, что выбрал себе, прямо поверх покрывала. Навалился сверху, снимая с меня кофточку и пытаясь оголить ноги. Моя смелость и решительность куда-то растворились. Я чувствовала нарастающее возбуждение мужчины, его губы обжигали мое лицо, плечи. Арсений тяжело дышал, и его тело немного дрожало от нетерпения. И я не хотела сопротивляться. В моей жизни не было мужчин, они меня никогда не волновали, не вызывали во мне какие-то сильные чувства. Но с Арсением все было по — другому. Этот мужчина и пугал меня, особенно поначалу, и заставлял восхищаться, уважать, трепетать от одной мысли о нем. Его присутствие рядом волновало, тревожило. Внутри меня все было не спокойно. Мне он нравился. Мне хотелось бы сказать, что я люблю его. Но этого я сейчас сказать не могла. Я точно была уверенна, что та девушка из моего прошлого, Маринетт, любила его. Меня влекло к нему, тянуло, и я не буду отрицать, что этот мужчина заставлял меня чувствовать гамму разнообразных чувств, рядом с ним я словно становилась живой, и мне это нравилось. Я хотела его объятий, его прикосновений, его поцелуев. Особенно сейчас, когда он сам преобразился из холодного босса в такого нежного и страстного мужчину. И я не собиралась жалеть о происходящем.

Собиралась, только тело мое предательски начало трястись. Паника волной накатила на меня, перекрывая все другие ощущения. Какое-то время желание пыталось победить страх, я честно старалась не обращать внимания на все нарастающую дрожь, но в какой-то момент руки сами собой уперлись в грудь Арсению. Я сама испугалась своих ощущений. С одной стороны — я ведь сама все начала, первая потянулась к нему с поцелуями, первая спровоцировала его, и теперь так вести себя как-то отвратительно. Но с другой — я не могла продолжать, мои невинные поцелуи не шли ни в какое сравнение с его нарастающей страстью. Мне не давала покоя одна мысль, одна неопределенность, что стояла между нами. Нет, я сейчас не сомневалась в Арсении, в его чувствах, а о его желании недвусмысленно намекало его горячее тело, подрагивающее от моих прикосновений. Я чувствовала огонь у него где-то внизу между ног, ко мне словно прикасались оголенными проводами, упирались чем-то твердым и возбужденным. И мне хотелось ответить.

Я вспоминала свой нелепый поцелуй с Мишкой, когда я всеми фибрами души не хотела его объятий. Да и вообще всех мужчин, что я встречала в своей жизни, к ним я не испытывала ничего, кроме легкого интереса. Сейчас все было по — другому. Я хотела. Очень. Арсений проник в мою душу с самой первой нашей встречи. Он был тем, кого я уважала, восхищалась. В нем мне нравилось все, начиная от внешности и заканчивая его манерой разговаривать. И дело было даже не в моих снах. Хотя я отдаю отчет, что та Маринетт из моего прошлого его сильно любила. Я уже другая, но и он изменился. Но по — прежнему меня тянет к нему, и никто другой мне не нужен. Но я сомневалась. Не в нем. В себе.

Я ощущала на себе тяжесть мужчины, его крепкие руки перемещались по моему телу, рядом его горячее дыхание, которое опаляло. Я сама уже вся горела. Но я не могла продолжать. На меня накатило нестерпимое чувство вины. Мое тело начало колотить мелкой дрожью, руки сильнее начали давить в грудь Арсения, пытаясь оттолкнуть его. Он тяжело выдохнул, пытаясь взять себя в руки, но свои активные действия прекратил.

— Прости меня, пожалуйста, — тихим голосом раскаивалась я, чуть не плача. — Я чувствую себя такой виноватой, и не знаю за что. Я не понимаю, почему себя запечатала, и это не дает мне покоя. Не понимаю, почему так поступила с собой, с тобой. И эти разговоры про мою свадьбу. Неужели я тебя предала? Мне нужно вспомнить то, что стоит между нами. Меня это так мучает, так мешает, что я не могу… Не могу, прости.

— Марина, мне все равно, что ты тогда сделала… — очень тихо прошептал мне Арсений на ухо. — Все равно, понимаешь? У нас есть шанс начать все сначала…

Но он все равно откатился на бок, продолжая лежать рядом, просто прижимаясь, не настаивая на продолжении. Я чувствовала, что ему это дается с трудом, дыхание все еще было тяжелым. Мне же стало легче, когда я ощущала, что Арсений просто лежал рядом и не шевелился, не предпринимал никаких попыток возобновить начатое. Кровать была узкая, но он все равно не пожелал отпустить меня на другую. Я прижималась к нему спиной и чувствовала его дыхание у себя на волосах, на шее. Но сам мужчина не шевелился. Я чувствовала его желание и понимала, как тяжело ему сдерживаться, а потому виновато спросила:

— Ты не злишься на меня? — аккуратно уточнила я. Почему-то было очень важно знать, что он не сердится. Мне очень хотелось поверить ему, начать все сначала, просто взять и отбросить прошлое. Какая разница, что было тогда, если сейчас в моей жизни нет никого, кроме этого мужчины. И я, наверное, так бы и сделала, если бы могла. Но эта неопределенность убивала. Уж лучше ясно знать, что тогда произошло, пусть даже я действительно натворила что-то ужасное, что действительно предала этого мужчину, но я должна вспомнить об этом. Я хотела посмотреть в лицо проблеме, своим страхам. Я не хотела избегать ее, делать вид, что этого не было. Это все равно, что бежать от себя. Это не выход. Это что-то, иначе, всегда будет стоять между нами, мешая жить, мешая любить, мешая доверять друг другу. Пусть Арсений говорит, что ему сейчас все равно. Но я не верю. Он только-только нашел меня, ему сейчас для счастья этого достаточно, но пройдет время, и память предательски будет подкидывать ему воспоминания об этой неясности между нами. И что будет?

Я теперь понимаю обычных людей с их печатями. В их мире все продуманно до мелочей. Печать не дает им вспомнить, но в тоже время дает шанс на вторую, третью и так далее попытки. Дает шанс начать все сначала, пробовать пережить все вновь и вновь. Не поэтому ли я поставила ее себе? Чтобы забыть или попробовать дать шанс? Вот только кому? Неужели себе? Особенно меня беспокоила эта мысль, что я совершила что-то ужасно непоправимое, и именно поэтому мне понадобился шанс для того, чтобы начать все сначала… Только моя попытка вышла неудачной… Спейшер, похоже, никогда не станет обычным человеком.

Он потянулся к моему уху, осторожно кусая, и прошептал:

— На тебя я не злюсь, Марина. Это не ты отталкиваешь меня. Я чувствую, что ты хочешь этого так же, как и я. Я подожду. Я так долго ждал, что могу подождать еще.

Его рука обвила мое тело, расположившись на животе.

— Почему ты злился с утра? Я ведь видела это, ты был зол, — не могла не поинтересоваться я. — Я ночевала у Константина в центре.

Почему-то мне было важно рассказать Арсению об этом, чтобы он не думал, что в моей жизни есть кто-то другой.

— Я понял, — вздохнул Арсений. — А так же понял, что Костя не послушался моего приказа. Они вывернули твою сущность наизнанку, заставляя испытывать жуткую боль. И это меня просто взбесило. Марина, я сам в состоянии помочь тебе все вспомнить, причем безболезненно и аккуратно, как я и делал с момента нашей встречи. Он не имел права решать, как возвращать тебе воспоминания, не имел права заставлять тебя мучиться. С ним мы ещё поговорим об этом, — строго прошипел Арсений, поджимая губы, а я чувствовала, что он снова злиться. Но не на меня. На Константина и его методы, а не на меня. Вот ведь я, дурочка, когда чуть раньше делала выводы, все в одну кучу свалила, обвинила его во всем, в чем только можно, приписала все грехи. А он обо мне заботился, обо мне думал, как безопаснее помочь. Сердце затопила волна нежности, волна благодарности за все. За то, что он так долго меня искал, за то, что не терял надежды, за то, что нашел, старался меня не трогать, дать почувствовать себя комфортно рядом с ним, дал мне время привыкнуть, не давил, аккуратно подбрасывая зацепки для моего мозга, благодаря которым я начала вспоминать.

Я замерла. Значит, все эти удивительные сны — дело рук Арсения, он мне помогал, сразу же. И правда, после встреч с ним, я хорошо спала, мне не снились кошмары, наоборот, чудесные сновидения. Я чувствовала себя хорошо, счастливой, выспавшейся. И понемногу кое-что вспоминала. Конечно, это были такие крохи, такие обрывки, но действительно, все проходило безболезненно, аккуратно. Не то, что вчера у Константина в центре, вспомнила почти все и сразу, эта лавина образов, которая никак не хотела упорядочиваться, взрывая мой мозг, это ужасное раздвоение сознания, непонимание, кто я сейчас, и где я. Мне было очень плохо, я просто с ума сходила. Не знаю даже, как смогла удержаться на грани сумасшествия…

— Конечно, это более долгий путь, чем тот, что применил Константин. Но я никуда не спешил. Я упустил тот момент, когда он тебя нашел. Он должен был доложить, но молчал. В тот день, когда ты попросила перенести командировку, я никак не мог уловить, о чем ты думаешь, зачем тебе это. Но меня это беспокоило. Я позвонил Константину на всякий случай. И был прав. Но я не думал, что ты уже там, и вы уже запустили процесс восстановления.

— А почему ты мне сразу не сказал, что помогаешь мне вспомнить?

Арсений смутился.

— Ты уже достаточно вспомнила, чтобы я мог не скрывать от тебя наше прежнее знакомство и кто мы такие. Еще немного, и, думаю, мы бы дошли до более откровенных разговоров. Рано или поздно, я бы все тебе рассказал. Все то, что ты ещё не вспомнила, но хотела бы знать… Но в начале ты была такая чужая, далекая, что я боялся тебя как-то напугать…

В его голосе слышалась боль и тоска, а я вспоминала свое поведение, свою тревогу, которую испытывала каждый раз при виде нового знакомого.

Я покраснела, вспоминая, как он вызвал меня в свой кабинет и попытался поцеловать. Но я оттолкнула. И он понял, что ещё рано. И превратился снова в моего мрачного строгого шефа, продолжая начатую игру.

— Только я не все вспомнила, — грустно пожаловалась я. — Я не помню, почему сделала это и все события перед этим. Последнее, что я помню, как ты появился вслед за мной в деревне, а потом уехал, я подарила тебе это кольцо, — дотронулась я до агатового колечка на пальце Арсения. — И все… Помню только, за мной приезжал Коста, он нашел меня, но я отказалась уехать с ним. А дальше, пустота. Константин мне тоже рассказывал о том, что вся деревня в округе обсуждала мою предстоящую свадьбу с кузеном Лукасом. Но я сама не могу себе представить этого. Неужели я могла тебя предать?

Ну вот, я сказала ему это. Но Арсений почему-то совершенно не впечатлился. Я заерзала на кровати от мысли о своем предательстве, а мужчина за моей спиной застонал, пытаясь руками удержать меня на одном месте.

— Не шевелись, Марина, а то я не выдержку.

Я замерла, ощущая напряжение Арсения. Попыталась снова перебраться на другую кровать, но меня снова не отпустили.

— Я лучше помучаюсь, чем отпущу тебя, Марина.

И он продолжил обжигать меня своим телом.

— Арси, — я запнулась. Все же называть его по имени отчеству, когда мы лежим так близко, было бы странно, а это имя из прошлого вырвалось неожиданно, но оно такое родное, привычное. Сердце защемило от переполнявших меня чувств. Мне нравится его имя, нравится его так называть, нравится чувствовать его рядом. Не знаю, как я так долго жила без него.

— Скажи, а как ты меня нашел? Как я поняла, вы с Костей действовали независимо друг от друга. А печать, она перекрывала информацию о моей сущности. Я ведь и поставила ее на себе, похоже, чтобы меня никто не нашел. Я думала, что найти меня будет не реально…

— Марина, даже не представляешь, как я первое время мучился, злился, как переживал, что ты ушла. Столько вопросов хотелось тебе задать. Я ждал перерождения, когда ты вновь появишься на этот свет, потом представлял мучительные годы ожидания, пока ты вырастешь и все вспомнишь. Но все зря. Ты не появилась. — Я понимала, о чем он говорит. Спейшеры чувствовали друг друга на расстоянии. У меня это получалось плохо, я не обладала этой особенностью, а вот Костя мог закрыть глаза и на карте примерно показать местоположение любого известного ему спейшера. Как он говорил, что чувствует «своих» как магниты. Похоже, Арсений тоже умел это делать. Неспроста он был главным.

— Шли годы, но я не ощущал твоего присутствия. Мои первые мысли показались мне сущей ерундой в сравнении с тем, через что предстояло пройти. Я обеспокоился уже не на шутку. Я никак не мог понять, что произошло, почему тебя все еще нигде нет, ведь так не бывает, время уже подошло. Я точно знал, что тебе уже давно пора появиться на свет, переродиться. А раз я не чувствовал твоего присутствия, к тому же знал, что ты мастер печати, то напрашивался только один вывод. Ты себя запечатала. Я не мог поверить в то, что ты это с собой сделала, не понимал, зачем, сходил с ума от не понимания, но другого вывода сделать не получалось, — я почувствовала, как его руки судорожно сжались в кулаки от бессилия и отчаяния. Из-за меня.

— Я страдал, не имея возможности спросить тебя обо всем лично. Но одно я понял точно, что я тебя найду, бесследно исчезнувших тоже не существует. На это уйдет время, может быть, годы, сотни лет. Но что может значить сотня лет для того, у кого за плечами их тысячи… А дальше сплошная математика. Расчет вероятности твоего появления, места. Я знал, что благодаря печати ты будешь казаться новой сущностью. А дальше, постановка на учет всех новых сущностей женского пола, появившихся на свет после даты смерти Маринетт в течение десяти лет, особенно среди сирот, наблюдение за каждой из них. Естественно, особо пристальное внимание уделялось всем девушкам, с именем созвучным с Маринетт, Рина, Мари, Марен, Мартье. Я понимал, что печать накладывает ограничения, что имя у тебя может измениться. Но, Марина, ты все-таки не простой человек, ты спейшер, пусть и с печатью. Твоя сущность не позволила бы назвать тебя абсолютно другим именем. Но я расширил диапазон имен в поиске до таких как Марта, Мария, Ирина, Инна, Ρита и еще несколько похожих имен, перебрав соответственно их звучания на других языках. Конечно, лично всех я сам отслеживать не мог, но я отправлялся по первому же знаку, что мне подавался от спейшеров, чтобы проверить данную вероятность. Как видишь, в конце концов, я добрался до тебя.

Арсений улыбнулся.

— В том торговом центре я сначала увидел твою юбку с кружевами. Точно такие же плела Маринетт. Мне кажется, что этот узор ты сама придумала, потому что я никогда и нигде его больше не встречал за все годы своей жизни. Ты очень быстро шла, а я следовал за тобой. И едва успел подхватить, чтобы ты не врезалась в двери. Когда ты обернулась, я понял, что это ты. Ты узнала меня, я видел это в твоих глазах, как и то, что ты совершенно не понимаешь своих чувств. Но я нашел тебя, Марина, а дальше всего лишь вопрос времени. Самое сложное теперь уже позади.

И он снова прижался ко мне, уткнувшись носом в мою шею. А у меня в душе разливалась такая нежность к этому мужчине. Он искал меня. Получается, что у него на мои поиски ушло около двухсот лет. Он целенаправленно искал меня. И нашел. При этом он не давил на меня, не мучил, не заставлял все сразу же вспомнить, чтобы потребовать у меня ответов. Нет, он просто был рядом, давая мне время. А я никак не могла понять причины своих поступков.

Неужели я все же предала этого мужчину? Я просто не могла поверить в это. Сейчас я бы этого точно не сделала. Не из-за порядочности или чести, но из-за того, что лучше него для меня вообще никого не было. Мне никто другой просто не был нужен. Но, может быть, та Маринетт могла это сделать? Может быть, она все же изменила? Предала? Вот только зачем тогда было запечатывать себя? Почему она просто не сказала Арсению о чувствах к другому? Сложно было говорить о том, о чем не помнишь, как о себе, поэтому я предпочитала называть Маринет в третьем лице. Может быть, я тогда испугалась? Я услышала, что он приехал, велела не пускать его, надеялась, что он уйдет, а он не уходил. Он требовал ответа, ломал двери, был страшно зол, и я испугалась, бросилась на крышу, а потом просто сбежала, сделав первое, что пришло в голову в такой ситуации — запечатала себя. Или никаких сильных чувств к другому не было, была минутная слабость, и я струсила, не смогла в этом признаться? Вот уж не знаю, как-то не верилось, та Маринетт не казалась мне из робкого десятка, она даже казалась мне смелее, чем я сейчас. Да и то, что князь Арсен мог бы бегать за ней по замку в попытках убить, тоже не верилось.

— Я люблю тебя, — повернулась я лицом к Арсению и обняла его, пытаясь через свои прикосновения передать все, что я чувствую к нему. — Только сможешь ли ты простить меня, если я действительно тебя предала? Я не могу сейчас точно вспомнить, что было и объяснить причину своих действий. Но точно знаю, что чувствую сейчас, и хотела бы быть с тобой.

И в подтверждении своих слов я снова потянулась к нему с поцелуями. И мне не пришлось намекать ему дважды. Он быстро взял инициативу в свои руки.

— Марина, я уже говорил, что для меня уже давно не имеет значения, почему ты ушла. Главное, сейчас ты со мной, — хрипло пробормотал он, опускаясь руками ниже и стягивая с меня и с себя остатки одежды.

— Еще одно, — смущаясь, сказала я, а Арсений снова замер, ожидая от меня очередного отказа. Но я не собиралась отказывать. Не сейчас.

— У меня никого не было, — совсем тихо прошептала я. А он словно выдохнул и только обнял меня крепче:

— Я буду осторожным, малышка…

Глава 13

С утра мы завтракали вчерашним ужином, о котором все благополучно забыли. А затем направились в офис, чтобы Арсений мог завершить все дела. Мое присутствие было не обязательным, но мне было просто хорошо находиться рядом и наблюдать, как он доводит начатое дело до конца. Местное население, чувствовалось, было недовольно работой в субботу, но старалось держать лицо и не показывать виду. А я немного была виновата в этом, ведь именно из-за меня мы отложили поездку на один день.

А после мы ехали в машине Арсения назад в наш город. Я любовалась его лицом, а он периодически поглядывал на меня, одаривая загадочной улыбкой.

— Арси, вот скажи, ты ведь знал, что в этом городе сейчас детские соревнования проходят? — Я бы поклялась, что на лице сурового Арсения Петровича проступили еле заметные красные пятна. Неужели это означает, что да, знал. Он меня так яростно убеждал, что не воздействовал на администратора. И я поверила ему, хотя чувствовала, что что-то тут не так. Хотя сейчас его поступок вызывал во мне чувство глубокого удовлетворения. А то я никак не могла решить, нравлюсь ли я нашему холодному шефу или нет. Уже даже подумала, что все себе выдумала. Ρешила, что каждый раз напрасно обвиняю его в том, чего у него и в мыслях не было. А на самом деле это я сама влюбилась. А сейчас я убедилась, что все-таки было в его мыслях, все было и даже больше того, о чем я думала. Возможно, он не рассчитывал, что все так закончится, но все же пытался со мной сближаться. И на один номер тоже рассчитывал. Я серьезно посмотрела на мужчину, сидящего рядом, но он уже взял себя в руки и никаких признаков смущения или раскаяния у него на лице не было.

— Знаешь, Марина, хотел тебя сказать, что ты переезжаешь ко мне, — ловко перевел он тему разговора. А я от удивления потеряла дар речи.

— К тебе? — Никогда даже не задумывалась, где живет наш шеф. Он просто появился внезапно, и я думала, что он вообще не из нашего города, и живет где-то в гостинице. Хотя теперь, зная, что он не простой человек, могу предположить, что у него везде, где требуется, имеется жилье.

— Да, — удовлетворенно, наверное, от того, что я не сопротивляюсь, подтвердил свои слова мужчина. — Дня три тебе хватит на сборы?

— У тебя есть квартира? Ты хочешь сказать, что все время жил в этом городе? — Я все же высказала все, что меня волновало. Арсений смутился.

— Нет, я приехал сюда из-за тебя, Марина. В гостиницах я не люблю жить, легче приобрести сразу что-то основательное, тем более, я рассчитывал, что найду тебя, — отвечал мужчина, легко читая то, что я не договорила у меня в глазах. С возможностями спейшеров ничего удивительного в том, что они имели жилье в каждом городе, где останавливались. Тем более, Арсений был главным… — Так что, если хочешь, мы можем жить здесь, у меня. Так что, три дня тебе хватит?

Я опять растерялась. Возвращение памяти, встреча с Костей и Арсением. Столько событий произошло со мной за последние дни. Если до нашей командировки Арсений был готов ждать и не торопил меня, понемногу подкидывая обрывки воспоминаний, то сейчас наши отношения начали стремительно развиваться. Я была не против, только три дня, на мой взгляд, было слишком мало. Все же за пять лет проживания с Лизкой, у нас накопилась куча вещей, которые нужно было перебрать, что-то выкинуть, что-то, наоборот, купить. А ещё я не решила вопрос с работой. Да и с подругой перемены обсудить нужно. Я всегда думала, что это Лизка скоро от меня съедет, найдя себе жениха. А теперь я ее оставляю одну.

— Я говорила, что собираюсь увольняться? — сразу же начала решать этот вопрос, пока Арсений находился в благодушном состоянии.

— Как хочешь, — просто ответил Арсений. — Можешь работать, если тебе нравится, можешь уйти и работать с Константином, они тебя заждались. А можешь вообще нигде не работать, и просто встречать меня дома, — мечтательно улыбнулся он.

— Так что, через три дня я заеду за тобой и вещами? Надеюсь, успеешь все свои вопросы решить? — в который раз настаивал на этом ужасно маленьком временном интервале Арсений.

Три дня. За это время нужно как-то Лизку подготовить ее к тому, что ей теперь без меня за квартиру платить нужно будет или соседку себе новую искать. Кто знает, может быть, она к Вовке переедет, но в это почему-то не верилось. Да и на работе коллегам дела передать. Хотя, если Арсений ещё хотя бы пару дней будет замещать нашего бывшего шефа, а он будет, как я уже поняла, он привык доводить все начатое до конца, то подпишут мне все бумаги без проблем. Но все равно, чисто по — человечески, я же должна все дела завершить и отчитаться. Да и просто побыть одной немножко и подумать обо всем, что со мной в последнее время произошло. Я ничего не успею. Мне нужна хотя бы неделя. А лучше месяц. Мы могли бы пока просто встречаться. Я прямо зависла, когда увидела, что меня внимательно изучают.

— Хотя ты права, три дня — это чересчур много. Два будет достаточно. Я приеду за тобой через два дня, — сурово глядя на меня, поставил в известность Арсений.

И говорил он это совершенно искренне, испугавшись моих мыслей по поводу месяца. Ему они явно не понравились. Это же целый месяц! А он не хочет столько ждать. И я не стала возмущаться и требовать больше, чтобы меня прямо сейчас не забрали. Ладно. Попробую управиться за пару дней. Я вздохнула, а мы остановились около моего подъезда. Арсений потянулся ко мне, приник к моим губам в таком страстном поцелуе, что я подумала, что меня сейчас никуда не выпустят, и мы или прямо здесь продолжим начатое, или меня сразу же увезут, забыв про вещи, увольнение и Лизку. Но нет, Арсений все же отпустил меня, а я, раскрасневшаяся и растрепанная, зашла в подъезд.

* * *

Когда я подошла к нашей квартире, я сразу поняла, что что-то не так. Сегодня суббота, и Лизка должна была работать по графику. Но дверь в квартиру была не заперта.

— Лиз, ты дома? — окликнула я подругу, но в ответ раздалось что-то нечленораздельное.

Я разулась и быстро прошла внутрь, обнаружив Лизку на кухне, сидящую за столом и ревущую в три ручья. Видеть слезы на ее лице было странно, за все время, что мы живем вместе, она никогда не плакала. В худшем случае, надует губы и обижается. И то не долго.

— Ты не на работе? — осторожно спросила я.

Я оглядывала обстановку, пытаясь сообразить, что случилось с жизнерадостной Лизкой, что могло вывести ее из себя.

— Меня уволили, — смогла разобрать я сквозь всхлипывания подруги, — И вообще, у меня началась черная полоса.

Я сочувствующе взглянула на нее, раздумывая, стоит ли ее обнять или не стоит. Потерять работу для нас было не по карману. Необходимо платить за квартиру и себя прокормить, пока другую не найдешь. А Лизка жила, не думая о завтрашнем дне, ни в чем себя не ограничивая и не откладывая нисколечко на черный день. Представляю, каково ей сейчас. К тому же и я съезжать собираюсь. Вот прямо сейчас рассказывать ей свои новости я не смогла. А она продолжала:

— И у меня украли деньги. Все полученные расчетные, там и отпускные были, — подруга вновь погрузилась в рыдания. А я уже не выдержала и обняла ее.

— Лизонька, ну не плачь, мы что-нибудь придумаем. Правда, я тоже собираюсь увольняться. Поговорю с начальством, может быть, получиться устроить тебя на мною освобожденное место. Я думаю, ты справишься. У тебя и диплом подходящий, и опыт подобный имеется.

А почему бы и нет. Попрошу Арсения, не думаю, что он не сможет это устроить. Денег дать Лизке я пока не могла, у меня самой их не было. Нужно будет встретиться с Костей, чтобы уточнить, как лучше получить доступ к своим счетам. Думаю, за двести лет могло что-то измениться, и, возможно, у меня теперь получится получить деньги гораздо быстрее.

И, правда, у Лизки началась черная полоса. На той неделе у нее украли кошелек. Хорошо, что там оставалась всего пара сотен. Банковскую карту подруга сразу же заблокировала, а потому потеряла только лишь сам кошелек, а больше ничего ценного. Я еще подумала, что теперь знаю, что подарить ей на ближайший день рождения. И вот теперь снова пропажа, да ещё и потеря работы. И я уеду. Я обязательно должна буду ей как-то помочь, не брошу же я ее одну в беде.

— И Вовка меня бросил… — продолжала пополнять список неприятностей подруга.

Вот оно как. Я не стала говорить подруге, что, может быть, оно и к лучшему, тем более, и Арсению этот парень не понравился. Не хотелось давить на нее своим счастьем, да и кто такой для нее Арсений, я же не могла рассказать ей всей правды, а так он был всего лишь мужчиной, моим шефом, который видел Вовку всего один раз, а не каким-то авторитетом для нее, чтобы слушать его мнение.

— Почему? — все же не смогла не спросить я.

— Он сказал, что от меня никакой пользы, — захлебываясь слезами, причитала Лизка. — И вообще, он сказал, что ему ты нравишься…

Вот это со стороны Вовки был уже перебор. Я аж на ноги вскочила, возмутившись. Зачем делать Лизке еще больнее, чем есть. Неужели не мог просто расстаться, без этой нелепой лжи. Я нисколько не сомневалась в том, что он ее обманул. О какой симпатии может идти речь, если мы с ним едва парой фраз перекинулись за все время нашего знакомства. Да он и не стремился со мной поговорить. Никогда. Разве что в тот день, когда я его с девушкой другой увидела. Или в тот день, когда застукала его около нашего подъезда, когда никого дома не было, а потом дверь входная оказалась открытой. Вот ведь какой наглец. Сам за спиной Лизки с другими девчонками гуляет, а свалил все на меня. Возможно, для того, чтобы я, если расскажу Лизке все, что знаю, оказалась в невыгодной позиции, чтобы подруга мне не верила?! Но сказать то, что я удивилась словам Лизки, это не сказать ничего.

— Лиза, у меня ничего с твоим Вовкой нет, — попыталась защититься я. — У меня вообще другой. Помнишь, ты меня о нем спрашивала. Его зовут Арсений. Мой новый шеф. И у нас все серьезно.

Что ж, пришлось все же рассказать подруге об Арсении. Не хотела добавлять ей печальных новостей, но другого выбора сейчас я не видела.

Лизка на мгновение застыла, уставившись на меня полными слез глазами. До нее медленно доходил смысл сказанного, а в глазах разгорался огонек любопытства. А потом, видно, дошло и все сопутствующее моему заявлению, уголки ее губ вновь опустились вниз:

— Ты съедешь от меня? — обиженно прошептала подруга. Я только кивнула головой.

— Но я не брошу тебя одну, Лиз, не плачь. Я помогу. Устроим тебя на работу, у меня есть кое-какие сбережения, проживем.

И мы обнялись. А потом Лизка смахнула остатки слез, приказывая и хищно улыбаясь:

— Я в порядке. Рассказывай, давай.

Знала, что любопытство все же победит. Ну, не могла Лизка долго расстраиваться и страдать. И я рассказала ей все, что можно было про Арсения.

* * *

— Ты никуда не уйдешь, Маринетт! Я не позволю! Ты — моя. Ведь я люблю тебя…

— Люблю тебя…

— Люблю…

* * *

Я вздрогнула, просыпаясь. Я никак не могла ухватить то, что мне снилось. Сон уплывал. Кто мне снился? Кто это говорил? Словно эхом в голове отдавалась последняя фраза. Я в замешательстве ходила по квартире, силясь отойти ото сна. Сон меня взволновал. Голос принадлежал явно не Арсену. А вот кому? На меня вновь напали сомнения. Почему голос говорит о любви? Что я чувствую при этом? Я не могла ответить на эти вопросы. Одно было очевидно, меня это беспокоит, причем очень сильно. Когда Арсений рядом, я уверенна в том, что все будет хорошо, но когда его нет, я вновь начинаю сомневаться и переживать. Он же не может находиться все время рядом. С этим надо что-то делать!

Я набрала номер Константина, предварительно выйдя на кухню и прикрыв за собой дверь, чтобы меня не слышала подруга.

— Привет, — раздалось в трубке. — Ты чего же не говорила, что у тебя шуры-муры с главным?

Сразу же напрямую спросил друг, который никогда не ходил вокруг да около. Я ожидала подобного вопроса, но все равно смутилась. Наверное, даже сквозь провода чувствовалось, как мои щеки залила краска.

— Я сама не знала, — попыталась оправдаться я. Точно не зная, что я имею в виду. Не знала, что Арсений главный, или то, что у нас с ним возможны отношения?

— Ладно, Маришка, тебе тут кое-кто передает привет, — я чувствовала, как Костя улыбается на том конце.

— Неужели Кати? — притворно удивилась я, а Костя обиженно подтвердил.

— Неужели я так предсказуем? Не то, что некоторые. От тебя, Маришка, я, честное слово, не ожидал.

— Я сама не ожидала, — улыбнулась я. — Костя, помоги мне, — я тоже не стала оттягивать свои вопросы, сразу же переходя к делу. — Я не могу вспомнить кусок из той, прошлой жизни, когда я… запечатала себя… Всплывают какие-то отрывки, слова, фразы… Но все такое размытое. Я схожу с ума от неопределенности. Там осталось что-то важное, что я просто обязана знать. Есть ли какой-либо способ мне все вспомнить побыстрее?

На той стороне трубки раздавалось молчание.

— Я ничего не расскажу Арсению. Он не будет тебя за это ругать… — попыталась выдвинуть главный козырь я, чувствуя, что помогать мне Костя не спешит.

— Марина, ругать — это не то слово, которое сделает со мной главный, — он явно усмехался. — Он меня очень медленно собственными руками отправит на тот свет, предварительно четвертовав и оторвав все, что только можно оторвать, и что мне уже совершенно не понадобиться, потом дождется моего перерождения, найдет и все повторит. И так будет повторять до тех пор, пока я кое-что не пойму в этой жизни… И это я еще слова подбираю, чтобы тебе был смысл понятен, а звучало не грубо, чтобы пожалеть твои уши. А вот с моими ушами никто не церемонился. И ты знаешь, Марина, я можно сказать, только жить по — настоящему начал и понял все с первого раза, мне ни к чему этот долгий путь к пониманию. А кое-что мне очень даже пригодится, а ты просишь меня о таком. Вот, даже если я тебя потом прощу, то Кати тебе этого никогда не простит.

Надеюсь, мой друг шутит. Не о том, что Арсений с ним явно побеседовал. Вот в этом я нисколечко не сомневалась. Когда только тот успел поговорить с Константином? Но вот на счет того, что он не хочет мне помогать и чего-то испугался — я не верила. И Костя тут же подтвердил мои мысли.

— Но в то же время, если бы не ты, то и любовь бы я не встретил, — словно оправдывал свои дальнейшие действия мой друг, продолжая. — А потому я просто не могу тебе не отплатить за услугу…

И тут он сменил свой шутливый тон на совершенно деловой.

— Воспоминания, Марина, они есть. Они никуда не делись. Все, что было, уже никогда никуда не исчезает. А потому вопрос только в том, как их извлечь. То есть, само слово вспомнить — в корне не верно. Мы так говорим по привычке. Но на самом деле, вопрос только в том, чтобы убрать преграду, которая не дает тебе видеть свое прошлое, раз оно где-то есть. Ты можешь попробовать какие-либо расслабляющие техники, представляя преграду в виде явной, например, стены, и убирая ее. А можешь покопаться в себе, попытавшись понять, чего ты боишься, что опасного для тебя в этих воспоминаниях, постараться разрешить себе все принять, что бы там ни было скрыто. Никто, кроме тебя не держит их взаперти. А ты это делаешь из-за страха. Чего ты боишься, Марина?

Костя сделал небольшую паузу, давая мне все осознать. Мысли и предположения роились у меня в голове. Больше всего я боялась оказаться предателем. Боялась, что я была слабой неверной женщиной, боялась, что Арсению я такая была не нужна. Только он уже доказал своим упорством, что любит меня. Не один раз повторил, что хочет быть со мной, что ему все равно, что случилось тогда, и почему я таĸ поступила. Он верил в меня гораздо больше, чем я сама. Вот смогу ли я простить себя? Смогу ли смириться с прошлым? Я попытаюсь.

— А ещё помогают вспомнить похожие обстоятельства, сходные условия, люди из твоего прошлого, желательно прямо из того же временного промежутка. Вот сейчас в твоем окружении точно есть один такой. Я не могу тебе сказать, кто это, просто не имею на это право. Но если ты сама поймешь, то встреча с этим человеком тоже может спровоцировать реаĸцию памяти. Я даже думаю, что когда вы встретились, именно тогда воспоминания и начали прорываться сĸвозь твои сны…

У меня словно голова заĸружилась. Где-то рядом есть ĸто-то из прошлого. Того самого прошлого, где все и произошло. Есть Арсений, есть Костя, но друг имел в виду явно не спейшеров. Кто же еще? Ведь точно, я рассказывала об этом Константину, кошмары начали мучить меня в семнадцать лет. Как я уже вспомнила, именно в этом возрасте все и произошло в той жизни. Но я справилась с ними, я много занималась различными расслабляющими упражнениями, медитациями, принимала успокоительные, и это мне помогало, до поры до времени. И вот совершенно недавно, буĸвально пару месяцев назад, ещё до встречи с Константином и Арсением, ĸошмары вновь вернулись ко мне. Кто же появился тогда в моей жизни? На уме вертелось всего пара имен, но не хотелось произносить их вслух, поĸа я не проверю предположение.

— Костя, скажи, а как ты меня нашел? — спросила чисто с профессиональной точки зрения, чтобы понимать, насколько я тогда промахнулась с выбором метода исчезновения. Арсений мне уже ясно показал, что просто так исчезнуть можно, если только никто тобой не интересуется. Если же есть желающие тебя найти, то у них есть все возможности для этого. Это нелегко, долго, но результативно, особенно для таких специалистов как главный или Константин.

— Арсений сказал, что нашел меня путем математических вычислений всех новых сущностей, появившихся в течение нескольких лет после моей смерти. Но у тебя, как я понимаю, доступа к такой информации не имеется, ведь так? Но ты тоже нашел меня.

— Ты права, Марина. Я не имею доступа к информации о вновь появившихся сущностях на планете. Но у меня свои методы поиска. Когда я ищу людей, то ориентируюсь на то, что одни и те же люди рождаются в непосредственной близости от других. То есть главные лица их жизни людей повторяются из воплощения в воплощение. Не полным составом, не в каждой жизни, но все же… Я обычно сканирую печати окружения нужного мне человека, чтобы потом, при необходимости, быстро его найти. Когда я понял, что ты не переродилась, и что, скорее всего, ты теперь простой человек, я успел найти твоих родственников и кое-каких слуг, чтобы запомнить их печати, чтобы наблюдать за их окружением, не появилось ли среди них новых сущностей. К сожалению, матери и отца твоих уже не было в живых, чтобы просканировать их печати. Остальные же были слишком далекие для образования прочной связи. Но все же, я наблюдал за ними. И вот недавно в их окружении появилась одна из новых сущностей. И в тот день, что мы встретились с тобой в первый раз, я шел, чтобы посмотреть на нее. А наткнулся сразу же на тебя.

Что ж, все мне стало ясно. Косте повезло. Все же мое решение поставить на себе печать имело смысл. Если бы в этом деле не было интереса главного, у которого больше возможностей и имеется доступ к информации, а на тот момент я ничего о возможностях главных не знала и не имела понятия, кем был Арсен и какими возможностями обладал, то найти меня было бы затруднительно. Случайность, стечение обстоятельств, везение помогло Константину.

Я попрощалась с другом, слыша, как где-то что-то упало и топот шагов Лизки, которая проснулась и уже вовсю хлопала дверьми. Я же, приготовив нам с ней яичницу, быстро позавтракала и отправилась в парк. Я хотела найти удобное местечко, чтобы немного расслабиться и попробовать убрать стену, уговорить себя, что бояться мне совершенно нечего, а заодно подумать над последними месяцами жизни. Дома я была не одна, а потому сделать это у меня бы не получилось. Если Арсений узнает, чем я занимаюсь вместо того, чтобы собирать свои вещи, думаю, ему это не понравится. Но я должна это сделать. Если не ради него, то ради себя.

* * *

Я прошла вглубь парка и расположилась в тени деревьев, постелив на землю пакет и оперевшись спиной о толстый ствол березы. Прикрыв глаза, я какое-то время просто сидела, расслабляясь и ни о чем не думая. На улице было свежо и солнце ещё не успело подняться высоко и обжигать. Мамочки с колясками стремились гулять по центральным дорожкам парка, и здесь, где обычно никто не ходил, меня никто не беспокоил, можно было спокойно расслабиться и подумать о своем.

Я медленно вдыхала и выдыхала, стараясь снизить частоту вдохов и выдохов и снизить пульс. Одна рука располагалась на запястье, нащупывая биение сердца. В какой-то момент у меня получилось. Я перестала слышать шелест листьев, перестала чувствовать легкий ветерок у себя на лице, исчезло ощущение твердости подо мной, потерялась ориентация в пространстве. Я перестала понимать, где верх, где низ. В голове отдавались только глухие удары, я сконцентрировалась на этих звуках, ударах моего сердца, стараясь в конечном итоге растворить и их. Я словно бы потеряла ощущение своего тела, перестала чувствовать ветер и солнечные лучи на своем лице. Я словно перенеслась на белоснежную поляну. Я огляделась по сторонам. Сейчас не было никакой стены, как в прошлые разы, никакого тумана. Я оглядывалась по сторонам, наблюдая то тут, то там картины из моих жизней. Я могла сконцентрироваться на любой из них, и та становилась четче, словно приближаясь ко мне. Но мне это не требовалось. Я искала ту жизнь, когда я запечатала себя. Медленно развернулась, сделав пару шагов по белой траве, чуть дальше трава окрашивалась красками, и бежала девушка с длинными светлыми волосами, развевающимися по ветру. Она бежала к мужчине, который ее обнял, раздавался веселый смех, разносясь эхом по округе. Я двигалась в направлении этой пары, оглядываясь и ища что-то. Что именно, я сама еще не понимала. Что-то закрытое, кусок стены, любую ассоциацию с запечатанной памятью. И нашла. Вскоре, через пару шагов, передо мной словно начал сгущаться туман. Образы становились размытыми, словно темное пятно. Я уже не могла разглядеть, что там было точно. Вот, если чуть сместиться, то я вижу башню, ветер начинает хлестать по лицу, моросящий дождь заставляет тело дрожать. Я вижу Арсения, вбегающего на смотровую площадку, вижу, как девушка печально оглядывается, в последний раз смотрит на любимого, пытаясь запечатлеть его черты лица, его фигуру. Она ничего не говорит, одними глазами выражает всю свою боль, отчаяние и печаль. И решительно соступает вниз. Мне больно даже вспоминать это. Я быстрее отхожу чуть в сторону, в туман, чтобы не слышать крика, пробирающего до глубины души. Мне нужно вспомнить то, что было немного раньше. Я снова медленно перемещаюсь сквозь туман, выставив вперед руки, и пытаясь на что-нибудь наткнуться. Обнаружить препятствие, преграду.

И вот мои руки нащупали что-то твердое. Я подошла ближе. Передо мной стояла мощная дубовая дверь. Туман несколько рассеивался около полотна двери. Где-то я такую уже видела. Я обошла ее, не обнаружив с другой стороны ничего, даже самой двери там уже не было. А потому я вернулась назад, расположилась перед дверным полотном, взялась за ручку и, немного помедлив, решаясь, толкнула ее. Но ничего не вышло. Дверь не поддалась. Я толкнула сильнее, снова потерпев неудачу. Вот я уже навалилась на нее всем своим телом, упираясь плечом. Раздался тугой протяжный скрип, дверь медленно начала движение, а я словно ввалилась в глубину своей комнаты в замке. Я осторожно рассматривала обстановку, атласные плотные шторы на окне с золотыми кистями, небольшой аккуратный столик на резных ножках, располагавшийся вблизи, и пара обитых дорогой тканью стульев, с такими же резными ножками. Близ двери стояла небольшая софа, выполненная в той же цветовой гамме, что и стулья. А на полу, во всю комнату, лежал ковер, на котором я заметила осколки от огромной французской вазы. Я опустилась на корточки, поднимая кусок и рассматривая его внимательнее. Странно, но ошибки быть не могло. Это разбитая ваза. Присмотревшись, я обнаружила и другие куски от нее, рассыпавшиеся по ковру. Я поднялась и двинулась дальше. Мои ноги утопали в мягкости ворса ковра. Я шла вглубь, в темный угол, который по-прежнему был размыт. Я подходила ближе, когда передо мной начали вырисовываться очертания балдахина с бахромой, с подвязанными лентами. Внутри все похолодело, я знала, что иду к кровати. К моей кровати. И боялась увидеть на ней себя и… На миг я замедлила движение. Вздрогнула, услышав звук кукушки, где-то рядом стояли огромные часы и резкий звук разносился по комнате. Я вся подобралась, решившись посмотреть правде в глаза. Пот выступил на лбу, а глаза начало щипать. Я чувствовала, что сейчас расплачусь, сердце билось, а на кровати начали прорисовываться силуэты. Да, там была не одно девушка, был кто-то еще. Не может быть, этого просто не может быть. Я стояла на месте, не решаясь сделать еще один шаг. Я точно видела длинные светлые волосы. И видела мужчину. Хотелось развернуться и бросится назад к двери, закрыть ее, да так, чтобы никогда уже не суметь открыть. Чтобы никогда не видеть того, что было за этой дверью, но было уже поздно. Я уже кое-что рассмотрела, я уже не смогу забыть этих образов, не смогу притвориться, будто ничего не видела и ничего не поняла. И теперь оставалось только решиться на то, чтобы досмотреть все до конца.

Я перевела дыхание, и сделала еще один шаг. И насторожилась. До меня начали доноситься звуки всхлипываний и рыданий. Потом звонкий звук словно от удара, потом еще один подобный. Я со страхом ожидала, конечно, других звуков. Оцепенение спало. И уже более решительно я направилась к кровати, взялась уверенно за край балдахина и потянула, чтобы распахнуть.

— Девушка, Вам плохо? — меня кто-то небрежно хлопал по щекам. Я распахнула глаза, наблюдая перед собой невысокого пожилого мужчину. Он с беспокойством вглядывался в мое лицо, которое сейчас, наверное, было бледным.

— Все нормально, спасибо. Уснула, наверное, — попыталась отделаться от навязчивой помощи я. Но мои объяснения не помогли. Мужчина настойчиво помог мне подняться и вызвался проводить до конца парка, не обращая на мои попытки сопротивления. А потом искренне ждал от меня благодарности за оказанную помощь. Я поблагодарила, чтобы быстрее отделаться от его компании, быстрым шагом направляясь в сторону своего дома.

Мне же хотелось только одного — продолжить начатое. Но вот прямо сейчас повторить проделанные действия у меня бы не получилось. Слишком много сил я потратила на уже совершенное. Я поежилась, ощущая неестественный озноб. Еле поднялась по лестнице, ощущая невероятную слабость. Я была практически у разгадки. Я почти все увидела. Но теперь сожалеть о том, чего не успела рассмотреть, не стоит. Сама виновата, нужно было лучше продумывать место своих занятий. Все же в парке ходят люди. И пусть я постаралась спрятаться подальше с чужих глаз, но, видно, недостаточно хорошо. Не могла дождаться переезда, думаю, у Арсения мне никто бы не помешал. Но я хотела решить вопрос до этого момента, я все еще боялась, что вспомню что-то такое, что помешает нам быть вместе.

Еще раз вздохнув с сожалением, зашла к себе в квартиру. Лизки уже не было. Интересно, куда направилась подруга? Но, может быть, оно и к лучшему. Может быть, у меня есть немного времени, чтобы попробовать еще раз.

Пусть я потратила много сил на предыдущую попытку. Пусть я устала и плохо себя чувствую. Я должна попытаться ещё раз. Последнее, что я рассмотрела в своем видении, так это то, что на кровати явно была я и мой кузен Лукас, с перекошенным от злости лицом.

Глава 14

Вот только продолжить начатое у меня не получилось. Я честно силилась расслабиться, расположившись на кровати. Но никак не получалось отпустить напряжение, которое сковывало меня изнутри. Меня сильно взволновала предыдущая попытка, и я все думала и думала о своем кузене Лукасе. Я была почти уверенна, что Костя имел в виду именно его, когда говорил, что в моем окружении есть человек из того прошлого.

Мои размышления прервал странный звук около двери в квартиру. Я встала, прислушиваясь, подошла и остановилась прямо напротив нее. Кто-то явно там копошился. Что это, неужели Лизка не может попасть ключом в замочную скважину? Я резко распахнула дверь, обнаружив за ней ни кого иного, как Вовку, теперь уже бывшего Лизкиного жениха. На миг мы испуганно застыли друг напротив друга, молча разглядывая и приходя в себя от неожиданности. Понимаю, почему я не ожидала его здесь увидеть, а вот чего это он удивился, было не понятно. Все же, это наша квартира. В такой ситуации я даже не знала, с чего начать разговор.

Вовка пришел в себя первый. Он попытался перевести все в шутку, сморозив какую-то глупость, которую я, честно говоря, даже не услышала. Потому как моим вниманием завладела его печать. Я завороженно смотрела парню в район третьего глаза, наблюдая тонкие силовые линии, словно расходящиеся из этого центра причудливыми извилистыми лучами, подсвеченными голубоватым свечением. Лабиринты изгибов охватывали в итоге все тело, образуя на лбу запутанный сложный клубок. У каждого человека она своя, причудливая, необычная. Рисунок силовых линий мне был знаком. Я разглядывала печать Вовки не из любопытства, а чтобы убедиться, что я знаю его. Чтобы понять, что мы сталкивались с ним раньше. Я поздно в той жизни, когда была баронессой Маринетт фон Шолль, начала вспоминать, и восприятие печатей так же поначалу было мне не доступно. К тому моменту, как этот свет покинул отец, я ещё находилась на стадии едва начинающегося пробуждения. Я не видела его печати, не видела печати своей матери. Но вот эту печать я помнила. Эту печать я уже воспринимала, осознавала. Она словно оставила глубокий след в моей памяти. Это был Лукас. Ошибки быть не могло.

Все сходится. Вовка с Мишкой появились в моей жизни несколько месяцев назад, и именно в это время ко мне вновь вернулись кошмары. Моя жизнь наполнилась странной тревогой и беспокойством, причин которым я не находила. Внутри меня зародился страх. Нет, конечно, этот непонятный страх во мне был всегда, сколько я себя помню, я всегда чего-то опасалась, но три месяца назад он усилился многократно, до такой степени, что мне перестали помогать успокоительные и медитации совсем. Вовка всегда вызывал у меня настороженность, но я не понимала причин моего странного отношения к парню. Эти чувства появились задолго до того, как я увидела его с другими девушками, или когда обнаружила его около нашего дома. Кстати, сейчас я обнаружила его опять около нашей квартиры, и эти странные звуки…

— Лизки нет, — сказала я, продолжая сосредоточенно рассматривать парня. Я должна была бы закрыть дверь перед его носом, что и сделала бы, если бы не его печать. Я бы захлопнула дверь перед Вовкой, а после сразу же поменяла бы замки. Но перед Лукасом я не могла этого сделать. Да и Костя говорил, что встреча с человеком из прошлого может помочь мне все вспомнить быстрее. Вовка с самого момента нашей встречи одним своим присутствием в моей жизни начал пробуждать мои воспоминания. Может быть, если бы я виделась с ним часто, память и возвращалась бы ко мне скорее, но Вовка был Лизкиным другом, и лично я встречаться с ними не торопилась. Конечно, иногда Лизка могла меня уговорить на совместные посиделки, но и тогда меня больше волновал Михаил, его отношение ко мне, меня занимали мысли, как бы покорректнее отказать парню, не сделав больно, и как бы Лизку не обидеть. Не сталкивалась я с Вовкой почти никогда.

Я же тогда ещё даже предположить не могла, кто я. Не могла просто доверять своим ощущениям. А каких-то разумных объяснений моего негативного отношения к этому человеку я не находила. Но даже Лизка заметила мое предвзятое отношение к ее другу. Я, конечно, говорила, что они хорошие ребята. Ничего другого сказать я и не могла. Обычные парни, вежливые, аккуратные, симпатичные, совершенно не сделавшие мне ничего плохого, и даже наоборот. Это если судить только по тому, что я знала о них. Вот только внутреннее ощущение неприятия было сильнее меня. Меня что-то отталкивало, и я не могла с этим бороться. А так же не могла ничего объяснить Лизке, которой было мало доводов моего внутреннего голоса.

— А я не к Лизке, я к тебе, — попытался улыбнуться обезоруживающей улыбкой парень. А я на мгновение замешкалась, и он успел заметить мои сомнения, чем и воспользовался, ухмыльнувшись. Решительно попытался войти в дверь, отодвигая меня с прохода, а я посторонилась, пропуская его в квартиру, продолжая рассматривать его печать и обдумывать, каким образом он может мне помочь вспомнить. Что-то я не подумала спросить Константина, что нужно делать, не ожидала, что упомянутый им человек так быстро появится на моем пороге. Может быть, надо просто поговорить с ним, послушать его голос, понаблюдать за его манерами. Каким образом Арсений будил во мне воспоминания? Он делал что-то такое, говорил, показывал, что имело огромное значение в прошлой жизни. Давал мне словно небольшой ключик в определенную зону памяти. Может быть, и с Лукасом точно так же. Что-то же в нем есть такое знакомое, что заставит приоткрыть занавес?

Вовка вошел, закрыв дверь на защелку изнутри, небрежно скинул ботинки, и прошел сначала на кухню, наливая себе воды прямо из-под крана, достав с верхней полочки шкафа большую кружку. Он неплохо ориентировался у нас дома, отмечала я про себя, что говорило о том, что он тут неоднократно бывал. Все же Лизка, видать, нарушала наши договоренности и скрывала это от меня, это открытие неприятно укололо меня. Но да ладно, попыталась я отбросить неприятные мысли, теперь это совершенно не имеет значения, так как я все равно завтра уже съезжаю…

— Слушай, Ирка, хотел предложить тебе встречаться, — Вовка лениво ополоснул стакан водой, и развернулся ко мне. Он как-то нервно переминался с ноги на ногу, а его глаза горели каким-то фанатичным блеском. Он совершенно не был похож на влюбленного, и даже на заинтересованного не походил. Но что-то его явно беспокоило.

На меня навалилось все сразу, и открытие о том, что передо мной Лукас, и обман подруги, и теперь вот еще это предложение. Честно говоря, я не верила в то, чтобы Вовка мог всерьез мной заинтересоваться. И когда говорила об этом Лизке, ни капельки не лукавила. И вот теперь я удивленно уставилась на молодого человека, ожидая каких-то объяснений. Но он ничего объяснять не собирался, прошел в комнату, резко уселся на мою кровать, а я поразилась этой наглости, медленно следуя за ним по пятам по нашей квартире, в которой он чувствовал себя как дома.

— Нет, Володя, — я едва не назвала его именем моего кузена, но вовремя исправилась. — У меня уже есть друг.

Я постаралась сразу же расставить все точки над и, хотя, на мой взгляд, это было лишнее, так как я сильно сомневалась в мотивах предложения Вовки. Но на него мои слова произвели почему-то обратный эффект, он вскочил, приобнял меня за талию, заваливаясь вместе со мной обратно на кровать.

— Брось, Ирка, если ты имеешь в виду того крутого чувака, с которым мы тебя встретили, то Лизок мне все рассказала, это твой шеф. А у тебя вообще мужика не было, оттого ты такая … серьезная, — подбирая слова, усмехнулся он, второй рукой начиная шарить по моим ногам. — Но мы сейчас это исправим…

Я не знала, что меня сейчас волнует больше, Лизкина болтливость или же навязчивые действия Вовки. Одно радовало, что я была в джинсах, как пришла с прогулки по парку, так и не переодевалась. Грубая ткань мешала ощутить всю полноту неприятных прикосновений. А с Лизкой я потом поговорю.

— Вовка, — я старалась придать своему голосу как можно больше строгости, — даже если бы у меня никого не было, я не стала бы с тобой встречаться.

— Неужели я тебе совсем не нравлюсь? — улыбнулся во все лицо Вовка, наверное, надеясь меня покорить своей неземной красотой. Но его улыбка вышла несколько кривоватой, а не очаровательной. Все же чувствовалась некоторая нервозность в облике парня, причин которой я пока никак не могла понять. И я в который раз подумала, что ведет он себя странно. Как бы он не был мне несимпатичен ранее, но я не замечала в нем такой откровенной наглости. Было ощущение, что он ломился напролом, не задумываясь о методах. Но мне некогда было размышлять над мотивами такого поведения. Я уже не раз признавала, что хоть Вовка, хоть Мишка были очень симпатичными, статными, высокими. Но если бы дело было только в красоте… На меня внешность вообще не производила никакого впечатления. Тем более, когда я поняла, что я спейшер. Когда мне стала доступна память о всех прошлых моих жизнях. Я на собственном опыте знала, что в этой жизни у тебя одна внешность, в следующей может быть другая. Это просто данность. Конечно, сущность подстраивала под себя тело, очень сильно влияла на него, к тому же некоторые манеры, жесты, привычки так приживались, что повторялись из жизни в жизнь, делая внешность очень похожими. Никакая внешняя оболочка не могла мне внушить любви и малейшей симпатии, когда я чувствовала внутреннюю суть, даже еще ничего не помня.

— Вовка, тебя совсем не волнует, что со мной собирался встречаться твой друг — Михаил? — где-то в глубине души я догадывалась об ответе, но все же пыталась воззвать к каким-то основам благородства и чести у Вовки, что-то же для него имеет значение? Не был же он все время последним подлецом, что-то же есть для него святого?

— Да какой он мне друг, — усмехнулся ожидаемо тот, — К тому же, ты ему отказала?

Неужели я слышу вопросительные интонации. Неужели Мишка оказался не таким болтливым, как моя подруга, и ничего не рассказал своему другу? Χотя обижаться на Лизку бесполезно, она такая, какая есть, простая бесхитростная девчонка, не умеющая сердиться, видеть в людях плохое и не умеющая держать что-то в себе. Тем более, она делилась переживаниями со своим любимым и совершенно не хотела этой информацией нанести мне вред. Не удивлюсь, если она при этом просила у Вовки найти мне какого-нибудь своего приятеля. Уважение же к Мишке увеличилось. Если я сегодня выберусь из этой переделки, то непременно встречусь с ним и постараюсь объяснить свое поведение, извинюсь, в конце концов. Он же не виноват, что я все время любила другого, даже тогда, когда ещё не вспомнила его.

Я пыталась сбросить с себя руки Вовки, вырваться, чтобы встать, все еще не веря, что Вовка намеревался всерьез что-то предпринять. У меня даже получилось, не смотря на слабость из-за растраченных сил на попытку вспомнить прошлое, вскочить, сбрасывая руки парня с себя. Я быстрым шагом направлялась к двери, чтобы открыть ее и выставить навязчивого поклонника вон. Я просто кипела вся изнутри, возмущенная его поведением. Я окинула Вовку тяжелым взглядом, чтобы он проникся всей полнотой моего презрения, но его, казалось, это совершенно не проняло. Он догнал меня, обхватив за талию одной рукой и схватив за волосы другой. Я вскрикнула, испытывая острую боль и не имея возможности сопротивляться. Это уже не было похоже на шутку, я взвыла от тянущей боли, хватаясь руками за голову, чтобы хоть как-то уменьшить болезненные ощущения, все ещё не понимая, чего надо от меня Вовке. В моем положении сопротивляться было бесполезно. Я невольно следовала за парнем, который дополнительно перехватил мои кисти.

— Чего ты ломаешься, дура. Возможно, это твой последний шанс, — шипел Вовка, который, похоже, утратил свою обычную веселость. Я пыталась вывернуться из захвата, наступить ему на ногу или ударить, но он только крепче сжимал мои запястья и резче тянул за волосы. У меня получилось вырвать из захвата одну руку, и я схватила ей графин, стоящий как раз на столе около кровати, к которой мы неотвратимо двигались. Вовка наотмашь ударил меня по щеке, и я заскулила от боли. Рука с графином сама собой замахнулась в ответном жесте на Вовку, но он вывернулся, а графин выскочил у меня из рук, упал на пол, разбиваясь на тысячи осколков. Звук битого стекла разнесся по квартире, вырывая меня из происходящего и перенося в прошлое, когда происходило подобное. Я все вспомнила. Перед моими глазами пронеслась чреда событий мгновенно, как будто они только-только произошли.

* * *

В дверь стучали.

— Войдите, — громко разрешила я, поднимая лицо от стола и ожидая увидеть, кто пришел. Дверь открывалась очень медленно, словно с опаской. В дверях показался старый слуга, который в нерешительности мялся, не зная, как начать. Я нетерпеливо поглядела, а тот, опустив голову, начал:

— Баронесса, ваша матушка … — и замолчал.

Меня бросило в холодный пот, я не хотела думать о том, чего не договорил слуга. Хотя уже знала ответ. Я вскочила и бросилась в комнату матери, отодвигая со своего пути старика. Около покоев баронессы фон Шолль уже толпились слуги. Я нетерпеливо протиснулась сквозь их ряды, заходя в комнату. Внутри стоял сладковатый запах смерти, я все поняла, но не хотела в это верить. Пожилой доктор с небольшой седой бородкой приподнялся при моем появлении, поклонился, сказав:

— Мне очень жаль, фройлен.

— Нет, — все еще не верила я. Хотя это и было глупо. Я знала с самого начала, как только поняла, кто я такая, что так будет. У спейшеров нет семьи, я же начала все вспоминать, начала просыпаться, причем в последнее время очень активно и стремительно. К моменту, как я стану полноценным спейшером, в моей жизни не должно остаться ничего, что связывало бы меня с миром людей. Я другая.

Но я не хотела, чтобы так было. Надеялась. Ведь произошел какой-то сбой, и я родилась в семье. Почему бы не произойти еще одному, чтобы оставить мне хоть что-то. Доктор виновато развел руками:

— Ничего нельзя было сделать…

Я сама понимала, что он прав, но все равно метнула в него яростный обвиняющий взгляд. Слезы выступили у меня на глазах, когда рядом со мной оказался Лукас, прижал меня к своей груди, обнимая и разрешая выплакаться. Я так и сделала, а он вывел меня из комнаты, проводил в мои покои и занялся всеми делами, связанными с похоронами.

Я была благодарна своему кузену за это, самой мне было так плохо, что я практически не могла даже ходить. Тоска навалилась на меня. Несколько дней я не выходила из своей комнаты, не зная, что делать дальше. После похорон матери стало ясно одно, меня здесь больше ничего не держит. Я не могу дальше притворяться человеком, да и смысла большого в этом нет. Мне не нужно это поместье, у меня средства на жизнь есть, причем не маленькие. Вот только куда идти? Найти Константина, который, возможно, ещё не уехал. Я нашла записку с адресом, где остановился мой друг, потеребила ее в руках, вновь опускаясь на кровать, не желая прямо сейчас решать этот вопрос. А ещё я ждала Арсена, который обещал скоро вернуться, но его все ещё не было. Дождаться бы любимого, чтобы он помог мне, принял бы решение о том, что же делать дальше, за меня.

В дверь постучали. Старый слуга передал мне распоряжение Лукаса, что тот ждет меня в кабинете. Я немного удивилась, что Лукас делает в нашем кабинете. Ему вообще давно пора было бы покинуть поместье, кузен явно загостился. Но он так сильно помог мне, взял на себя все заботы, пока я приходила в себя, что я не могла начать разговор о его отъезде, с моей стороны выгонять его было большой неблагодарностью. Может быть, хорошо, что он сам желает поговорить.

Я спустилась вниз, прошла в кабинет. Лукас сидел за столом, с сосредоточенным видом перебирая какие-то бумаги. Я подошла ближе и присела. Странное ощущение, но я почувствовала себя чужой в этом кабинете, в этом доме. Лукас так уверенно держался, словно хозяин, четко отдавал приказы слугам, попросив подать нам чай, и распорядился на счет ужина. Все его слушались, а я даже не знала, как управлять этим поместьем, что делать дальше. Может быть, оно и правильно, что Лукас принял на себя роль хозяина. Все равно по праву родства все ему достанется. Но пока что я все еще была здесь, и наблюдать эту картину было как-то не по себе. Я же еще не ушла…

Кузен же поднял на меня глаза, откладывая в сторону бумаги.

— Маринетт, — очень серьезным тоном начал мой кузен, а я почувствовала себя маленькой нашкодившей девочкой под его тяжелым взглядом. Захотелось куда-нибудь спрятаться, убежать.

— Хотел сообщить тебе дату нашей свадьбы. Уже достаточно времени прошло с момента похорон. Думаю, что больше не стоит откладывать. Да и люди все поймут.

Чего-чего, а вот этого я не ожидала услышать. Какая свадьба? О чем идет речь? Я что-то упустила? О чем вообще говорит Лукас?

— Лукас, прости меня, конечно, но я не понимаю, о чем речь? Какая свадьба? Я не могу за тебя выйти, — очень просто сказала я, все еще веря, что это какая-то ошибка.

— Маринетт, — поморщился кузен. — Все решено. Через неделю назначена церемония.

— Лукас, никакой свадьбы не будет, — тихо, но твердо повторила я, надеясь привести в разум сошедшего с ума кузена. Но тот приходить в себя не собирался. Через неделю. Получается, в то время, пока я страдала и переживала потерю, мой кузен подготавливался к торжеству. Иначе не объяснить такие сроки. За неделю явно ничего не успеть. Только вот почему мне ничего не сказали. Хотя, это понятно. Страдаю — хорошо, главное, не мешаю. А вот в том, что я бы стала сильно мешать и сопротивляться, думаю, Лукас не сомневался.

— Маринетт, все решено уже давно. Мы договорились с твоими родителями, все были согласны, — но я не верила его словам. Отец никогда ни к чему меня не принуждал, даже наоборот, всегда говорил, что отдаст меня замуж только с моего согласия. Да и он совсем не знал Лукаса, мы приехали тогда, когда было уже поздно, а до поездки в столицу я и слышала-то о родственниках только мельком. Помню, как отец удивлялся, когда нас туда пригласили. И мама молчала, никаких разговоров о свадьбе не было с ее стороны, что в столице, что, когда мы вернулись домой. Он врал, не знаю, зачем, но врал. Пытался надавить на меня с помощью железных непререкаемых аргументов. Только он не понимал, что я не простой человек. На меня это не действует.

Я разочарованно взглянула на кузена и без лишних слов просто удалилась. А что я могла еще сказать? Кто он такой, чтобы решать. Никто, совершенно.

Нисколечко не волнуясь, я вернулась в свою комнату, чтобы обдумать, как лучше выставить своего загостившегося кузена за дверь.

* * *

На следующий день в мою комнату занесли платье, испортив этим мне настроение. Похоже, кто-то совершенно не принимал отказа. Служанки суетились, расправляя складочки на подоле, восхваляя красоту мастера. Моего желания унести все и оставить меня одну никто не послушался. А я в который раз почувствовала себя никем. Что ж, в моем доме моих распоряжений не слушаются мои слуги. Пора с этим что-то делать.

Когда же эти нахалки начали упрямо пытаться одеть на меня это великолепие, по их мнению, я не выдержала и вспылила, отпихивая с силой от себя платье и роняя манекен с ним на пол. Я резко отодвинула женщин со своего пути, и покинула свои покои. Я собиралась выставить Лукаса прямо сейчас. Тянуть дольше просто уже выше моих сил. Его действия переходят все границы. Я резко распахнула дверь, ведущую в кабинет, застав Лукаса, держащего на своих коленях одну из служанок, которая тотчас же вскочила, густо зардевшись, и бросилась на выход, задевая меня плечом. Моему возмущению не было предела. Я растерялась, даже не нашла слов, что сказать. Лукас же, изобразив на лице мину раскаяния, страстно сказал:

— Маринетт, это совершенно ничего не значит. Я люблю только тебя. Просто нет сил ждать до свадьбы. Я же мужчина, у меня есть свои потребности.

Я проглотила эти слова, поморщившись, решив не заострять внимание на не стыковках и странных заявлениях. Сейчас главная задача выдворить этого субъекта из моего дома, и пусть у себя делает все, что захочет.

— Лукас, я хотела поговорить с тобой о твоем нахождении здесь.

Он удивленно округлил глаза, делая вид, что не понимает, о чем это я.

— Я хочу, чтобы ты уехал, Лукас, — твердо произнесла я, сразу переходя к делу и не сводя со своего кузена взгляда. Он же, почему-то пришел в негодование.

— Маринетт, ты забываешься … — предупреждающе прошипел он.

— Лукас, это мой дом, и я хочу, чтобы ты уехал, — настаивала я.

Но Лукас только сузил глаза и приблизился ко мне вплотную, медленно растягивая слова, произнес:

— Маринетт, тебя пока нет восемнадцати, а раз так, то твой опекун я. И я принимаю решение о том, когда выходить тебе замуж и за кого. И дом этот пока что мой, дорогая кузина. Так что будь добра следить за своими словами и не сердить меня. Будь послушной девочкой, малышка, и все будет хорошо.

Он нависал надо мной с высоты своего роста, стреляя злым взглядом и сжимая кулаки, и я на миг даже испугалась, что он меня ударит, но Лукас сумел удержать себя в руках. Он развернулся и возвратился обратно на свое место. Сел и начал перебирать документы, как будто меня здесь и не было. Я хотела возмущаться, хотела ему еще что-то сказать, но все было бесполезно. Конечно, он преувеличил, назвав себя моим опекуном, так как, по сути, им являлся его отец, папин двоюродный брат, но моих проблем это не отменяло. Я совершенно забылась, что у людей есть определенные правила, ограничения. Взывать к чувствам папиного кузена, похоже, было бесполезно, так как он все вожжи правления передал в руки своего сына. Видно, и замуж выдать меня за Лукаса решили еще задолго до моего приезда в столицу. И догадаться, зачем, было сейчас не сложно. У отца богатое поместье. И не важно, что мы живем в деревне, главное, что замок можно продать и выручить за него много денег. Вот она какая, оборотная сторона человеческой жизни. Ты не свободен, ты вынужден подчиняться определенным законам и правилам. И время ещё такое, когда женщина себе не принадлежит, она не может сама о себе заботиться, она не свободна, зависит от родителей, опекунов, должна подчиняться нормам приличия. Мне повезло с родителями, меня любили и не ограничивали в моих прихотях. Но вот их не стало, и все, моей судьбой в праве распоряжаться другие люди. Вот ты уже не можешь сама выбирать, где и как жить. И даже не можешь избежать свадьбы с не любимым. Только Лукас не учел одного момента. Я не человек. Я спейшер. А для них все правила и условности — ничто, не имеют значения. Я проживала в разных местах, в разное время. Видела то одни законы, то с точностью противоположные. И я знаю, что все эти правила всего лишь игра, нужная людям. Сегодня одни правила и нормы поведения, но проходит время, и они меняются. И даже мой титул не имеет значения. Абсолютно никакого. Я вскоре вообще растворюсь, не буду иметь конкретного имени и звания. Только «свои» будут знать, кто я такая на самом деле.

— Ты же знаешь, что я люблю князя Лобковица. А потому, Лукас, лучше не связывайся со мной, — предупредила я кузена.

Я шла к себе в комнату, обдумывая ситуацию. Просто, если Лукасу нужно мое поместье, то оно и так ему достанется, если я исчезну. Я и не собиралась на него претендовать. У меня и без этого достаточно средств. Я жила здесь только из-за родителей. Но теперь их нет, а потому и меня здесь больше ничего не держит. Если я раньше не решалась уйти, то теперь другого выхода я не видела. Я быстро вошла к себе, громким голосом приказав всем убираться. Служанки застыли в нерешительности, и пришлось начать кричать:

— Вон отсюда! Все вон! — выталкивала я за дверь особо нерасторопных. Кто-то побоялся перечить бывшей госпоже, кто-то будущей, кто-то просто меня испугался, видя, что я не шучу и не на шутку разгневанна. Но вскоре я осталась одна. Сразу же быстро я начала собирать все самое необходимое, складывая на платок и завязывая в узелок. Я не брала украшений или платьев, только пару рубашек и белье. Достала брюки, чтобы переодеться в дорогу. Я собиралась покинуть этот дом немедленно. Невольно щемило сердце тоской из-за проведенных здесь счастливых лет.

* * *

Я не ожидала, что Лукас отправится следом за мной. Я не успела даже переодеть брюки, как, резко распахнув дверь, появился мой кузен. Злыми глазами он оглядел обстановку, увидел поваленный манекен с белым платьем, приготовленные брюки и все понял. Он не на шутку взбесился. Лукас быстро пересек комнату, больно схватил меня за руку:

— Куда это ты собралась, дорогая? — шипел кузен.

— Я ухожу, Лукас, — я старалась говорить спокойно, чтобы не злить кузена ещё больше. Но он еле держал себя в руках, причиняя боль моему запястью своей крепкой хваткой.

— Ты никуда отсюда не уйдешь, Маринетт! — Лукас был взбешен. Я же попробовала его образумить.

— Лукас, я уйду и исчезну, ты станешь хозяином поместья. И все будут довольны.

Действительно, зачем ему жениться на мне, когда и без этого недоразумения можно завладеть тем, что ему нужно.

— Ты никуда не уйдешь, Маринетт! Я не позволю! Ты — моя. Ведь я люблю тебя…

Слышать из его уст о любви было странно, особенно учитывая, как больно он держал меня за руку. Я слышала эти слова и не придавала им абсолютно никакого значения. Я не верила. Да пусть даже это было бы правдой, для меня это не имело никакого значения.

— Лукас, я люблю Арсена. И сейчас ухожу, — мой голос звучал ровно и уверенно, отчего Лукас злился только сильнее. Он не понимал причин моей уверенности, не верил, что я могу уйти в никуда, не взяв с собой ничего. Он не знал, что все, что мне нужно для жизни, у меня уже есть.

Лукас ничего не слышал, словно помешавшись рассудком. Он как в бреду повторял:

— Ты моя, ты никуда не уйдешь, ты никому не достанешься.

Затем грубо впился в мои губы поцелуем, причиняя мне боль. Если до этого момента, я не боялась кузена, то сейчас я уже была не так в себе уверенна. Лукас грубо тащил меня к кровати. Я схватилась за вазу из французского стекла, стоящую на столике около кровати. Замахнулась на кузена, но он перехватил мою руку, заставляя выронить предмет. Ваза упала на пол, разбиваясь и рассыпаясь на осколки. А кузен ещё сильнее озверел.

— Моя дорогая будущая женушка, чтобы ты начала реальнее смотреть на вещи, я прямо сейчас скреплю наш брак. Зачем ждать неделю, если это все равно неизбежно. Поверь, после того, как ты будешь принадлежать мне, ты уже не будешь нужна никакому князю.

Он был уверен в том, что говорил, он не видел для меня другого будущего. Это я была свободной. А он нет. Но его решительные действия поколебали мою уверенность. Я не могла заставить его отпустить меня. Он был сильнее. Он делал мне больно. Я все еще не верила, что он сможет дойти до конца, привести свою угрозу в исполнение. Я считала себя выше его, ведь я была спейшером, а кто он такой? Простой человек. Я действовала слишком прямолинейно, не пытаясь обмануть его, говоря все, что думаю. Я была слишком спокойна, слишком уверенна в себе. За что и поплатилась.

— Смирись, у тебя больше нет выбора.

Он задирал платье, грубо шарил своими руками по моему телу. Я извивалась, пыталась кусаться. Но он с размаху ударил меня по лицу, оставляя жгучий след. Я заскулила от боли. На меня накатила паника. Я была так убеждена в своей неприкосновенности, что никто никогда не сможет мне что-то сделать. Но сейчас я была просто женщиной, слабой беззащитной, которая ничего не могла предпринять против озлобленного жестокого мужчины, который еще к тому же считал себя в праве совершать данные действия. Может быть, я раззадорила его упоминанием князя и своей любви к нему, заставила ревновать или задела чувство собственной значимости, а, может быть, в нем заговорило уязвленное самолюбие. Или, вероятно, я просто мало знала своего кузена, на что он способен, что для него является нормой. Я не знаю. Но я оказалась один на один со зверем, с которым не смогла справиться. Я была слишком самонадеянна. Слишком уверенная в своей безопасности, забывая, что Лукас видел во мне всего лишь свою кузину, семнадцатилетнюю девчонку, на которой собирался жениться, на которую у него были права, данные ему государством и обществом. К тому же, последние события вогнали меня в пучину страданий и переживаний. Я ничего не замечала, происходившего вокруг меня. Упустила из внимания планы Лукаса. Не думаю, что он их скрывал, все слуги были в курсе, слух разносился по близлежащим деревням. Чувство вины на мгновенье перекрыло все остальные чувства. Как же я могла быть такой слепой? Я сама виновата в том, что сейчас происходит. Я ничего не могу сделать, никак не могу избежать приближавшегося. Я бессильна что-то изменить.

Сейчас я была в панике. Испуганными глазами я смотрела на Лукаса, который не собирался останавливаться. Я начала просить, начала умолять его не делать этого. Я обещала ему денег, поместье, все, что он захочет. Но тот уже был не в себе, он словно не слышал моих рыданий и просьб. Мутными глазами он смотрел сквозь меня, словно не видя. Он только ещё несколько раз ударил меня по лицу, грубо врываясь в мое тело. Не почувствовав никакой преграды в виде девственной плевы, кузен озлобился еще больше, отвешивая мне очередную порцию пощечин и больно хватая за волосы. Он мучил меня, терзал, заставляя испытывать невыносимую боль и унижение. Называл отвратительными словами. А после сразу же ушел, бросив презрительный взгляд:

— Что ж, кузина, можешь убираться, куда ты там собиралась. Ты ж понимаешь, что после другого мужчины ты мне не нужна! Хорошо, что мы сейчас это выяснили!

Я осталась одна.

Я сидела на кровати, и меня трясло то ли от холода, то ли от невыносимого унижения. Я ненавидела себя в этот момент, мне было противно смотреть на себя в зеркало. Моя жизнь была окончена, у меня не было никаких надежд на будущее. Не знаю, кому я была такая нужна, если я даже сама себя не могла видеть и принимать, считала, что все случилось по моей вине, из-за моей глупости, из-за моей самонадеянности. Даже слезы не текли по моему лицу, мне хотелось плакать, но я не могла выдавить из себя ни капли. Комок застрял в горле. Накатила апатия. Я не знала, что делать в такой ситуации, как быть, жалея только об одном, что я не настоящий человек, я спейшер, а, значит, мне не удастся забыть этого никогда. Вот это «никогда» было самым страшным. Я завидовала в этот момент людям, тому, что они не могут помнить, тому, что у них был шанс начать все с начала. А у меня этого шанса уже не было. Мне не спрятаться от этих воспоминаний, мне никуда не сбежать. Я не думала сейчас о Косте или Арсене. Мне не хотелось думать ни о чем, я даже не чувствовала боли в теле, одну только дрожь. Меня трясло, и зубы стучали. Куда идти? Мне уже некуда было бежать, некого было ждать. Но и здесь оставаться было невыносимо. Я тупо смотрела в одну точку напротив себя, не зная, что делать. Просто уйти бродить по свету — мой друг Коста меня найдет, он всегда меня находил, он чувствует меня, любого из спейшеров. И Арсен меня может найти. Постоянно скрываться? Бежать от друзей? От любимого? А если меня все же настигнут, что сказать? Смотреть им в глаза было невыносимо. И тут у меня начала оформляться мысль. Конечно, я же мастер печати. Я столько раз запечатывала других, почему бы не проделать этого с собой. Не теряя больше ни минуты, я начала действовать. Я накинула на плечи плащ, не для того, чтобы спастись от холода и ветра. Мне сейчас было все равно, я ничего не ощущала. Нет, не для этого, просто, чтобы спокойно пройти на крышу мимо слуг, прикрыть разодранное платье и выступающие синяки. Я шла уверенно вверх, не обращая на встреченных по пути людей, не слушая ничьих разговоров. Мне главное, было добраться до смотровой площадки, до крыши. Я без малейшего страха подошла к самому краю, в последний момент оглядываясь и замечая Арсения, который вбежал вслед за мной. От его вида у меня выступили из глаз слезы сожаления, что так все получилось. Мне было очень жаль. Но я не могла иначе. Я в последний раз посмотрела на любимого и сделала шаг. Чтобы все забыть, чтобы меня все забыли. Чтобы исчезнуть из их жизни. Чтобы начать все сначала…

Глава 15

Я похолодела. Все повторялось. Та же сущность, Вовка, который раньше был Лукасом, и я. И я все такая же. Слабая, беззащитная. Обычная женщина, которая осталась один на один с неотвратимой опасностью. Женщина, которая ничего не может сделать, которой не под силу тягаться с тем, кто гораздо сильнее и крупнее физически. Мелькнула мысль о том, что я сама хотела, чтобы Вовка напомнил мне прошлое. Он и напомнил. Он начал действовать так же, как тогда. А я, если вначале ещё и пыталась бороться, не веря в худший исход, то после восстановления памяти, совсем растерялась. Я была в панике. Я знала, что будет. У меня не хватит сил, чтобы с ним справиться. Сопротивление бесполезно. Силы не равны.

Парень что-то твердил, ободренный тем, что я замерла, решив, что я не буду сопротивляться.

— Ирка, вот увидишь, тебе понравиться. Это как же до стольких лет дожить и мужика не иметь. Не порядок. Но мы сейчас все исправим.

Его рука протиснулась между моих ног, а вторая крепко держала мои кисти над головой. Мне было плохо от одной только мысли, что я знаю о том, что случиться дальше. От того, что неминуемо приближалось, а я ничего не могла сделать. Где же Лизка, почему она не возвращается? Куда она ушла? Хотя, Вовка закрыл дверь изнутри, подруга все равно не сможет открыть, не сможет войти, и что она будет делать? Просто, наверное, уйдет, решив, что я сплю, не станет меня будить. Может быть, все-таки она не будет церемониться и все же настойчиво постучит сильнее, а когда я не открою дверь, забеспокоится и заподозрит что-то странное. Но внутри меня что-то оборвалось, наверное, это была последняя надежда. Я же предполагаю не об абстрактном человеке, а о своей подруге — Лизке. Она точно ничего не заподозрит. Ей даже потеря кошелька и денег не казалась странной. Хотя я сразу заподозрила Вовку, особенно после того, как обнаружила его ошивающимся около нашей квартиры. Я об этом не говорила, у меня же не было доказательств.

И на любимого не было надежды. Арсений дал мне два дня, и даже не звонил, чтобы не мешать и самому не передумать. Я сейчас даже пожалела, что сама настояла на этом.

Мне никто не поможет, никто не спасет, я снова один на один с ним, со своим мучителем, с причиной всех своих бед. И я ничего не могу ему противопоставить. Все повторяется. У Вовки никак не получалось одной рукой расстегнуть ремень моих брюк. Он нервничал, лихорадочно пытаясь справиться с застежкой, а я не знала, радоваться ли мне тому, что это отдаляет неминуемый конец, или желать, чтобы побыстрее все закончилось. И что будет дальше? Все сначала? Меня рано или поздно найдут, заставят все вспомнить, я сама захочу все знать, сама буду всеми силами стараться освежить свою память. Замкнутый круг. Маринетт еще не знала, что ее найдут. Но я-то знаю. Я уже знаю, что не смогла исчезнуть бесследно, не смогла жить так, будто ничего не было, меня все равно мучили кошмары, моя жизнь все равно протекала в постоянном ожидании. Я не знала чего, но все время ждала, чего-то опасалась, тревожилась. Сбежать — это был не выход.

Что делать? Я не знала. Знала только то, что не могу позволить повториться случившемуся. Это мой второй шанс. Прожить ту же ситуацию, но попробовать что-то решить по-другому. Как-то справиться со всем. Я не могу сдаться, я не имею права сейчас раскиснуть, не могу позволить этому человеку вновь испортить мне жизнь. Я — спейшер, и никакая печать не сделает из меня простого человека. Это не мой выбор, мне не дано жить так, как всем остальным людям. Но, наверное, это правильно. Я другая. У меня свои задачи. Моя сущность будет всегда неискоренимо стремиться к восстановлению памяти.

Не знаю, откуда я взяла сил, но когда Вовка отпустил мои кисти и переместил руку на лицо, сжимая ладонью мою челюсть и впиваясь поцелуем, я сильно оперлась на его грудную клетку и толкнула его. Он не ожидал. Я вскочила, получив небольшое преимущество. И бросилась к открытому окну, желая позвать кого-нибудь на помощь. Но под окнами никого не было. Я, конечно, закричала, но вряд ли меня кто услышал.

Тогда у меня на мгновенье мелькнула предательская мысль снова сбежать. Я не буду запечатывать себя, но хотя бы могу избежать насилия. От этой мысли меня отвлекла рука, которая жестко потащила за волосы. Вовка пришел в бешенство, я заметила, как его руки мелко трясуться.

— Слушай, подруга, мне совершенно некогда ухаживать за тобой. У меня нет на это времени. Давай сразу все решим.

При этом он больно ткнул меня лицом в столешницу стола, впечатывая.

— Мне нужны бумаги, — он шипел, нависая надо мной где-то сзади. А я никак не могла понять, о чем речь. Единственные бумаги, которые у меня были — это отчеты с командировки. Но зачем они ему. Я попробовала махнуть головой в сторону стула, на котором висел пакет с папкой документов. Вовка, не выпуская меня из захвата, начал перемещаться к стулу. Одной рукой он достал папку, вытащил из нее бумаги, непонимающими глазами вглядывался в них, а потом зло выругался:

— Это что за хрень?! Ты издеваешься, дура?

Я молчала, просто испуганно наблюдая за тем, как Вовка разбрасывает мои труды по комнате, ожесточенно пиная со всей силы стул.

— Еще раз спрашиваю, где бумаги на дом.

Повторил он сквозь зубы, а я видела, что он еле сдерживается.

— Какой дом? — практически прошептала я, сквозь слезы.

— Хватит прикидываться. Ты сама подтвердила, что у тебя есть дом в пригороде. Мне он нужен.

Дом. Так ему нужен дом, который остался у меня после бабушки? Я даже не стала задумываться, зачем ему документ и что он с ними будет делать. Раз ищет, значит, уже придумал, что. Я ясно поняла, что Вовке нужны деньги. А у Лизки этих денег не было. Не знаю, когда ему подруга рассказала об этом доме, когда он загорелся идеей наживы, но, похоже, он почти сразу же забрался к нам в квартиру, возможно, одолжив у Лизки ключи, он искал. Но ничего не нашел. Затем вернул ключи подруге обратно. Иначе, она или бы что-то заподозрила, или бы мы поменяли замки, а ему это доставило бы дополнительные неудобства. Тогда он спросил об этом у меня, чтобы убедиться, что дом существует в природе. Убедился. Не знаю, почему сейчас он действовал так опрометчиво, не применил ту же схему, пытаясь действовать напролом, но судя по всему, деньги парню были нужны срочно. Как он сказал, он не мог больше ждать. Времени не было. Скорее всего, он позаимствовал у подруги всего лишь один ключ. Она никогда не держала все ключи на одной связке, ей казалось, что по отдельности они занимают меньше места в сумке. А я закрылась на оба имеющихся замка, чтобы у меня было больше времени прийти в себя, если вдруг вернется Лиза и помешает моим занятиям.

Вовка пришел, чтобы попытаться еще раз найти то, что ему необходимо, а тут первая неприятность — закрытый замок, от которого нет ключа. Вовка начал пытаться что-то сделать. Но я открыла. И тут он понял — перед ним ещё одно препятствие в виде меня. Но он быстро переиграл план, решив, что раз я здесь, то, может быть, быстрее достичь желаемого с моей помощью. Но держать себя в руках оказалось сложно, договариваться и производить на меня впечатление не получилось. Если дом — эта та малость, та плата за мое освобождение, то я готова была ему его отдать.

Вот только дом — это громко сказано. В деревне, в которой он находился, с каждым годом оставалось все меньше и меньше домов. В основном дачники, которые жили там только летом, и некоторые коренные жители, которые покинуть это место только уйдя на тот свет. Да и само состояние дома было неудовлетворительным. Крыша течет, в полах огромные щели, да и доски местами уже прогнили, весь покосился от старости. Рухлядь одним словом. Я даже не стала проводить газовое отопление, когда совсем недавно до деревни дошел прогресс. А зачем? Я в нем жить не собиралась, могла бы продать, только кому он нужен? По деревне было полно таких заброшенных домов, бери — не хочу. Кто ж мог позариться на мой? А если бы и позарился, то за какую цену? Совершенно точно, не за ту, на которую рассчитывал Вовка. Те гроши, что можно было бы выручить при очень хорошем раскладе, никак не устроили бы парня.

Я испуганно замерла, А Вовка тем временем потащил меня к шкафу. Я смотрела на него, судорожно вытаскивающего из шкафа наши вещи. Одной рукой он по-прежнему держал меня на волосы, а другой смахивал с полок все содержимое. Он злился все сильнее, глаза его налились бешенством. И я боялась, что если сейчас скажу правду про дом, то он меня просто убьет.

— Вовка, здесь нет документов, они находятся за городом, в доме, — я старалась говорить, чтобы мой голос не дрожал. Парень же резко отошел от шкафа, приподнимая мое лицо и напряженно вглядываясь.

— Ты врешь, — он смотрел на меня в упор, а я постаралась придать своему виду искренне расположенное выражение, убедить его в своей честности.

— Я не вру, и если честно, сама собиралась найти тебя, чтобы воспользоваться твоим предложением. Я готова была продать дом.

Он с неверием смотрел на меня. А я отвела взгляд, боясь, что он по глазам прочитает, что я вру, что недоговариваю. Я понимала, что сейчас Вовка просто так не мог меня отпустить и дожидаться, когда я привезу ему бумаги. Он уже совершил необдуманные действия, возможно, даже жалел, что поторопился, но теперь уже он не мог отступить.

А я не знала, что предпринять. Что я могла? Тянуть время? Ждать, когда подруга все же вернется и решиться проявить настойчивость, чтобы войти в собственное жилье?

На лице Вовки отражалась борьбе чувств. Он дерганно осматривался, словно придя в себя и оценивая нанесенный ущерб, что-то прикидывал в уме, а я напряженно ждала его решения.

— Что ж, тогда нам надо скрепить наш договор, — криво ухмыльнулся парень, перехватывая второй рукой мой подбородок и приникая ко рту своими губами. Меня затошнило, а тело передернуло от отвращения. До меня доходил смысл его предложения. Зачем теперь-то ему это? Чтобы я не могла написать на него заявление, обвинить в чем-то. Чтобы соседи решили, если нас кто-либо слышал, что это обычная ссора между любовниками? Не знаю, мне сложно разбираться в логике подобных людей. Одно я понимала, Вовка уже подставился, он не нашел то, что ему нужно, и он не может просто взять и уйти. Я судорожно придумывала, что же я могу сделать.

Мы практически вернулись назад к кровати, Вовка повалил меня на нее, наваливаясь, по-прежнему оттягивая за волосы и сдерживая мои кисти. Я же не собиралась сдаваться и дать ему сломать меня вновь. Я — спейшер, но ничего, кроме как запечатывать я не умела. И я поняла, что именно я должна сделать. Ранее, конечно, я проделывала это только в лабораториях, рядом со мной всегда в это время находился Константин, мне помогали ассистенты, контролировали процесс и все мои действия. Я не знала, получится ли у меня это проделать сейчас. Но я решила попробовать. У меня не оставалось ничего другого.

Для этого мне был нужен контакт. В лабораториях с запечатываемым меня соединяли проводами. Но сейчас приходилось рассчитывать только на прямой контакт. Телесный у нас с Вовкой и так был очень тесный, теперь оставалось заставить смотреть его мне в глаза, пока я не проверну операцию.

— Вовка, может быть, отложим это на другой раз? Сходим с тобой сначала на свидание, ты же понимаешь, что я не могу вот так сразу, — срывающимся голосом попыталась я изобразить симпатию и скромность. Я не надеялась на то, что он согласится, взывать к разуму парня было бесполезно. Но я хотела, чтобы он смотрел на меня, изучал меня, задумывался. Мне нужен был зрительный контакт. Я сама силилась не отводить от него взгляда, пытаясь заглянуть в его глаза, хоть мне и было противно. Противно чувствовать его дыхание рядом, ощущать тяжесть его тела.

Вовка на мгновенье словно задумался, и я даже решила, что он не совсем потерянный человек, что есть шанс на то, что он сейчас одумается. Я даже затаила дыхание, ожидая его ответ. Но он через пару секунд только покачал головой, улыбаясь:

— Нет, Ирка, ты же сама понимаешь, что ничего мы не можем отложить, — его лицо было перекошено, к тому же эта возня на извивающемся женском теле вызвала у него прилив возбуждения, что он продемонстрировал, опуская штаны. А я поняла одно, действовать нужно быстрее. Я снова поймала его взгляд, и уже более настойчиво начала вглядываться. Он отвлекался, пытаясь тереться об меня, я не могла сосредоточиться из-за страха и омерзения, подкатывающей к горлу тошноты.

— Сейчас я отпущу твои руки, и ты снимешь свои джинсы, — проговорил он, медленно отпуская и наблюдая за моей разумностью. Я уже понимала, что махать руками сейчас бесполезно. Это ничего не даст, кроме того, что меня снова схватят.

В дверь позвонили. Я инстинктивно дернулась, чтобы вырваться. Но ладонь накрыла мне рот, чтобы я не кричала, а Вовка шепотом прошипел:

— Черт, — он замер на мне, давая передышку и ожидая, что же будет дальше. А потом прошептал, зло ухмыляясь:

— Никого нет дома…

Я тоже ждала с надеждой. Но звонок не повторился. У меня от разочарования выступили слезы на глазах. Все будет так, как я и думала. Лизка решила дать мне выспаться, а потом, даже если вернется, а Вовка к тому моменту сделает свое грязное дело, решит, что я ее обманула, ведь парень уже предупреждал мою подругу о том, что неравнодушен ко мне. Потом, конечно, я что-то смогу сделать, но это будет потом. Он уже оставит на мне свой грязный отпечаток, внесет в мою жизнь боль и унижение.

Меня никто не спасет. Никто не поможет. Я в отчаянии схватила освободившимися руками Вовку за голову, зафиксировав ее напротив моей. Вложила в свой взгляд все свое отчаяние, всю силу, которой обладала. Парень сначала не ожидал от меня подобного действа, затем я все же нащупала контакт с его сущностью и он уже не смог отвести взгляда. А я немного сместила акцент своего внимания с глаз на межбровье парня. Я словно своей сущностью проникала в его, своим светом, который проливался из моего межбровья, прожигала запутанные линии его печати, внося свои корректировки в рисунок. Я нашла обрыв линии, отправную точку настоящей жизни этого человека, и начала сосредоточенно выжигать светом по ней темное пространство, стирая память о последних годах жизни, и двигаясь по силовой линии в обратном направлении. Парень очарованно замер, не понимая, что происходит, и где он находится. Он забыл, зачем он здесь, что он собирался сделать, для чего. То, что я делала, несколько отличалось от того, что мне приходилось делать ранее. Я накладывала рисунок, если речь шла о спейшерах. Или восстанавливала прерывистые линии, если речь шла о простых людях. Сейчас же моей задачей было как бы затемнить линии, внести туман в прошлое человека. И у меня получалось.

И в этот момент раздался сильный толчок во входную дверь. Похоже, она просто слетела с петель с одного мощного удара. А в проеме комнаты появился Арсений, который быстро оказался около нас, стянул с меня за шкирку озадаченного парня, который забыв половину своей жизни, не мог понять, что от него хотят, что он здесь делает, что за люди его окружают, и почему с ним так грубы. Он забыл меня, наше знакомство, забыл эту квартиру и то, что он когда-то в ней бывал, и теперь странным испуганным взглядом обводил окружающую обстановку. Особенно обиженный и не понимающий взгляд у него был тогда, когда ему в челюсть пришелся удар кулаком Арсения.

— За что? — последнее, что произнес Вовка. Его мозг не выдержал, взорвался от непонимания и потребовал перезагрузки. Сознание парня его покинуло, а сам он распластался на полу.

У меня же из глаз потекли слезы. Я справилась. Неужели я справилась?! И Арсений меня бы спас. Если бы у меня не получилось, то мой любимый, снесший входную дверь с петель, успел бы. Я бросилась к нему на шею, обнимая и целуя его. Я все ещё дрожала, не веря, что у нас все получилось.

— Знал же, что два дня, это слишком долго, — совершенно не шутил Арсений, крепко обнимая и целуя меня.

* * *

Но через мгновение Арсений отстранился, пытаясь заглянуть мне в глаза. Я же, наоборот, встречаться с ним взглядом не могла. Даже не знаю, что будет, если он прочтет в моих воспоминаниях все. Скрывать их сейчас у меня просто не было сил. Конечно, я должна ему все рассказать, и пусть он сам решает, нужна ли я ему такая. Но как-то непроизвольно хотелось оттянуть момент истины.

Арсений нахмурился, но не стал настаивать. Он отошел от меня, вытащив телефон и набирая чей-то номер. По разговору я поняла, что сейчас приедут спейшеры, чтобы забрать Вовку.

Но положив трубку, Арсений резко подошел ко мне, жестко рукой взял меня за подбородок, не давая отвести взгляд. Не знаю, то ли от того, что мне это доставляло боль, то ли из-за воспоминаний, которые считывал с меня как с открытой книги мужчина, из глаз потекли слезы. Но Арсений меня не выпускал, не давая мне отвернуться и избежать его проникающего взгляда. Я смотрела на него, ожидая его приговора.

Но вот он, видно, считал все, на миг освобождая меня из захвата и делая шаг в сторону Вовки, желая ещё раз соприкоснуться с ним своим кулаком, но передумал, наблюдая, что тот все еще не пришел в себя. Тут же резко притянул меня к себе так крепко, что мне стало трудно дышать. А сам очень строгим, но почему-то дрожащим голосом прошептал мне на ухо:

— Марина, я хотел, чтобы ты поняла, что приняла тогда неверное решение.

И замолчал, по-прежнему не давая мне ни капельки свободы. Я тоже молчала. Тогда он продолжил:

— Марина, я люблю тебя. Я ведь тоже дурак. Даже не подумал попробовать что-то узнать у твоего кузена или слуг. Я был слишком горд для этого. Слишком ослеплен ревностью и обидой, что ты ушла. Я злился и ждал, когда ты переродишься, чтобы у тебя все спросить. Я должен был больше доверять тебе. Должен был понять, что просто так ты бы не оставила меня, что должны была быть веская причина для твоего поступка.

И он снова замолчал, а я уже совершенно не сопротивлялась его объятиям. Я удобно устроилась у него на груди, мне не хотелось, чтобы он в чем-то винил себя:

— Арси, ты тут совершенно ни при чем. Я тоже могла бы больше доверять тебе. Найти тебя, дождаться. Больше верить в твою любовь, верить в то, что ты бы меня не оставил, что-нибудь придумал, помог бы мне со всем этим справиться.

— Нет, Марина. Кое в чем я все же был не прав. Изначально пошел у тебя на поводу, играя в благородство. Нужно было сразу же решить вопрос с твоими родными, жениться на тебе и увезти к себе. Но я рад, что ты понимаешь теперь, что приняла неверное решение. Я ни за что не оставил бы тебя. Я люблю тебя. А со всем этим мы справимся. Вместе.

Эпилог

Я так сладко потянулась, выбираться из-под одеяла не хотелось совершенно. Арсения рядом не было. Откуда-то доносился вкусный запах яичницы. Я улыбнулась. Все же откинула одеяло и отправилась на поиски любимого. Говоря на поиски, я совершенно не шучу. Совершенно одинаковые пустые комнаты находились по краю небольшого коридора. Только в спальне стояла кровать и большой шкаф, в котором висело штук десять совершенно одинаковых костюмов Арсения. Теперь-то я раскрыла его секрет — идеально выглаженный вид каждый день. Просто Арсений одевал каждый день новый костюм, а уже использованные сдавал в химчистку раз в неделю, наверное.

Свои немногочисленные вещи я пристроила в этот же шкафчик. В остальных комнатах мебели не было вообще никакой. Зачем было такую большую квартиру покупать, не понятно. Но, как объяснил мне Арсений, он рассчитывал на то, что он меня все же найдет, а когда это случиться, то я сама что-нибудь подберу по своему вкусу. И квартиру выбрал побольше, рассчитывая на пополнение нашего семейства. Вот ведь, никогда бы не подумала, когда впервые увидела свое новое начальство. И, думаю, Арсений не торопился обставлять квартиру, потому что все же не был уверен, что найдет меня. А если бы он меня не нашел, то не думаю, что он решил бы задержаться в нашем городе.

К стати, с работы я уволилась. Арсений, все еще выполняя роль моего шефа, подписал мне заявление без проблем. И на мое место устроили мою подругу Лизу. Лизка, конечно, огорчилась тому, что я съехала от нее, но не надолго. Вчера только она мне звонила и рассказывала, что познакомилась с «таким классным парнем», который работает с ней вместе. Я, конечно, тоже его знаю, и вроде бы он действительно неплохой молодой человек. Надеюсь, у них все получится.

Я же собиралась вернуться в команду Константина, но все как-то оттягивала этот момент, решив, что мне положен полноценный отпуск, во время которого я собиралась уделить время моему любимому.

Вовку в тот день увезли. Я долго не решалась спросить Арсения, что с ним теперь будет. Но не выдержала. Все же, в этой жизни он не успел мне причинить вреда. Но, зная моего любимого, догадывалась, что просто отделаться теперь у Вовки не получится. От моего вопроса Арсений нахмурился, но все же рассказал мне, что воспоминания этой жизни, что я стерла, парню восстановили. По статье проникновения в чужое жилище и нападение с причинением увечий возбудили судебное дело. Вовка все признал и даже больше. Искренне сознался во многих совершенных махинациях. Хотя я уверенна, что такая словоохотливость Вовки неспроста, без Арсения тут не обошлось. Ему дали восемь лет лишения свободы. Судья попался ему очень принципиальный.

А еще Арсений сказал, что память Вовке восстановили, конечно, но все же кое-что он забыл навсегда. Причем в следующем воплощении он тоже этого, скорее всего, помнить не будет. И так бесконечно. На свой личный учет его Арсений поставил. А это, значит, все будет выполнено точно, ведь мой любимый подходит очень принципиально к решению всех вопросов. После долгих пыток, мне пришлось приложить много сил и воображения, чтобы целовать любимого так нежно, чтобы ему все же захотелось мне рассказать, что же забыл Вовка. Так вот, наконец-то, Арсений признался, что Вовка никогда не вспомнит, как пользоваться кое-чем, чем до этого пользовался так неосмотрительно. И я согласна с любимым, такие знания Вовке ни к чему.

Я опять с первого раза не угадала кухню, заглядывая в пустое помещение. Но со второго точно попала туда, куда хотела. Арсений что-то напевал у плиты. Я подкралась к нему сзади, обнимая за талию и рассматривая, чем он меня собирался накормить:

— Арси, я думала, что это я буду встречать тебя дома, провожать тебя на работу, готовя что-нибудь вкусненькое, — попыталась изобразить я упрек. Но на самом деле я совершенно была не против закусить завтраком, который приготовил Арсений.

— Не хотел тебя будить, любимая, тем более, так утомив тебя ночью… — он хитро мне улыбнулся. А я задумалась. Последнее время я и правда что-то много сплю и устаю быстро. Неужели я беременна? Я смотрела на Арсения, а он на меня, считывая мои мысли. Он замер на мгновение, не веря, а я озвучила наши сомнения:

— Думаешь, это возможно? — Мы смотрели друг на друга, не зная, стоит ли уже радоваться или дождаться подтверждения. Дети у спейшеров появлялись очень редко, но все же такие случаи были. И я боялась поверить своему счастью. У нас могла быть настоящая семья.

Мы замяли этот разговор, молча позавтракав. Арсений был очень задумчив. Он ушел на работу, а я побежала в аптеку за тестом. Целый день он пролежал у меня в сумке, я боялась узнать результат. Думала, сделаю его, когда придет Арсений, чтобы вместе посмотреть результат. Но не вытерпела. Я счастливая выходила из ванной, когда открылась входная дверь. Арсений с огромным букетом смущенно заходил, а я бросилась к нему на шею с криком:

— Две полоски, Арси! Две полоски, — он закружил меня, потом остановил, покрывая поцелуями. А я только сейчас обратила внимание на букет. Посмотрела на любимого подозрительно. Но тот, пожимая плечами, усмехнулся:

— Я с утра еще понял. Присмотрелся к тебе внимательнее и почувствовал, что кроме твоих мыслей, слышу еще чьи-то. Мыслями это, конечно, назвать сложно, но что в тебе зародилась жизнь — это определенно точно. Я не стала сердиться на Арсения за то, что сразу мне не сказал Просто снова бросилась к нему на шею:

— Надо хоть какую-то мебель еще купить, шкафы какие-нибудь. А то пеленки, распашонки и прочее хранить негде… Как же я люблю тебя, Арси!

— И я тебя люблю, Марина!

Больше книг на сайте - Knigoed.net